Медовые Проклятья: Тени на Бурбон-стрит

И она уже не принадлежала только Роуэн.

Она была голодна вместе с ней.

Тропой Ликорисов

Ночь во Французском квартале висела тяжёлая, как пропитанный ромом бархат. «Le Revenant» уже закрылся, но запахи кухни всё ещё сочились из задней двери – жареные раки, мисо, острый соус, который Кай Такаши готовил так, будто резал не овощи, а собственные воспоминания.

Роуэн сидела на ступеньках чёрного входа, привалившись спиной к кирпичной стене, покрытой плесенью и граффити. Воздух вокруг неё дрожал – тени тянулись к ней, как голодные коты, и она отталкивала их, но они возвращались, лизали кожу, шептали. Голод внутри был хуже. Он грыз рёбра, требовал крови или плоти. Она сжимала колени, пытаясь не дрожать.

Из двери вышел он.

Сначала она увидела руки – сплошные рукава чёрной и красной туши: драконы, обвивающие карпов, хризантемы, распускающиеся в черепа, и на внутренних сторонах предплечий – тонкие, паучьи линии красных лилий, будто кровь, просочившаяся сквозь кожу. Рукава поварской рубашки были закатаны до локтей, на пальцах – серебряные кольца, в брови – тонкий стержень пирсинга, в носу – септум, в нижней губе – маленький серебряный шарик. Чёрные волосы прилипли к вискам от пара кухни. Глаза – узкие, почти чёрные, но в них горело что-то древнее, как фонарики Обон.

Кай Такаши. Повар, который появился в баре полтора года назад и почти не разговаривал, пока не ставил перед ней тарелку. «Ешь», – говорил он тогда, и голос у него был низкий, с лёгким акцентом, будто слова приходилось вытаскивать из глубокого колодца.

Он остановился, увидев цветы.

В трещине асфальта, там, где вчерашний дождь оставил грязь, торчали они – higanbana. Красные паутинные лилии, тонкие, как пальцы утопленниц, расцветшие после урагана. В Новом Орлеане их звали «hurricane lilies». Здесь они цвели всегда не вовремя. И сейчас они вели тропу – узкую, кровавую, от трещины в асфальте через переулок к старой стене, где кирпич крошился, как старая кожа.

Кай присел на корточки. Татуировки на его руках шевельнулись, когда он протянул пальцы и коснулся лепестка. Не сорвал – просто коснулся, будто здоровался с призраком.

– Цветок с твоих татуировок. Что он значит? – Тихо спросила Роуэн. Голос у неё был хриплый. Голод делал его таким.

Он кивнул, не глядя на неё.

– Higanbana. Цветок того берега. – Он помолчал, будто решал, стоит ли продолжать. Потом продолжил, и слова полились медленно, как кровь из старой раны. – В старой легенде… были два стража. Манжу и Сака. Боги поручили одному охранять цветы, другому – листья. Они никогда не должны были пересекаться. Слишком разные. Слишком опасные друг для друга.

На губах промелькнула едва заметная улыбка.

– Они всё равно встретились. И этого оказалось достаточно.

Ветер прошёлся по переулку.

– Теперь, когда распускаются цветы, листьев нет. Когда появляются листья – цветы уже опали. Они ищут друг друга каждый год. И каждый год опаздывают. У нас говорят: если идёшь тропой ликорисов, ты уже кого-то потерял.

Он поднял взгляд. В свете тусклого фонаря над дверью его лицо казалось вырезанным из дерева – красивое, жёсткое, с тонким шрамом на скуле, который она раньше не замечала.

– Я знал девушку, – сказал он вдруг, почти шёпотом. – Мы хотели быть вместе. Но наши семьи… были против. Отец сказал, что я не то дерево. Что она – не тот сад.

Он едва заметно усмехнулся.

– Я пытался доказать. Работал. Молчал. Но в итоге… цветы расцвели здесь. А там, далеко, листья всё ещё ждут. И никогда не увидят.

