Полная версия:
Леди Бальфур из Мурино
Валерий Большаков
Леди Бальфур из Мурино
Глава 1
ПРОЛОГ
Пятница, 25 октября 2024 года. День
Западная Шотландия, Аргайл
Старинный замок вырастал постепенно – показавшись над возвышенностью, прикрылся дубравой, но вот и роща отошла за поворот… А замок как будто стеснялся своих замшелых стен из грубо тёсанного камня, грузных башен с нахлобученными колпаками кровель.
Не возносясь на вершину, он скромно ютился в узкой долинке – высокие холмы сгрудились вокруг, оберегая покой некогда гордой крепости, а хмурое небо заботливо прятало ее, нависая над щербатыми зубцами и острыми шпилями.
Но всё же картину, что открывалась любому гостю, подъезжавшему к родовому гнезду Бальфуров, нельзя было назвать унылой и безрадостной. Даже сейчас, когда дымчато-серые тучи заволокли ясную высь, пологие склоны холмов жарко горели прощальными красками осени – глубокой желтизной да царственным багрянцем. Лишь густые заросли можжевельника упрямо зеленели, не поддаваясь угрозам зимы.
Старый лорд Бальфур усмехнулся своим мыслям, покачиваясь на заднем сиденье «Роллс-Ройса» и глядя вперёд, за ветровое стекло, краплёное моросью. И машина стара – верному «Фантому» больше полувека… И сам он очень стар – полуживая окаменелость… А замок…
Замок утратил живую душу, как только под его сводами затих детский смех. Хрустальный, заливистый смех Лиззи…
Лорд крепко, до боли в побелевших костяшках, сжал серебряный набалдашник трости. Стянул в нитку тонкие губы и сузил глаза. Надежда…
Вчера в его никчёмной, пустопорожней жизни забрезжила надежда. Слабенькая, почти нереальная, она трепетала в душе робким, угасающим огоньком.
А вдруг – правда?..
«Тогда… – волнуясь, Бальфур облизал пересохшие губы. – Тогда – счастье! Но нет, нет, – седые брови беспокойно сошлись, – не очаровывайся, мерзкий старикашка!»
Внезапно обессилев, он откинулся на пухлые кожаные подушки сиденья. Да… Еще одного отчаяния его дряблое сердце не переживёт…
Под колёсами прогудел горбатый каменный мост, лет семьсот назад скрепивший берега шумливой речушки, и лимузин въехал в распахнутые ворота, обвисавшие на чудовищных пудовых петлях.
Внутренний двор замка, выложенный неровными плитами, помнившими цокот копыт рыцарских коней, был тесен и сумрачен, походя на колодец. Справа застила свет капелла, сквозя витражами в круглых окнах-розетках, а слева нависал и вовсе громадный донжон, приткнувшийся к хозяйской усадьбе. Вот только двухэтажный дом с островерхой крышей сам казался жалкой пристройкой к главной башне…
Шофер плавно вырулил к лестнице, которую стерегли два мраморных льва, и притормозил.
– Я сам, – заворочался пассажир, отпирая дверцу. – Свободен, Годфри.
– Да, милорд.
Стараясь не кряхтеть, Бальфур вылез из автомобиля и поднялся к массивным входным дверям, обитым позеленевшими полосами бронзы. Он шагал, почти не опираясь на трость – волнение и нетерпеливое ожидание как будто несли его.
Навстречу зашаркал дворецкий. Сухой, сутулый, в чем только душа держится, но и на старости лет в его дребезжащем голосе позванивала непререкаемая сталь.
– Альберт, – обронил лорд мимоходом, – найди, пожалуйста, мистера Мак-Рэшли. Скажешь, что я жду его в каминной.
– Да, сэр, – почтительно поклонился Альберт Мун. – Будет исполнено, сэр…
Кивнув, Бальфур поднялся в обширную комнату, чей низкий потолок держался на тяжелых дубовых балках. В громадном камине пылал огонь, жадно окручивая чернеющие поленья – и отгоняя осеннюю промозглость.
