Медовые Проклятья: Тени на Бурбон-стрит

Килла Блум

Медовые Проклятья: Тени на Бурбон-стрит

Воздух и Тени

Роуэн Гримроуз появилась на этом свете так же тихо и бесстыдно, как появляются пятна плесени на старых обоях в доме на Пресс-стрит. Однажды ночью, в душном августовском мраке Байуотера, мадам Зелида Лаво, которая утверждала, что происходит прямиком от самой Мари Лаво, хотя все в округе знали, что её бабушка стояла у Бурбон-стрит с коробкой дешёвых пластиковых амулетов и продавала «защиту от духов» туристам по цене ужина, нашла на своём пороге плетёную корзинку из-под устриц. Внутри, в грязной кружевной тряпке, лежал младенец. Крошечный. Бледный. С глазами цвета мокрого асфальта после ливня. Пальчики уже были сжаты в кулачки, будто она пыталась удержать что-то, что вот-вот ускользнёт.

Зелида почувствовала силу сразу. Не ту, что продавала туристам – дешёвую, с запахом рома и обещаний, – а плотную. Сырую. Тяжёлую, как воздух перед грозой.

Она не позвала никого. Просто занесла корзинку внутрь – в душную комнату, пропахшую ладаном, ромом и потом – и назвала ребёнка Роуэн. Потому что рябина, как шептала ей когда-то бабка, отгоняет злых духов. А это дитя выглядело так, будто уже принесло с собой целую стаю.

Роуэн росла в задних комнатах старого дома – среди банок с сушёными лягушками, перьев ворон и бутылок с мутной жидкостью, но так и не стала дочерью. Для Зелиды она слишком быстро перестала быть ребёнком. Она стала даром. И мадам не понадобилось много времени, чтобы понять, на что способна девочка.

В пять лет её ладони впервые легли на живот беременной женщины, которая хотела избавиться от ребёнка. Та дышала часто и рвано, а потом вдруг замерла. Несколько минут спустя всё было кончено – без крови, без крика. Просто как выдох.

В десять Роуэн впервые смогла удержать человека на самой границе смерти. Парень умирал от передозировки. Его мать уже вызвала скорую, но, обезумев от страха, всё равно позвала Зелиду, и та привела Роуэн. Девочка положила ладони ему на грудь. Под пальцами сердце билось неровно, спотыкаясь о каждый следующий удар. Воздух в комнате дрогнул – и снова вошёл в его лёгкие. Смерть отступила. Этого хватило, чтобы скорая успела вовремя, а мадам запросила за «чудо» вдвое больше.

Так Роуэн и росла. Любое проявление её силы превращалось для Зелиды в деньги. Ей самой доставались только шлепки – за слишком долгий взгляд, за лишнее любопытство, за всё, что та считала опасным.

К пятнадцати годам Роуэн знала чужую боль лучше, чем вкус еды. Её кожа пахла ладаном и железом. Волосы – дымом от сигар, которые курила Зелида по ночам. Она видела, как мадам продаёт туристам её силу под видом древнего вуду. Потом – как те же туристы возвращались сломанные, одержимые. Иногда мёртвые.

И однажды ночью, когда пьяная Зелида спала в своей кровати под балдахином из рваного тюля, Роуэн просто ушла. Без прощания, без вещей – только в старой чёрной футболке, джинсах и с маленьким ножом, снятым с алтаря. Лезвие уже знало вкус её пальцев.

После побега Роуэн почти перестала пользоваться магией. Её сила была тихой – и именно это пугало больше всего. Она слишком хорошо помнила, чем заканчивался каждый раз, когда подчиняла воздух или тени своей воле.

Стоило сжать чьи-то лёгкие – и собственные начинали гореть так, будто она сама забывала, как дышать. Стоило призвать тени – и они отзывались слишком охотно. Ластились к ногам, липли к стенам, задерживаясь в комнате дольше, чем следовало.

Потом неизменно приходил голод. Не тот, который можно утолить ужином.

Тело становилось пустым. Мышцы дрожали. Кожа холодела. Во рту оставался железный привкус, будто кровь подступала к самому языку.

Иногда хватало бургера из круглосуточной забегаловки или холодного риса в картонной коробке. Иногда – нет.

Тогда она ловила крысу в подвале, голубя на крыше – всё, что оказывалось медленнее неё. Кровь оставалась тёплой совсем недолго, но этого хватало, чтобы пальцы снова перестали дрожать.

Случалось и другое.

Чужие руки. Чужое дыхание. Несколько часов рядом с человеком, который никогда не узнает, почему после этой ночи чувствует себя разбитым сильнее обычного.

