Леди Бальфур из Мурино

Самой создать семью – настоящую, крепкую, любящую, чтобы всем в ней было тепло? Да, это цель верная, но согреюсь ли я сама?..

…Маршрутка покатила мимо огромного приземистого депо, выехала на извилистую Английскую улицу, потом на широкую Центральную, свернула на Вокзальную, и остановилась у метро «Девяткино».

Раньше станция называлась «Комсомольской», но либеральные сердца требовали перемен. Раньше…

Ну, много чего было раньше, в великую «эпоху застоя». Сама видела на старых фотографиях, как у входа в ленинградское метро светится красным обычная литера «М». Поклонников Цоя передёрнуло, и они изуродовали «совковую» букву, заодно поменяв её зовущий жаркий цвет на подмороженный синий.

«Знаешь, на что похоже? – фыркала баба Аня. – На… Хм… Ну, в общем… Кверху ка́ком!»

Смутно улыбаясь, я спустилась в гулкий переход – самое людное место в Мурино. Сюда сходится народ из обоих микрорайонов, спеша в метро или на электричку – и сталкивается с толпой прибывших да понаехавших. Всегда тут толкучка, с раннего утра до глубокой ночи.

Я свернула к метро, поднимаясь по широкой лестнице, и толкнула стеклянную дверь. Шум, гам, суета сует…

Иногда я стесняюсь прикладывать свою «карточку» к экранчику турникета – он тогда высвечивает не оставшуюся сумму, а сколько мне еще дней кататься от щедрот. Стыдновато. Зато экономно.

Поезд подали сразу – он подлетел, звеня и воя, сверкая окнами пустых вагонов, и разом отворил жадные двери. Я вошла, храня надменность на лице, и присела с краю диванчика.

Вообще-то, высокомерие в вагоне метро – это производное комплекса неполноценности. Всем этим девицам с силиконовыми губами и ногтями длиною в лезвие перочинного ножика унизительно ехать в гуще «пипла», а не в салоне «Майбаха» или «Бентли».

«Я не такая, я жду трамвая…»

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Гражданский проспект».

Тот же день, позже

Санкт-Петербург, площадь Конституции

Я доехала до «Техноложки», пересела и вышла на «Московской». Отсюда до «Лидер-тауэр» ровно километр по прямой, но туфли жалко, лучше доехать на такси.

И с уровня тротуара, и из окна желтой «Тойоты» с шашечками башня «Лидер» была видна просто замечательно – довольно нелепый параллелепипед торчал в гордом одиночестве, как памятник чьим-то понтам.

В Москва-Сити таких башен, по крайней мере, кучка, они там дыбятся, пародируя даунтауны штатовских мегаполисов, хотя зачем небоскрёбы златоглавой, неясно. Просто, чтобы доказать: мы тоже могём?

А уж Питеру все эти «тауэры» точно ни к чему. У города иная, имперская skyline – линия города – как у старого Лондона или Парижа. Понятно, что квартал Дефанс схоронил великолепие «прекрасной эпохи», и чёрно-белая столица Франции давно не стоит мессы. Да и китчевая «шишка» Мэри-Экс – отличное надгробие для старой, доброй Англии.

И что теперь? Настал черёд почить достоинству и славе Петербурга?

«А куда он денется? – подумалось мне. – Эпоха комиссаров ушла, вернулись времена помещиков и купцов, заводчиков и фабрикантов…»

Расплатившись, я вышла и зашагала к башне в сорок два этажа, первому зданию, что стало выше городской доминанты – Петропавловской крепости. Ну, недолго музыка играла – «веретено» газпромовского «Лахта-центра» переросло «Лидера» вдвое…

Мне даже смешно стало: гневно обличаю капитализм, а сама иду устраиваться на работу к буржуинам! А что делать? Жить-то надо…

Лифт вознёс меня на тридцать третий этаж – в удел Николая Ильича Шерера, «владельца заводов, газет, пароходов». Мнение о нём я составила, как о человеке властном и напористом. Николай Ильич прошёл огонь, воду и медные трубы «святых девяностых», но мне он больше всего напоминал не акулу бизнеса, а купца 1-й гильдии – крутого, сурового, основательного, как валун.