– О-хо-хо… – лорд с удовольствием занял деревянное кресло, свое любимое, в стиле Тюдоров.
На таком седалище не особенно развалишься, давая отдых больной спине, но сухое тепло, наплывающее от очага, искупало неудобство. Любят старики греться…
Положив руки на подлокотники, Бальфур бездумно смотрел, как пляшет, как корчится трескучее пламя, однако визгливый голос Дороти нарушил его недолгий ретрит.
– Эдвард!
Лорд поморщился, но ответил без брюзжанья:
– Да, дорогая?
– Нам надо обсудить поведение Мэри. Она продолжает вести себя, как непристойная, распутная женщина!
Леди Бальфур, усохшая и сморщенная, словно мумия, но по-прежнему державшая спину прямой, уверенно прошла к камину, шурша тяжёлой тканью цвета «холодный беж».
– Я занят, Дороти! – сказал Эдвард, сдерживая тяжкое, застарелое раздражение.
– Чем же, дорогой? – приторная сладость в голосе супруги мешалась с обильной порцией яда.
– Я жду Джеймса! И нам предстоит серьезный разговор.
– Ах, серьезный… – леди Бальфур выдавила мертвенную улыбку. – По-твоему, то, как неприлично ведёт себя Мэри, позоря нашего сына, пороча честь нашего рода…
– Прекрати! – резко оборвал её лорд.
– Прекратить? – Дороти надменно вздёрнула подбородок. – Мэри пьёт! Мэри балуется наркотиками! Мэри…
– Замолчи! – рявкнул Эдвард, выведенный из терпения. – Мэри потеряла ребёнка! Дважды потеряла! Или ты думаешь, что тот выкидыш, десять лет тому назад, прибавил ей сил и радости жизни? Мэри больше не может иметь детей!
– Это еще не основание для непотребств! – леди Бальфур держалась, как суровый инквизитор.
Шумно вдохнув, лорд медленно вымолвил:
– С Мэри и Полом я сам поговорю. Уходи.
Блеснув глазами, словно лезвием полоснув, Дороти молча удалилась. Эдвард освобождённо повёл головой, затылком упираясь в розу, вырезанную на высокой спинке. Эта глупая, дурацкая, идиотская война… Со своими же! С самыми родными и близкими!
– О, мой бог… – прошептал он. – Как же мне всё это надоело…
Бальфур пригорюнился.
В замке полно места. Вон, верхний этаж пустует, и в мансарде никто не живет. А донжон? Да там на каждом ярусе по две таких гостиных поместится! Но нет, Дороти таки выжила Мэри…
Тяжко вздохнув, лорд всё же усмехнулся. Он – жалкая тряпка, а вот Пол… Дороти до последней минуты надеялась, что сын останется с нею, но тот ледяным тоном посоветовал матери не быть «кичливой старухой» – и ушёл вместе с женой…
– Сэр? – послышался голос Джеймса.
Встрепенувшись, Бальфур оглянулся – на пороге маячили Мак-Рэшли и Мун.
– Заходите! – громко сказал он. – Оба!
Секретарь вошел первым и, слегка поклонившись, присел на предложенное кресло. Дворецкий просеменил следом.
– Джеймс, – сказал старый лорд с чувством, – ты здесь совсем недавно, однако у меня было время убедиться, что тебе можно доверять и… – он неопределённо покрутил кистью. – Ладно, обойдёмся без предисловий. Я расскажу тебе одну печальную… очень печальную историю. Ровно двадцать четыре года назад…
– …Двадцать три, сэр, – прошелестел голос дворецкого.
– Да, Альберт, двадцать три, – мягко улыбнулся Бальфур. – Тогда, в предпоследний день октября, у Пола и Мэри родилась дочь… Её крестили в нашей капелле и дали имя Элизабет. Она росла здесь, в своих покоях, орала, требуя молока и любви… Здесь она поползла, шлёпая ладошками, сделала первый шаг, побежала! Шалила, смеялась… Ох…
Альберт тоскливо вздохнул.