После такого тени ненадолго успокаивались. Роуэн ненавидела это почти так же сильно, как любила ощущение, когда они наконец замолкали. Поэтому чаще всего просто не пользовалась магией. Боялась не того, что тени однажды не вернутся – а того, как легко к ним привыкнуть.

Но хуже всего тени реагировали на чужую магию. Стоило Роуэн почувствовать в ком-то силу – и они начинали беспокойно шевелиться, тянуться к источнику, будто чуяли кровь и хотели попробовать её на вкус. Сначала Роуэн старалась держаться от таких людей подальше. Потом поняла, что проще держаться подальше от всех. Так было безопаснее. Для них. Для неё.

Со временем она научилась держать тени в узде. Не полностью, не всегда, но достаточно, чтобы они больше не тянулись к чужой магии при каждом вдохе. Но привычка осталась. Да и одиночество было проще – не нужно было бояться кого-то случайно ранить.

Поэтому она продолжала идти. Через болота, где аллигаторы смотрели на неё жёлтыми глазами. Через пыльные дороги Миссисипи. Через города, где никто не спрашивал её имени.

Иногда сила внутри шевелилась – не как дар, а как паразит, который стал слишком большим для хозяина. И она думала: может быть, настоящая магия не в заклинаниях. А в том, чтобы смотреть, пока всё не сгниёт.

Когда воспоминания о Зелиде потускнели, она вернулась в Новый Орлеан и начала жизнь заново. Здесь никто не знал, кто она и откуда пришла. Среди старых домов, покрытых плесенью, и гула Французского квартала она остановилась. Не потому, что нашла дом. А потому, что впервые почувствовала: тьма вокруг – не её собственная тьма. Нечто большее. Древнее. И оно смотрит на неё так же пристально, как когда-то она смотрела на жертв Зелиды.

В небольшом баре «Le Revenant» на Бурбон-стрит она старалась быть незаметной – девушкой за стойкой, с сигаретой в пальцах, со взглядом, который ничего не просит.

Но иногда ветер приносил запах мокрой коры и гниющих яблок. Воздух вокруг неё едва заметно дрожал, тени под стулом шевелились чуть сильнее.

И она знала: они ждут.

Не злобно – терпеливо.

Как ждёт любовник, который уже пробовал её на вкус и знает – рано или поздно она сдастся.

_________________________________

Истории «Медовых Проклятий» только начинаются. Мир Нового Орлеана будет постепенно раскрываться дальше – вместе с новыми рассказами, героями, тайнами и проклятиями, которые будут появляться здесь по мере того, как им станет тесно в темноте.

А если вам хочется заглянуть за страницы, заходите в мою группу во «ВКонтакте». Там живёт визуальная сторона «Медовых Проклятий»: арты, видео-трейлеры, атмосферные фотосессии и другие материалы о героях и мире цикла.

Истории продолжаются.

А тени уже ждут.

Корни и Кости

Поздно ночью Французский квартал тонул во влажной жаре. Воздух стоял тяжёлый, будто сама ночь отсырела. Жасмин цеплялся за кованые балконы, переплетался с ржавым железом и тёплым камнем. Из переулков тянуло разлитым пивом, сырой землёй и чем-то сладким, начинающим подгнивать под луизианским летом.

В «Le Revenant» лампы отбрасывали янтарные блики на потемневшее дерево стойки. Полумрак был густым, почти вязким. Роуэн протирала стаканы, когда дверь скрипнула – кто-то вошёл. Шаги были медленными, тяжёлыми, будто ночь не осталась снаружи, а вошла вместе с ним.

Высокий. Тёмные волосы прилипли ко лбу от пота или росы, светло-голубые глаза блестели в полумраке. Чёрная рубашка расстёгнута до середины груди, между складками ткани поблёскивали старые чётки – серебро и кость. Кожаные ремешки и браслеты на запястьях тихо звякнули, когда он положил руки на стойку.

Роуэн краем глаза уловила знакомый силуэт и, не думая, потянулась под стойку за бутылкой хорошего бурбона – той, что Теодор всегда пил, когда заходил после удачной ночи. Она уже сделала шаг вперёд, когда он поднял голову. Глаза встретились.

Не Тео.

Кристиан.

От него пахло не джазом и сигаретами, не потом после танцев, а чем-то куда более древним: сырой кладбищенской землёй, плесенью старых склепов, влажной силой, которая заставляла тени под барной стойкой съёживаться и прятаться.

Бутылка вернулась на место почти без звука. Вместо неё – зелёное стекло. Шартрез. Тот самый, который Кристиан пил медленно, словно причащался.