Честно говоря, когда я отправляла резюме в «Шерер Групп», то не ожидала продолжения после официальной отговорки «Мы вам перезвоним». Перезвонили…

…А жизнь в офисе кипела и выкипала – «манагеры» гнули спины за компами, принтеры выли дуэтом с кофе-машинами, а заполошные ассистентки бегали, разнося эспрессо – дробное стаккато их каблучков выколачивало жёсткий ритм здешних будней.

– Милочка, вы кого-то ищете? – послышался сиплый голос.

Я развернулась к пожилой даме с седыми кудряшками – Мэри Сью на пенсии – но чувствовалась в ней и некая мягкая стать. Упакованная в строгий серый костюм поверх белоснежной блузки из натурального шелка, она смотрела на меня с безупречно вежливой светской улыбкой, пальцами касаясь тонкого белого шарфика, замотавшего шею.

– Горло? – ляпнула я.

Дама вздохнула, кивая.

– Простыла… Или Эвелина заразила.

Наш нечаянный разговор был настолько прост и сердечен, что я смешалась.

– Извините, ради бога! – вырвалось у меня. – Я на собеседование.

– А-а… – завела дама. – Это как раз к Эвелине, нашему HR-менеджеру. Только эта… хитрая бацилла отлёживается дома, мёдом лечится и малиновым вареньем! – Приметив на моем лице следы разочарования, она улыбнулась. – Не переживайте, милочка, я за неё! Меня зовут Софья Александровна Берс.

– Очень приятно. Елизавета Вронская.

– Пойдёмте, Елизавета, побеседуем… Время – самый дорогой актив, не будем его разбазаривать.

Мы в ногу процокали в небольшой, но светлый кабинет. Панорамное окно в пол, стол из цельного морёного дуба, неудобные дизайнерские кресла, и картина на стене, в простенькой металлической рамке – удачная копия Писсарро, «Бульвар Монмартр ночью».

– Присаживайтесь.

Мы обе уселись одновременно, только по разные стороны антикварного стола. Софья Александровна нацепила очки и пролистала мои документы.

– Маркетинг и бизнес-аналитика… – бормотала она. – Аудит и комплаенс… Вижу, вижу… Ну-у… Опыта у вас маловато, конечно. Вы проработали где-то год, да?

– Полтора, – быстро ответила я. – Почти.

– Вижу, вижу… А как у вас с языками?

– Английский и китайский.

Софья Александровна с интересом глянула на меня поверх тонкой золочёной оправы.

– И как владеете, барышня? – спросила она на приличном мандаринском диалекте, назвав меня, вообще-то, «сяоцзе» – «милочкой».

– Свободно, цзинли,1– мой голос звучал с почтительной уверенностью.

Насчет языков я не беспокоилась – английский и китайский были мне знакомы с детства, хоть это и стало понятно далеко не сразу. А уж каким образом мне удалось выучить «инглиш» и «путунхуа»… Знать не знаю, ведать не ведаю.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и в гости зашёл молодой мужчина в стильном костюме от «Бриони» – высокий, широкоплечий, с открытой улыбкой на узком, породистом лице. Его серые, стального оттенка глаза светились озорной лукавинкой, как у мальчишки-сорванца.

– Тётя Соня, я вас приветствую! – воскликнул он, тщательно просканировав меня от ушей до щиколоток. – Здра-авствуйте, девушка… – в мужском голосе зазвучала бархатистая хрипотца. – А где Эвелина? – гость перевёл взгляд на хозяйку кабинета.

– Болеет Эвелина, – заворчала «тётя Соня», вороша бумаги.

– А-а… Ясно… – незнакомец учтиво откланялся.

Остро глянув на меня, Берс неласково усмехнулась.