– А когда Лиз исполнилось пять годиков… – лорд нахмурился, и в очерке его губ проступила жёсткость. – Мне вздумалось отправиться в путешествие. Вчетвером – с сыном, невесткой и внучкой. Мы проехали пол Европы, а в Риме сели на самолет до Бомбея… Впрочем, нашей целью была не Индия, а таинственный Бутан. И мы попали-таки в пределы этого гималайского королевства… Изумлялись высочайшим горам, гостили в крепостях-дзонгах…
Он смолк, уставившись на огонь, что шатался в закопченном зеве камина. Минуту спустя лорд разлепил губы:
– А потом была прогулка… Экскурсия в джунгли. Ах, как улыбался Пол, как смеялась Мэри… А как радовалась Лиззи! И вдруг всё смешалось! На нас напали туземцы, настоящие разбойники! Они ворвались в лагерь на слонах… – Взгляд Бальфура застыл. – Винтовки грохочут, серые великаны трубят, Мэри кричит… Хаос. Нашего сопровождающего ранили в руку, а Лиззи… Девочку похитили. И с тех пор мы ничего не знаем о ней. Даже то, жива ли она! Несколько месяцев лихорадочных поисков ничего не дали. Абсолютно ничего! Мы подняли на ноги индийскую полицию, Пол выезжал в лагеря тибетских беженцев, я подключил Интерпол и даже ребят из МИ-6… Бесполезно! И вот… – он напрягся, пережидая волнение. – Буквально вчера мои люди передали мне эту фотографию… – достав снимок из кармана, Эдвард передал его Муну.
Тот глянул – и чуть не выронил фото.
– Она! – залопотал дворецкий. – Маленькая мисс!
– Хорошенькая… – пробормотал Мак-Рэшли, разглядывая лицо черноволосой, синеглазой девочки. – А когда была сделана фотография? И где?
– Вот! – выставил палец лорд. – Элизабет попала в кадр где-то… через шесть или восемь месяцев после своего исчезновения. Полагаю, в две тысячи седьмом. Группу беженцев задержали на границе Казахстана с Китаем… М-м… Возможно, что это и не беженцы были, а мигранты… Не знаю. Просто в том же месте, и в то же самое время находился фотограф из города… – он нервно порылся в кармане, доставая блокнот. Полистал и выговорил: – Город Аламата… Нет! Ал-ма… Ата. Да, Алма-Ата! И это пока всё, что мне известно, Джеймс. Но ведь след! Понимаете? Впервые за все эти годы я вышел на след! Вот только пройти по нему мне не суждено.
– Понимаю, сэр… – негромко сказал Мак-Рэшли, склоняя голову. – Вы хотите, чтобы по следу прошел я?
– Да! – выдохнул Эдвард Бальфур.
Затаив дыхание, он следил за выражением лица своего секретаря. А тот подумал – и улыбнулся.
– Хорошо, сэр! Я готов.
Там же, позже
Альберт Мун покинул каминную, лучась и сияя. Пускай той фотографии шестнадцать лет! Главное, что маленькая мисс Бальфур не погибла тогда. Прошло полгода после похищения, а она жива и здорова. Ну, да, в этом… как его… Казакстане, так что ж? Всё ж таки бывшая окраина Советского Союза, сверхдержавы! Значит, тамошние казаки куда цивилизованней полудиких азиатов, бессовестных и бессердечных варваров, крадущих малышек…
– Ах, только бы… – шептал он, не договаривая. – Только бы…
Подобрав оставленную метёлку, он отворил узкую дверь в чулан – и сильно удивился. Там горел свет, заливая стеллажи, на которых теснились бутыли с моющими средствами.
– Неужели я забыл выключить лампочку? – пробормотал дворецкий. – Не-ет… Быть такого не может!
Устроив метёлку в углу, он нагнулся и поднял тонкий батистовый платочек. Новенький, с монограммой леди Бальфур, надушенный… Задумчиво пожевав губами, Альберт принюхался. Да, пахнет «Шанелью № 5», любимым парфюмом леди…
– И что ей здесь делать? – проворчал он, задирая выгоревшие, белёсые брови.