Роуэн поставила перед ним рюмку. Кристиан выпил сразу, будто и не почувствовал вкуса. Между ними повисла тишина – только тихий звон стекла о дерево, когда он поставил её обратно.

Роуэн снова взяла бутылку.

– Тяжёлая ночка?

Кристиан посмотрел на зелёный ликёр в стекле. Под глазами лежала не просто усталость – в нём будто осела сама темнота.

– Корни и кости.

Роуэн подняла бровь. Он выдохнул, усталость на мгновение проступила сквозь обычное спокойствие.

– Был заказ. Нужно было поговорить с одним мертвецом. – Шартрез блеснул в янтарном свете ламп, когда он взял рюмку и задумчиво покрутил её в пальцах. – Но кто-то не хотел, чтобы его тревожили.

Роуэн моргнула. Она давно перестала удивляться тому, что братья Сент-Клер связаны с мёртвыми. В Новом Орлеане хватало людей, которые слышали или видели слишком многое. Но Кристиан… Кристиан никогда не ограничивался разговорами. Иногда он возвращал мёртвых обратно. Ненадолго – на несколько вопросов, на несколько ответов. На несколько минут между землёй и памятью. И в такие моменты лоа – духи, что стоят между живыми и мёртвыми, – становились ближе, чем воздух: невидимые, но давящие, как присутствие за плечом.

– Колдовство? – тихо спросила она.

Кристиан закатал рукав. На запястье темнел синяк – странный, рваный, больше похожий на отпечаток коры, чем на след человеческой руки. Потом чуть сдвинул ворот рубашки. На шее проступили такие же следы – фиолетовые, пульсирующие.

Роуэн протянула руку и осторожно коснулась его запястья – не нажимая, просто чтобы напомнить: ты здесь, ты живой. Пальцы задержались всего на секунду, потом она отстранилась.

– Старый дуб, – пояснил он. – Корни полезли раньше костей.

– Кто-то защитил могилу.

Он пожал плечами – слишком спокойно для того, кто только что вырвался из хватки мёртвого леса.

Зелёный ликёр снова наполнил рюмку. На мгновение повисла тишина. Из дальнего угла бара донёсся смех, кто-то уронил бильярдный шар, снаружи проехала машина. Обычные звуки. Обычная ночь. Только синяки на его руках выглядели так, будто земля решила оставить себе то, что ей пока не принадлежит.

– Ещё?

Он кивнул.

– И орешки.

– И орешки, – повторила она, потянувшись за миской. На губах появилась лёгкая улыбка.

Дверь скрипнула снова – громче, увереннее. Внутрь ворвался вихрь ночного воздуха, сигаретного дыма и дорогого одеколона – той лёгкой, заразительной энергии, которая всегда следовала за Теодором Сент-Клером. Он не вошёл – влетел, будто ночь сама толкнула его в спину. Рубашка расстёгнута, рукава закатаны, волосы растрёпаны. В глазах – дикая тревога, спрятанная слишком плохо, чтобы её можно было назвать улыбкой. В руках бутылка шампанского, явно унесённая с чьей-то вечеринки.

– Роуэн! – выдохнул он, но взгляд сразу нашёл брата. – Крис…

Резко остановившись, он на секунду завис, будто не был уверен, можно ли подойти ближе.

– Господи…

И тут же шагнул вперёд. Быстро, почти зло. Схватил брата за плечи и развернул к себе, проверяя хваткой – живой, целый, на месте.

– Ты совсем охренел? – голос звучал легче, чем должен был. – Меня так шарахнуло… будто кто-то сунул руку мне под рёбра.

Он коротко выдохнул и только потом, как будто случайно, прижал брата ближе – на секунду, слишком крепко, и сразу ослабил хватку.

– Я понял, что это ты, – добавил он тише. – Сразу.

Кристиан не отстранился. Только чуть наклонил голову, как будто устал держать её ровно.

– Корни и кости, – сказал он без объяснений.

Тео отстранился настолько, чтобы заглянуть в лицо брата. Быстро пробежался взглядом по шее, по следам, по коже.

– Дерево хотело тебя сожрать?

Пальцы сами потянулись к синякам – не нежно, скорее проверяюще, как будто так можно было убедиться, что это не сон и не бред.

– Нет, серьёзно, – усмешка вышла кривой и тут же погасла. – Я начинаю думать, что ты специально выбираешь самые унизительные способы умереть.

– Mon cœur, – он повернулся к Роуэн и по привычке поцеловал её в щёку. – Что наливаешь?

Девушка кивнула на зелёную бутылку.