– Артём Николаевич пожаловать изволил, – пропела она по-китайски, ловко соблюдая тоновый рисунок. – Хозяйский сынок и наследник. Капризен, избалован женским вниманием… Чуть не сказала: «Истинный ариец, характер нордический»! – скупо улыбнулась она, переходя на русский. – Будьте осторожны, сяоцзе, он заглядывал не ко мне…

– О! – я отмахнулась с завышенной долей самоуверенности. – В мои планы пока не входят амурные увлечения, а уж тем более – служебные романы!

– У вас чудесный выговор, милочка! А какие диалекты вы освоили?

– Пекинский, он же мандаринский, нанкинский и кантонский.

– Очень, очень хорошо! – энергично кивнула Софья Александровна. – Тогда вам прямой путь к Магде, в отдел внешних сношений. Начнёте… с младшей ассистентки. – Она понимающе усмехнулась. – Разочарованы? Не стоит. А то, что я предлагаю вам столь рядовую должность, вовсе не значит, что вас не ценят в нашей компании. Таков приказ Николая Ильича – всякий, кто хочет занять высокий пост, должен пройти весь путь наверх, с самых низов. Зато вы будете сразу приняты в штат, без испытательного срока. Можете смело рассчитывать на восемьдесят тысяч «чистыми». А там… – «цзинли» тонко улыбнулась. – Как покажете себя.

– Ну-у… ладно, – мой голос дрогнул. – Я согласна.

– Вот и отлично! – бодро заключила Берс. – Когда сможете приступить?

– Прямо с утра, Софья Александровна! – гибко поднялась я, цепляя голливудскую улыбку. – До свиданья!

– Цзай цзиень, сяоцзе…2

Пятница, 8 ноября. День

Алма-Ата, улица Гоголя

Мак-Рэшли не «раскачивался» ни единой лишней минуты. Как только «Боинг» в ливрее «Туркиш Эйрлайнз» сел в аэропорту Астаны, Джеймс задержался всего на полчаса (перекусить в дешевой ресторации, давясь кофе из автомата), и первым же рейсом вылетел в Алма-Ату.

Откровенно говоря, он не слишком верил в успех своей миссии, но торжественно поклялся самому себе выяснить, что же сталось с «маленькой мисс». И вовсе не из преданности старому лорду, не из чувства долга.

Просто Джеймса тронуло несчастье семьи Бальфур. Он видел, во что превратилась Мэри, как рано поседел Пол. О, да, им всем не принесет счастья известие о том, что их милая Лиззи не дожила до нынешних скорбных дней, но пусть хотя бы утихнет мука неизвестности!

Каково это – годами маяться, не зная даже того, жив ли твой ребенок? То винить себя в гибели дочери и внучки, то страдать из-за того, что девочка, возможно, не погибла вовсе, а живет – невыносимой сиротской жизнью, нищая, беспомощная, одна против всего холодного и жестокого мира, а семья не может ни помочь ей, ни спасти, ни уберечь!

И Мак-Рэшли храбро окунулся в омут тайн и загадок. Сгоряча, он принялся искать методом тыка, но, подостыв, стал размышлять – и действовать обдуманно.

Джеймс заглядывал в редакции газет, совался в клубы фотографов-любителей, не гнушался подходить к старичкам с древними камерами, и показывать фото Элизабет.

И вчера ему повезло. 7-го ноября, в полузабытый праздник, Мак-Рэшли всё утро провел на площади, некогда носившей имя Ленина. Там-то они и встретились, секретарь лорда Бальфура – и пожилой, осанистый мужчина, не побоявшийся надеть советские ордена. Заслуженные награды гордо сверкали на его простеньком пиджаке под распахнутой курткой, а с крепкой шеи свисал на ремне фотоаппарат «Zorki».

– Товарисч, – несмело обратился к нему Джеймс, – восможно, вам исвестен автор этого снимка?