В этот самый момент послышался голос лорда – слегка приглушённый, но ясный, он доходил через продушины, заделанные бронзовыми решетками.
– Послезавтра, Джеймс, вылетаешь в Стамбул. Там пересядешь на самолёт до… Ас-та-на. А уже оттуда доберёшься до… м-м…
– Алма-Ата, – подсказал Мак-Рэшли. – Не беспокойтесь, сэр, я всё сделаю, как надо!
Дворецкий только головой покачал, взглядывая на продушины, где колыхалась серая паутина. Как хорошо слышно…
Опустив глаза на платочек, он отвердел лицом.
Суббота, 26 октября. Полдень
Глазго, Бьюкенен-стрит
Иногда выпадают дни, когда достоинство и знатность лучше спрятать под мешковатым свитером цвета овсянки и потертыми джинсами. Дороти позволила себе даже бейсболку, обжавшую её гладкое каре стального оттенка, зато «леди Бальфур» полностью растворилась в толпе, обратившись сухощавой простолюдинкой, одной из местных клуш-домохозяек, крикливых и недалёких.
Толкнув дверь индийского ресторанчика, она вошла, криво усмехнувшись – Франсуа по-прежнему любит всю эту дешёвую азиатчину. Тяжёлые, причудливые ароматы липли и обволакивали, да так, что в носу свербило, а гортанные выкрики смуглых поваров наводили на память о восточном базаре.
Узнав мужчину за дальним столиком, Дороти решительно двинулась к нему. За минувшие годы Франсуа Перрен изменился мало, и выглядел по-прежнему, как герой нуарного кино – резкие черты лица, волевой подбородок и глаза цвета арктического льда. Разве что заматерел, а идеальный пробор подпорчен сединой. Впрочем, можно же и по-иному глянуть, как на «благородную проседь»…
– Бон жур, – буркнула леди Бальфур, приседая на стул.
– Бон жур, Доротея, – лениво откликнулся Франсуа, не обременённый куртуазностью. Он даже не встал, приветствуя даму.
– Вчера ты мне надолго испортил настроение, – сухо сказала Дороти. – Я узнала, что зря потратила деньги – Элизабет похитили, но она осталась в живых! Может, объяснишь?
Взгляд Перрена потемнел.
– Легко, – молвил он прохладным голосом. – Твоя недоработка, Доротея.
– Что-о?!
– Тише, тише… – процедил Франсуа, и ухмыльнулся, добавив издевательским тоном: – Девчонку спасла любовь! – он тут же вскинул ладонь, как будто отражая гнев соседки. – Не кипятись! Лучше вспомни, кто был няней Бетти. Забыла? Её звали Аяна! Женщина из племени кхампа – того самого, что похитило Элизабет!
– Да причем тут это? – яростно зашипела Дороти. – Я наняла тамошних дикарей потому, что никто лучше них не знал гор! И заплатила им золотом! Через тебя!
Короткая судорога передёрнула губы Перрена.
– Я передал твоё золото, Доротея, – глухо выдавил он. – Но ты не учла одной малости – человеческой привязанности. Аяна не просто нянчила свою воспитанницу, она любила её! И захотела по-своему, по-варварски уберечь девочку от злых демонов. Няня наколола ей тату, вот здесь, – Франсуа хлопнул себя по левому плечу, – под мышкой! – Помолчав, поиграв желваками, он продолжил, выговаривая раздельно и чуть агрессивно: – Я был там, Доротея, и всё видел. Главарь уже вынул свой кривой кукри, острый, как бритва, и тут он увидел татушку… Всё! Эти свирепые горцы, эти отморозки в своих дурацких шляпах, посовещались и дружно сказали мне: «Нет!» Они не станут убивать «свою», а заберут к себе. Можешь мне не верить, но я попытался лично пристрелить Элизабет!
– И что? – вытолкнула леди Бальфур.