Он провёл большим пальцем по своей татуировке – по красной лилии на запястье. Чернила будто ожили под его кожей, и Роуэн вдруг увидела тропу ликорисов не только в переулке, но и на нём: красные линии, ведущие от запястий вверх по рукам, через грудь (и она была уверена, что под рубашкой там большая сцена Манжу и Сака), и дальше – в места, куда она никогда не заглядывала. Тропа боли. Тропа разлуки.

Роуэн почувствовала, как голод внутри неё на миг отступил – не утолённый, а просто… узнанный. Она смотрела на него: на потёки пота по шее, на пирсинг, блестящий в полумраке, на руки, которые могли резать кости одним движением и при этом касаться цветка так осторожно, будто боялись сломать.

– Почему ты мне это рассказываешь? – спросила она.

Кай встал. Вытер руки о фартук, оставив на чёрной ткани бледный след муки.

– Потому что ты тоже выглядишь так, будто цветёшь не в то время, Рябина. – Он чуть улыбнулся, и улыбка была грустной, как осенний дождь. – И потому что иногда… даже если листья и цветы никогда не встретятся, кто-то должен хотя бы назвать это по имени.

Он сунул руку в карман, а затем протянул ей – не помогая встать, а просто предлагая. На ладони у него лежал ещё тёплый онигири, завёрнутый в салфетку, с кусочком краба внутри. Её любимый.

– Ешь, – сказал он, как всегда. – Ветер тебя унесёт.

Роуэн взяла рис. Пальцы их соприкоснулись. Кожа у него была горячая, как кухонный нож, только что вынутый из огня. На мгновение воздух дрогнул между ними. Слабый отблеск фонаря заиграл на мокром асфальте.

Потом ветер вернулся.

Красные лилии шептали о потерях.

Но никто не слышал их крик.

Веточка Бузины

Солнце уже садилось за надгробия кладбища Сент-Луис, окрашивая белый мрамор в цвет старой крови. Процессия была жалкой – всего несколько человек, в основном случайные завсегдатаи «Le Revenant», которые пришли из любопытства или потому что не знали, куда ещё деть вечер. Гроб опустили быстро, без лишних слов. Священник пробормотал что-то на латыни и ушёл первым.

Теодор Сент-Клер стоял, скрестив руки, и тихо ныл, переминаясь с ноги на ногу:

– Чего мы тут забыли? Я его вообще не знал.

Роуэн повернулась к нему, глаза её были тёмные, как тени, которые она иногда не могла удержать.

– Прояви уважение. Хоть раз.

Тео фыркнул, но голос понизил:

– То, что он часто ошивался у тебя в баре, не значит, что он был тебе другом. Или нам. Или… подожди, ты с ним спала?!

Роуэн закатила глаза:

– Ты идиот, Тео.

Кристиан, стоявший между ними, не шевельнулся. Только губы чуть дрогнули – почти улыбка.

– Мы тут по делу, – сказал он спокойно, как будто читал молитву.

На похоронах было мало людей. Почти никто не знал этого парня хорошо. Полгода назад он появился в «Le Revenant» – тихий, бледный, всегда в одном и том же углу. Сидел часами, пил медленно, ни с кем не заговаривал. Роуэн как-то, наливая ему очередную порцию виски, спросила:

– Ты кого-то ждёшь?

Он поднял глаза – серые, почти прозрачные – и хитро улыбнулся, впервые за всё время:

– Вампиров.

Прошло ещё пару месяцев. Он приходил каждую ночь. А потом резко пропал. Через три дня его нашли в канаве за Мариньи – тело скрюченное, кожа белая, как пергамент. Говорили – передоз. Но слухи разошлись другие: кто-то высосал его досуха. Возможно, просто слухи, но Кристиан относился к такому серьёзно. Слишком серьёзно, как считал Тео.