«Товарисч» всмотрелся, и прогудел:

– Еще бы не известен! Это же моя фотография! А вы кто, вообще?

– О, рад! Очень рад! – воскликнул Мак-Рэшли, и заторопился: – Я послан, чтобы найти следы этой девочки! Ее похитили двадцать лет назад… все думали, что она погибла, и вдруг – это фото! Ваше фото с границы Казахстана и Китая! Родители девочки очень богаты, они выплатят вознаграждение… Они…

Тут орденоносец резко повел рукой, рокоча:

– Остынь, мистер! Или ты мсье? Ну, не важно… Отойдем.

Они устроились на лавке под карагачем, и старый фотограф упёр руки в колени.

– Значит, так… – веско сказал он. – Вознаграждение… Этим ты ваших папарацци прельщай, а мы за горе денег не берем. Тебя как звать-то?

– Мак-Рэшли, – быстро назвался «мистер», – Джеймс Мак-Рэшли.

– А меня Степанычем зови. Так вот, Джеймс… Ну, во-первых, это не с китайской границы, а вовсе с киргизской. Якобы беженцы из Афгана, но уж больно смуглы! Где, ты говоришь, похитили девочку?

– В Бутане! – выпалил Мак-Рэшли.

– Во-во-во! – суровым прокурорским тоном отозвался Степаныч. – Недаром они фотаться не хотели, а девочку я случайно снял, уж больно не похожа на индуску! И не просто так снял, а для газеты… – он хмыкнул, качая головой. – Вот, как чувствовал! Их там пятеро было – две женщины и трое мужчин. Девочка – шестая. Вроде как, все из афганского клана али-хель. В тот же самый день… а была середина мая… они настрочили заявы – хотели получить вид на жительство. И очень оперативно получили – видать, подмазали, кого надо – это здесь сплошь и рядом. А я… Ну, не то, чтобы следил за ними… Знаешь, такое ощущение было, что и я за них в ответе! М-да… А они, где-то в начале лета, на север подались, в Павлодар. Ага. Я уж и думать о них забыл, когда мне осенью в редакцию позвонили из тамошней газеты – коллеги мою заметку про беженцев перепечатывали. Звонят, и говорят – так, мол, и так, четверо «афганцев» переженились, купили дом на две семьи и живут-поживают, добра наживают. А пятый, самый старый, по имени Джавдет, в Россию подался вместе с девчонкой – ну, как бы внучкой… – По-стариковски пожевав губами, фотограф шлепнул по коленям. – Вот такая история, Джеймс.

– Спасибо, Степаныч! – выдохнул Мак-Рэшли.

– Да не за что, – хмыкнул его визави, и серьезно добавил: – Ищи, Джеймс! Кто ищет, тот всегда найдет.

– О, да! Да! – шептал впечатлённый секретарь.

Первая удача невероятно взбодрила его, он почти уверился, что отыщет Лиззи, и следующий этап его квеста – Павлодар…

…Расставаясь, русский и шотландец обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты. Мак-Рэшли покидал бывшую площадь Ленина стремительной поступью, полный сил и надежд, и даже внимания не обратил на подержанную, неказистую «Хонду», что преследовала его всю неделю, постоянно маяча на краю внимания.

Джеймсу было не до того – он напал на след, он бросился в погоню за прекрасным призраком, он шагал и шептал, дергая губами в улыбке:

– Лиззи, ты жива, я знаю! Лиззи, я иду за тобой, и я обязательно – слышишь? – обязательно найду тебя!

Глава 2

Понедельник, 11 ноября. Утро

Санкт-Петербург, площадь Конституции

Рано-рано утром китайский смартфон будил меня. Просыпалась я раньше – гляну, сколько мне осталось вылёживаться, и дремлю в ожидании сигнала…

«Подъём!»

И начинается будняя карусель…

Стеная и хныкая, встаю, быстренько завтракаю, собираюсь, крашусь – лёгкий макияж подчеркивал высокие скулы и глубину моих синих глаз – и топаю пешком до метро.