– И ничего! – с ожесточением обронил Перрен. – Кхампа, все разом, нацелили на меня свои чудовищные «карамультуки». Даже одна выпущенная пуля оставила бы во мне дыру, куда можно просунуть кулак! А мне моя тушка, ты уж извини, дороже всего на свете.
Зависла вакуумная тишина. Даже шум с кухни не доносился.
– Ты должен исправить свою давнюю ошибку, – проскрежетала Дороти. – Мой дурак отправляет секретаря на поиски его ненаглядной Лиззи. Секретаря зовут Джеймс Мак-Рэшли. Вот фото… – Брошенным козырём лёг снимок – открытое, мужественное лицо, ироничная улыбка, внимательные глаза. – Вылетишь с ним в одном самолете, билет я заказала… Деньги переведу сегодня же.
Удовлетворенно кивнув, Франсуа уточнил с деловитостью клерка:
– Убить?
– Нет! Проследишь за ним, а Джеймс пусть ищет. Если он убедится, что Элизабет давно на том свете, не трогай его. А вот, если он ее найдет, живую и невредимую… Вот тогда уберешь обоих! Ясно?
– Куда уж яснее… – проворчал Перрен, щурясь. – Доротея, ты так боишься, что явится наследница миллионов?
– Я боюсь, – отчеканила леди Бальфур, – что эта безродная дрянь унаследует титул! И пэрство! – Она презрительно усмехнулась. – Тебе не понять, что значит чистота крови!
– Да куда уж нам! – фыркнул Франсуа, подзывая официанта. – Я угощаю, Доротея! Курочка тикка масала ждёт нас! – заметив, как женщина поджала губы, он добавил вполголоса: – Да не волнуйся ты! За мной должок, так что… Довершу начатое. И зачищу по полной!
Глава 1.
Среда, 30 октября. Утро
Мурино, улица Шоссе в Лаврики
Шёл чисто питерский дождь – мельчайшая, противная морось сеялась с небес, но редко кто во дворе раскрывал над собой зонтик. Зачем? Достаточно накинуть капюшон…
Я отворила балконное окно, и выставила руку. Холодные иголочки покалывали ладонь, но намочить, так, чтобы скатывались капли, не имели сил. Потрёшь ладони, а те даже не повлажнели толком.
Усмехнувшись, я засмотрелась на дальние дома – они вставали за путями, за редкой лесополосой и длинным рядом гаражей, расписанных граффити, за широким травянистым лугом – зоной отчуждения ЛЭП. Луг вытягивался в обе стороны, пока его хватал взгляд, но провода, обвисавшие между решетчатыми мачтами, всё портили.
Загудела, прокатываясь мимо, электричка. Поезда всегда гудели именно здесь, напротив моего дома, но не нарочно – просто железнодорожный переезд был совсем рядом, вот и неслись низкие гулкие зовы.
Я прищурилась, вглядываясь в серую дымку измороси. Дома на той стороне выходили на недостроенный проспект Авиаторов Балтики. Ничего, достроят. Первый дом уже складывался из серого бетона, как из кирпичиков лего. Желтые, вытянутые скелетики подъёмных кранов ворочались днём и ночью.
На той стороне – Западное Мурино. Мечта урбаниста – асфальт, высотки, перекрестки… Зелень там как будто под запретом. Нет, кое где деревца попадаются, но все чахлые, одичалые, хилые. Да и зачем истинному горожанину этакий деконструктив? Растут как попало, ещё и мусорят в листопад…
Услыхав детский гомон, я сразу оживилась и выглянула. Прямо напротив дома, занимая сросток кубических объёмов, жил-был детский сад. Позавтракавшая малышня выскочила тратить свою неуёмную энергию…
Малолетки не ходили, а бегали вприпрыжку, не вели чинных бесед, а вопили и смеялись – толстая воспитательница, неподвижная, как снежная баба, была лишней на этом празднике жизни.