Когда кладбище опустело и среди надгробий остались только они трое, Кристиан достал из кармана пальто маленький свёрток. Внутри лежала свежая веточка бузины с несколькими чёрными ягодами, перевитая стеблями вербены с мелкими белыми цветами. Он аккуратно сложил их в форме креста – стебли перевиты нитью, пропитанной святой водой и чем-то тёмным, что пахло железом и травами. Не просто крест – с узелками вуду.

Он опустился на одно колено. Положил крест на могилу – прямо на холмик земли над гробом. Голос его был низким, ровным, как заклинание, которое повторяли веками:

– Domine, non sum dignus ut intres sub tectum meum, – тихо произнёс он по-латыни, но потом перешёл на креольский, низко и медленно: – Maman Elder, Hyldemoer, loa des morts tranquilles. Prends cette branche. Garde-le dans la terre. Ne laisse pas le sang le réveiller. Si l'esprit veut sortir, que les fleurs le retiennent. Que les racines le boivent. Amen.*

Роуэн почувствовала, как тени вокруг неё дрогнули – голод внутри на миг отступил, будто узнал родственную силу.

Тео смотрел молча. Потом тихо спросил:

– Думаешь, сработает?

Кристиан встал, отряхнул колени.

– Если нет – мы узнаем первыми.

Они ушли молча – трое фигур среди белых надгробий, уходящих в сумерки. Веточка бузины лежала на могиле, белые цветы чуть дрожали на ветру. Земля под ней шевельнулась – едва заметно. Как будто кто-то внутри пробовал, насколько крепко держит.

В Новом Орлеане ночь всегда начиналась с того, что кто-то не хотел лежать спокойно.

_______________

*Матушка Бузина, Хильдемёр, лоа тихих мёртвых. Возьми эту ветвь. Спрячь её в земле. Не дай крови разбудить того, кто должен спать. Если дух попытается выйти – пусть цветы удержат его. Пусть корни выпьют его. Аминь.

Паук на Лепестках

Тео был с девушкой в тот момент, когда почувствовал это.

Не предчувствие. Не тревогу. Просто знание, которое рвалось наружу – с Кристианом что-то не так.

Он прервался на самом интересном моменте – расстёгивая её лифчик. Девушка уже тянулась к нему, когда он вдруг отстранился.

– Прости, mchérie. Мне пора.

Она сначала не поняла. Потом поняла – и взорвалась. В него полетела подушка, потом книга, потом пустой стакан. Тео ловил вещи на ходу, натягивая рубашку.

Когда он уже бежал вниз по лестнице, до него долетели последние слова:

– Будь ты проклят, Теодор Сент-Клер!

Тео усмехнулся:

– Я уже.

Дверь подъезда хлопнула глухо. Ночной воздух был тяжёлым – пах рекой, сыростью и чем-то сладковато-гниющим, как старые цветы. Тео сел в машину и несколько секунд смотрел на пустую улицу. Потом завёл двигатель.

Если Кристиан Сент-Клер несколько дней не отвечает на звонки – значит он снова копается в земле.

Его дом стоял за городом, почти у самого байу. К нему вела узкая дорога между кипарисами и зарослями, а за домом начиналась чёрная вода. Соседей поблизости не было – только несколько старых домов дальше по дороге, скрытых за деревьями.

Дом стоял в тишине, будто сам притворялся мёртвым, и даже ветер, казалось, боялся шевелиться. Тео заглушил мотор и поднялся на крыльцо. Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

Крис уже стоял там. Пальцы испачканы кровью. В другой руке – ключи от машины.

Они молча посмотрели друг на друга.

– Болото? – спросил Тео.

Крис чуть кивнул:

– Там кто-то шевелится.

Тео тяжело выдохнул:

– Ты поведёшь.

Ночь на болотах была густой, как кровь, которая ещё не пролилась. Кристиан вёл пикап медленно, фары едва пробивали туман, кипарисы стояли по обе стороны дороги, как молчаливые стражи, мох свисал с веток длинными прядями, как волосы тех, кто не вышел из болот.