Асфальтированной тропой вдоль путей, мимо просыпающихся домов, мимо «Ленты» и смешного автовокзала – кассу втиснули в списанный «ЛиАЗ», осаженный на бетон и закрашенный в весёленький оранжевый цвет…

Дорога занимала минут двадцать ходу – это была моя утренняя зарядка. Да и выбора особого нет – времени и нервов в пробках потрачу больше. А так, пройдёшься – и как будто оживаешь, без того противного сонного оцепенения, которое не растворяется ни в каком кофе, даже самом крепком.

Правда, толпа в метро… Непроходимая! Утренний человечий отлив – всё Мурино рвётся в Питер, на работу или на учёбу. Лишь на «Площади Восстания» становится малолюдней. Можно даже присесть, если повезёт.

В вагоне я принципиально не доставала телефон – мало было желания выглядеть еще одной сутулой горгульей, что усердно чатится, долбясь в экранчик накладными когтями…

Я не зависела от гаджета – мне было, чем думать. И о чём. А заменять настоящую жизнь электронной копией… Ну, глупо же, верно?

На работу лучше являться пораньше – это правило я усвоила давно, еще когда устраивалась помощником администратора на четвертом курсе. Нужно иметь хотя бы небольшой резерв минут, чтобы привести себя в порядок – и посидеть в недолгом покое, прежде чем закрутиться в нервотрёпке и суете буден…

…Я приложила пропуск, кивая мордатому охраннику, поздоровалась с девчонками на ресепшене – и окунулась в гомон, писк и клацанье опенспейса, похожего на лабиринт, где все прятались в своих загородках. Опять детдомовский вариант – ноль приватности… Зато, если в понедельник кто-нибудь чихнет, к пятнице весь отдел сморкается!

Я торопливо прошла «к себе» – у меня был отдельный стол, компьютер с инвентарным номером, размашисто выведенным маркером на мониторе, и дешёвенькое кресло, гадское седалище, которое постоянно опускалось чуть ли не на уровень детского горшка.

Ассистенткам не положены отдельные кабинеты. Впрочем, и за столом меня видели редко – я чаще бегала, чем сидела. Таскала входящие с исходящими или кофе для Магды, звонила и слала по «мылу», мило улыбалась инвесторам в переговорных…

Принеси-подай.

Во включенном компе тихонько загудел вентилятор… и креслице подо мной плавно осело вниз.

«Гадская сидушка!»

Я раздраженно привстала, дергая рычажок – сиденье с лязгом подпрыгнуло, как норовистый конёк-горбунок.

«Как же мне всё это надоело…»

– Привет! – на полупрозрачную перегородку облокотилась Наташа, ассистентка из юротдела. – Укрощаешь мебель?

– Замучало уже! – пожаловалась я. – Сижу вся в напряжении, как дура какая-то! Чуть что – сразу на уровень плинтуса.

– А что ты хочешь? – понимающе улыбнулась юристка. – Кожаные кресла нам по статусу не положены… Слушай, Айвен с утра звонил, спрашивал у меня твой номер. Оч-чень ты его впечатлила этой своей идеей… с блокчейном!

– У-у-у… – завела я, изображая разочарование. – Так это не мои внешние данные его впечатлили? И не мое духовное богатство? А я-то думала…

Наташа захихикала.

– Да понравилась ты ему, понравилась! Очень даже, я же вижу. Просто он ни за что в этом не признается – скрытный до ужаса. Будет молчать, как партизан!

– Ну, ладно, – улыбнулась я, – дай ему номер… Слушай, а почему – Айвен? Вот, обязательно надо с каким-нибудь… этим… айтишным извратом! Ну, Ваня и Ваня, подумаешь…

– Да не, он нормальный парень, – вступилась Наташа. – Просто у него ник такой – Ivan. Европейцы, как начали по аудио, так только и слышно было: Айвен, да Айвен! Все и привыкли.