Я оттянула рукав кофточки, и часики сверкнули золотыми стрелками. Пора. Мне даже удалось вильнуть глазами, перешагивая порог – смотреть на черную железную лестницу, на аварийный люк вверху, на люк внизу не хотелось совершенно. Всё это уродское оборудование портило настроение с самого новоселья.
«Для твоей же безопасности, детка! Мало ли… Вдруг пожар? А тут – запасный выход!»
Ага… Ну, и к чему тогда стальная дверь в студию, да еще на два замка, если любой отморозок может спокойно спуститься на балкон или подняться на него? Гуляючи!
«Мой дом – моя крепость. Вход свободный…»
– Дурдом, – буркнула я, ожесточенно запирая дверь балконную.
А смысл? Выдавить стекло – не проблема…
«Чего разбрюзжалась, как старая тётка?»
Быстро переодеваясь, я на бегу улыбнулась нервным думкам. Словно и не я здесь отплясывала, когда выдали ключи! Господи, сколько радости было…
Мне даже кажется, что обычный человек не в состоянии понять, какое же это счастье – иметь свой угол! Пусть даже маленькую, тесную студию! А я помню, как искала в детдоме хоть какое-то укрытие – и не находила.
Мы всегда, постоянно были вместе! Вместе ели, играли, учились. В одной спальне ночевали. В кино – строем, на прогулку – всей толпой.
Я зубрила математику, заткнув уши пальцами. Мечтала, прячась на задворках детдома, в буйных зарослях малины.
А когда мне исполнилось восемнадцать…
Наша директриса, милейшая баба Аня, сияя пуще олимпийской медали, вручила мне ключи. О-о-о…
С каким же трепетом я поднималась на десятый этаж обычной высотки… До чего ж колотилось сердце перед запертой дверью…
Ключ повернулся с усилием, масляно скрежеща, и я вошла. И аккуратно прикрыла дверь за собой. Заперла.
И погрузилась в тишину… Полную, вакуумную тишину…
Я была одна. Наконец-то одна!
Могла принять душ – и выйти голой! Да что угодно могла! Ибо впервые в своей жизни обрела личное пространство…
…Сбросив тапки, я обула туфли-лодочки. Это означало, помимо всего прочего, что пешком до метро не пойду точно. Полчаса по асфальту на каблуках? Ну уж, нет уж!
Тонкие «шпильки» нужны для того, чтобы независимо щёлкать по мраморным полам бизнес-центра, ибо человека встречают – и провожают! – по одёжке. И по обувке. «А женщина тоже человек…»
Я насмешливо фыркнула, вторя лёгким мыслям. Гардеробной у меня не было, даже шкафа не стояло… Что кардинально решало проблему выбора – на мне отлично сидел графитовый брючный костюм безупречного кроя, пусть и «Made in China». Купила его с первой премии, и ношу до сих пор. А больше мне носить нечего.
«Бедная Лиза…»
Баба Аня посмеивалась только. «Не заморачивайся, – говорит, – ты у нас высокая, стройная, ноги от ушей. Да тебя хоть в грязном мешке из-под картошки на подиум выведи – хлопать будут до одурения!»
И мне даже в голову не приходило спорить с нею, ибо директриса истину глаголила…
На плечи я накинула кашемировое пальто цвета слоновой кости – вещь дорогую, но статусную. И теплую. Можно весь ноябрь проходить. Да и декабрь с январём, если свитер под низ надеть…
Всё, резерв времени исчерпан! Быстро процокав в коридор, я заперла дверь на четыре оборота, и выскочила к лифтам. Вообще-то, мне нравится спускаться по ступеням, но когда цейтнот…
Дверцы разъехались, шурша. Я впорхнула в кабину и мимолетно поздоровалась с соседом откуда-то сверху, мужичком не первой молодости, что тужился втянуть живот.
«Увы, скуф, попытка не засчитана!»
Отвернулась, и стала следить за красными цифрами на табло – они таяли в «обратном отсчете». 10… 9… 8… 7…
Сказать, что я привыкла к пристальному вниманию сильного пола, нельзя. Мне бывает приятно восхищение мужчины, но гораздо чаще я улавливаю трусливое вожделение. Да и не в этом же дело. Просто моя девичья шальная дурь слишком рано заместилась умом и сообразительностью.