Тео сидел рядом, локоть на открытом окне, сигарета тлела между пальцев. Он не спрашивал зачем. Просто поехал. Ему не нравилось, когда Кристиан уходил один.

Они остановились у старого причала – доски прогнили, но держались, поросшие мхом и лишайником. Вода под ними была чёрной, маслянистой, пахла гнилью, солью и чем-то живым, что ещё не умерло. Кристиан вышел первым, Тео за ним – молча, без фонарика, только луна светила, бледная, как кожа утопленника.

На краю причала росла бузина – одна ветка свешивалась над водой, белые цветы светились в темноте, как маленькие луны. В Луизиане говорят: если бузина растёт у воды – значит, кто-то уже платил этой земле кровью.

На одном из них сидел паук – большой, чёрный, с серебристым крестом на брюшке, будто кто-то вырезал его ножом и залил ртутью. Он опустил лапки на лепесток – как будто ощущал свежую кровь в воздухе, и вода под причалом слегка дрогнула, будто прислушиваясь.

Кристиан остановился.

– Он здесь. Уже третий раз за неделю.

Тео подошёл ближе, достал телефон, включил фонарик – свет упал на паука, тот не дрогнул, только шевельнул лапками, как будто здоровался.

– Паук? Серьёзно? Ты меня сюда притащил из-за паука?

Кристиан покачал головой – медленно, как будто каждое движение стоило сил.

– Не из-за паука. Из-за того, что он значит. Болото помнит, когда мы берём больше, чем отдаём. В прошлый раз я взял слишком много. Теперь оно ждёт плату.

Тео смотрел на паука – тот сидел неподвижно, как будто слушал.

– И что, этот парень – коллектор?

Кристиан опустился на колени – доски скрипнули, вода плеснула снизу.

– Он страж. Если я дам кровь – он примет. Если нет – болото будет тянуть меня сюда снова. И снова. Пока не заберёт всё.

Тео сел рядом – колени в воде, ботинки промокли сразу.

– А если я дам?

Кристиан посмотрел на него – впервые за вечер в глазах мелькнуло что-то тёплое.

– Ты не должен платить за мои ритуалы.

Тео усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

– Мы братья. Если болото хочет крови – пусть берёт у нас обоих. Поровну.

Кристиан кивнул – коротко, как будто боялся сказать больше. Они достали ножи – те же, которыми резали пальцы ещё детьми, когда клялись, что никто не останется один.

Когда-то они думали, что это всего лишь детская клятва. Не знали, что однажды им всё-таки придётся расстаться, а потом – спустя годы – снова сидеть вот так, плечом к плечу, и делить одну кровь на двоих.

Лезвия сверкнули в лунном свете. Кровь капнула на лепесток одновременно – густая, тёмная, почти чёрная.

Паук подошёл – медленно, будто пробовал воздух. Сначала – кровь Кристиана. Потом – Тео. Нить стала толще, потянулась к воде, как будто болото вдохнуло.

Тео почувствовал странный толчок в груди – словно что-то вырвалось из него. Перед глазами вспыхнули белые пятна, в ушах зазвенело, пальцы на секунду потеряли силу. Не просто кровь – сама его жизненная сила на секунду пронеслась через тело, отданная воде, которая ждала.

Кристиан тихо сказал:

– Теперь оно знает нас обоих. И отпустит на время.

Тео вытер кровь о джинсы.

– Хорошо. Потому что я не хочу, чтобы ты один сюда ходил.

Паук спустился в воду – медленно, как будто выполнил свою работу.

Братья сидели плечом к плечу на краю причала, пока луна не скрылась за кипарисами. Вода плескалась о доски, мох шевелился на ветру, болото дышало – спокойно, удовлетворённо. Они смотрели в предрассветную темноту – и между теней кто-то смотрел на них в ответ.