– А-а… Ну, ладно, прощаю, – смилостивилась я.

– Ой, моя идет! – Наташа отпрянула от моей клетки, и торопливо бросила на прощанье: – Пока-пока!

– Пока, Наташ.

Я опасливо присела, и щелкнула «мышкой». Раскладывать «Косынку» или зависать в соцсетях мне было неинтересно, лучше попрактиковаться – зря я, что ли, вечерами на курсы кодинга ходила? Уж какой из меня выйдет финтех-аналитик, не знаю, но я буду очень стараться…

Сегодня происходило что-то невероятное – десятый час уже, но пронзительный голос Магды Колицкой не сверлит мне центральную нервную, а я сижу на попе ровно.

– Ли-иза-а!

«Явилась…»

Я защелкала клавишами, пряча следы преступления, и вскочила по стойке «смирно».

– Я здесь, Магда Казимировна!

Начальница в дорогом деловом костюме и с кожаным портфелем влетела в общий зал шипящей кометой, пуская перед собой удушающую волну селективного парфюма.

– Сколько раз можно повторять, – забрюзжала она, – просто Магда!

– Да… Магда, – послушно повторила я. – М-м… Принцип «сяо»…

– Ты как будто всякий раз подчеркиваешь, что я на десять лет тебя старше!

– На девять, – внесла я поправку, и прикусила язык.

Думаю, наша взаимная неприязнь выросла и распустилась на почве ее комплекса неполноценности – Магда переживала из-за маленького роста и широкой кости. Не распухнуть в «смешарика» ей было куда трудней, чем «длинноногой дылде»…

Глянув на меня с негодованием, она резко скомандовала:

– В третью переговорную!

Я схватила планшет и придала себе ускорения.

– Ждём самого Ли Гуанчана из «Цыфэй экспортс», – пыхтела Колицкая, догоняя, – там контракт на миллионы долларов! Поняла?

– Да, Магда… А мне что делать?

– То, что у тебя лучше всего получается! – отрезала «ведущий специалист отдела внешних сношений». – Сидеть, кивать и улыбаться. Молча!

Я проглотила ее «рекомендацию». Ни слова не сказала, но сделала зарубку на памяти.

Гены ли тому виной, или детдомовское воспитание, но мои мягкость и покладистость… Как бы тут выразиться… Они были для меня чем-то вроде крема, прячущего морщинки. А так-то у меня «характер нордический, выдержанный»! Даже в секцию, помню, записалась, классе в пятом, и года три ходила – только не на художественную гимнастику или бальные танцы, а на кун-фу.

И Магдочке я еще припомню… Нет, бить не буду! И пакости заугольные – тоже не мой метод. Просто выставлю однажды счёт – за всю эту «бабовщину», за сумму мелких унижений…

…Пропустив Магду вперед, я вошла следом. В переговорной пахло дорогим табаком, кожей и большими деньгами. Ассистентки порхали, выставляя на длинный стол из красного дерева бутылочки воды премиум-класса и стандартные букетики цветов, аккуратно раскладывая контракты – рябящие простенькими горизонталями кириллицы или затейливыми вертикалями иероглифов – и фирменные блокноты.

Топча стерильный блеск карельского мрамора, я скромно присела с краю, перехватывая прямой тяжелый взгляд Шерера.

Играть «серую мышку» с этим человеком мне не хотелось – поклонилась слегка, не опуская глаз, подпустила к губам улыбку…

Николай Ильич кивнул мне запросто, как своей. Могутный, налитой здоровьем, внешне он напоминал не бизнесмена, а деревенского мужика – работящего, справного, но не простодушного, себе на уме.

К Шереру подсела Софья Александровна, и тот на неё сразу накинулся:

– А ты почему на работе? Я же сказал: лежи и лечись!

– Не лежится мне, Ильич, – еле прошептала Берс. – Температуры нет, только голос пропал… Так мне ж не петь.

– «Не петь…» – передразнил ее Шерер, и буркнул: – Уволю когда-нибудь!