Ах, сколько их, глупеньких бабочек-очаровашек, летело на огонь пленительных страстей – и обжигало крылышки! Мечтали о принце на белом «Мерседесе», а получали спесивого хама. И жарились долгие годы «у быта на его сковороде»…
Может, и впрямь, женщине достаточно быть красавицей, чтобы исполнить свое предназначение, а вот стать умницей – лишняя опция?
«А в чем мое предназначение? – мелькнуло в голове. – Родить ребенка? Или – чего уж там! – двоих-троих? И стать тенью для мужа? Удобным фоном, на котором тот будет блистать – в полной уверенности, что порядок в квартире наводится сам собой? Грязные рубашки сами стираются, гладятся и вешаются на плечики… Обеды и ужины готовятся по щучьему велению, а горы грязной посуды отмывают домашние эльфы… Спасибо, не надо мне такого счастья!»
Я покинула парадное, стараясь не слишком крутить попой, и свернула за угол. Еще один бонус моего ПМЖ – остановка рядом.
Здесь ходят маршрутки под 563-м номером – обычные автобусики, вроде старого «ПАЗа». В часы пик, утром и вечером, маршрутки еле тащатся в пробках – пешком быстрее доберешься – но днем челночат исправно: только одна отъедет, уже другая подъезжает.
Мне пришло на ум, что Восточное Мурино, хоть и выглядит не таким ухоженным, как Западное, всё же чуточку человечнее, что ли, душевней. Тут протекает мутная Охта, зеленеют два парка, вызванивают колокола старинной церкви, а у подножия стеклянно-бетонных призм в тридцать этажей теснится «частный сектор» – избы и коттеджи вразброс.
Правда, вид с остановки открывался на «троечку». Левее высятся многоэтажки, размалёванные жуткими гигантскими ромашками, а прямо передо мной распахивался пустырь – запущенный, заросший бурьяном, ивняком и березками-прутиками. Он так и тянется до самой Охты, прибиваясь к роще вдоль реки, а на том берегу глыбятся дома Нового Девяткино.
– Мама, мама! – запищала девочка в очереди, дергая за руку полную, заторможенную женщину в расстёгнутом пуховике. – Автобус идет!
– Вижу… – отстранённо проговорила мать.
Маршрутка подъехала, лихо притираясь шинами к поребрику. Как всегда… Пол-автобуса деревенских, из Лавриков.
Я поднялась в грязноватый салон и сунула смуглому, чернявому водителю «карточку» – так питерские называют проездной. Валидатор сыто пикнул, и я села у окна. Поехали…
Странно, но внутри никакого волненья. У меня сегодня собеседование, а я совершенно спокойна и даже рассеяна. То воспаряю до философических вершин, то остаюсь в нашем «подлунном земноводном мире». А порой как будто пролистываю семейный альбом…
Мои губы дрогнули, но усмешка вышла кривой.
Мне нечего листать – и это самое горькое в жизни. Если мои родители живы, и я увижу их, то вряд ли узнаю. Они для меня как бы бесплотны. Вертятся в голове расплывчатые, сновидные образы, но лица не сохранились в памяти. Помню только, что мама звала папу «Павлом», а меня – «Лизой». Так и записали в паспорте: «Елизавета Павловна Вронская». Фамилию мне баба Аня дала, она просто обожает Толстого…
Вот так и живу…
Убогая.
А сироты всегда ущербны. Ведь они лишены и семьи, и любви, и ласки, и домашнего уюта, и самого дома. Не жилища, нет, а убежища. Приюта, где тебя всегда поймут, поддержат, отдадут всё – и никогда, ни за что не предадут.
Да, детдомовским положена жилплощадь, и я её получила. Спасибо бабе Ане – выбила. А сколько слёз выплакано, сколько тоски изведано… Как утолишь печали?