Софья Александровна мягко улыбнулась, а Магда, словно контрапунктом, доложила с холодным напряжением в голосе:

– Мы готовы, Николай Ильич.

Шерер расслабленно кивнул, и тут повалили граждане КНР. В принципе, я уже привыкла к китайцам – каждый божий день туристы из Поднебесной буквально ломились в рестораны на сорок первом этаже, оккупируя скоростные лифты.

Но те, что сейчас входили в переговорную, не выглядели разболтанной и шумной экскурсией – спокойные, полные достоинства, они вежливо кланялись – как будто чувствовали за собой крепкий тыл, Великую Стену.

Обе стороны дружно представлялись, зубасто улыбались, но внимательные взгляды уже скрещивались в неслышных дуэлях. Прямо напротив Шерера воссел Ли Гуанчан, выходец из Гонконга, но не светлокожий, как все южане, а смуглый. Резкие черты его лица, словно рубленые топором, так и просились чеканным профилем на монету, а глаза с легчайшей раскосинкой то щурились, выдавая работу мысли, то ширились, словно в детском изумлении.

– Добро пожаловать! Уэлкам, так сказать… Ниньхао!

Дипломатические расшаркиванья быстро перешли в деловые обсуждения, и вот тут мне стало неуютно. Товарищ Ли говорил на изысканном кантонском наречии, а Магда плохо его разумела.

И дело вовсе не в сложности «китайской грамоты». Да, в официальном пекинском – или мандаринском – диалекте всего четыре тона, а в кантонском их девять, но суть была иной и крылась в самой лексике: Гуанчан пользовался множеством простых односложных слов, имеющих уникальное значение, но в «мандарине» они вообще не использовались!

Уверена, Магда без труда перевела бы письменный текст, а вот устную речь она понимала с пятого на десятое – и запаниковала. Я видела, как тряслись ее губы, как в глазах разрасталось тоскливое ожидание краха. Однако эта дура вместо того, чтобы отступить, перешла в наступление.

Уж на что китайцы жёсткие переговорщики, но Колицкая, в своей истеричной агрессии, вытоптала все «красные линии».

Я переглянулась с Берс, увидала ее округлившиеся глаза, и поняла, что надо действовать самой, больше просто некому.

Пару минут я колебалась, опасаясь дикой реакции Магды на свою «самодеятельность», но переговоры приняли и вовсе скверный оборот. Китайцы встревоженно шептались, а темная физиономия Ли Гуанчана затвердела, превратившись в маску, вырезанную из барбарисового дерева. Жили только глаза, выплескивая отчаяние и гнев – хозяин «Цыфэй экспортс» терял мянцзы… Терял лицо.1

Нам этого не усвоить, а у китайцев целый культ «лица», и ему тысячи лет! И тут весь смысл даже не во внутреннем самоуважении, что понятно для нас, а во внешнем одобрении.

Веками для китайца было важно, чтобы его «мянцзы» безукоризненно соответствовало общественным нормам. «Потеряешь лицо» – и станешь изгоем среди своих, утратишь статус, поддержку и связи. А Колицкая…

Нельзя, ну, нельзя было говорить, будто бы Ли отказал нам в чём-то, да еще и публично! Китайцы вообще избегают слова «нет»! Даже если они категорически не хотят иметь с вами дел, то самое резкое, что можно от них услышать, прозвучит так: «Это в принципе возможно». Или еще завуалированней: «Мы подумаем над этим…»

А уж критиковать, как Магда… И не намеком, а прямо, открыто, в лоб… Распоследнее дело.

И я встала. Уловила загнанный взгляд Гуанчана – и низко, учтиво поклонилась.

– Досточтимый Ли Сяншэн,2– шелестел мой голос, – наша ничтожная компания приносит вам глубочайшие извинения за неподобающий прием. Остаюсь в робкой надежде, что скромный чифань в вашу честь скрасит полдень, наполненный благими деяниями!