– Шартрез. Для тех, кто вернулся с того света.

Тео фыркнул, поставил шампанское на стойку и потянулся за чистым стаканом.

– Тогда я присоединюсь. Но сначала… – он повернулся к Кристиану и положил ему руку на плечо. – Расскажи, что там за корни. Или лучше потом – когда ты перестанешь пахнуть могилой?

Кристиан не отстранился, просто опустил голову. Уголки губ дрогнули – редкая, почти забытая улыбка.

– Потом, Тео. – Он посмотрел на зелёный ликёр в стекле. – Сейчас просто… шартрез и тишина.

Тот кивнул, всё ещё не убирая руки с его плеча.

– Классика Сент-Клер.

Он поднял рюмку. На секунду задержал взгляд на брате.

– За то, чтобы корни оставались под землёй, – сказал он хрипло. – А наши кости нам ещё послужили.

Они выпили. Кристиан на секунду прикрыл глаза, потом просто привалился плечом к брату, будто устал держаться прямо.

В баре пахло зелёным ликёром, землёй, шампанским и чем-то сладким, как магнолии за окном. Тени больше не прятались. Они смотрели.

ЧервьСомнений

Теодор Сент-Клер никогда не просыпался один.

Это было его правило, его ритуал, его маленькая магия: всегда чья-то нога перекинута через его бедро, чей-то локон на подушке, чей-то запах на его коже – дешёвые духи, пот, вчерашний ром – смешивается с его собственным. Утро в Новом Орлеане начиналось с чужого дыхания на шее, и это держало его в равновесии.

Сегодня утром – две. Блондинка из Атланты и рыжая из Батон-Руж. Они спали, раскинувшись на его кровати в задней комнате над лавкой на Бёрганди-стрит. Кондиционер мёртв уже третий день, простыни влажные, воздух густой, как сироп.

Теодор лежал на спине, смотрел в потрескавшийся потолок и чувствовал, как внутри что-то остывает. Не похмелье, не усталость после ночи. Просто… стало тише. Как будто кто-то убавил звук в его груди.

Он повернул голову. Блондинка посапывала, приоткрыв губы. Он провёл пальцем по её ключице – кожа горячая, липкая. Обычно этого хватало: один взгляд, одно касание – и внутри всё загоралось снова. Но сегодня палец скользил, а внутри – ничего. Только лёгкий холодок, как будто кто-то открыл окно в августе и впустил сквозняк с реки.

Он вспомнил вчерашний вечер. Бар на углу Дофин, смех, танцы, девушки, которые вились вокруг него, как мотыльки у лампы. Он улыбался, шутил, целовал одну в шею, другую в висок. Всё, как всегда.

Но в какой-то момент он увидел её – брюнетку.

Не красавица. Совсем не в его вкусе. Средняя фигура, чуть сутулая спина, волосы неухоженные, взгляд слишком серьёзный. Но стоило вспомнить её – и сердце ударило так, что в ушах зазвенело. По телу мгновенно прошла горячая, мучительная волна, от которой Тео едва сдержал стон.

Блондинка шевельнулась во сне, что-то пробормотала. Он закрыл глаза и попытался вызвать картинку: её губы, её грудь, её стоны.

Но вместо этого всплыла брюнетка.

Не голая. Не в постели. Просто стояла там, у стойки, – сигарета между пальцами, дым поднимался вверх, как молитва. Она даже не смотрела на него – и от этого внутри всё сжалось сильнее, чем от любого прикосновения.

Блондинка проснулась, потянулась рядом с ним и, ещё сонная, провела ладонью по его плечу.

– Доброе утро, красавчик. Уже готов к продолжению?

Он перевернул девушку на спину, навис над ней, поймал её взгляд. Всё остальное случилось почти само – знакомо до скуки, отточено до бездумности. Её пальцы скользнули по его плечам, сжались крепче, когда она тихо застонала.

Тео двигался резко, не давая себе ни секунды остановиться. Почти зло – будто мог заглушить этим движением что-то, что всё настойчивее ворочалось внутри. Кожа покрылась тонкой испариной, по спине скатилась горячая капля и исчезла в простынях.

Потом настала очередь рыжей. Она что-то шептала ему, смеялась, цеплялась пальцами за его плечи. Он отвечал на её движения привычно и безошибочно, даже не задумываясь. Тело знало, что делать, даже когда голове было всё равно.

Он смотрел на девушку и почти ничего не чувствовал. Только движение. Тепло. Чужое дыхание.

Но всё это было… механикой.

И когда всё закончилось, удовольствия он почти не почувствовал. Только пустоту. И этот холодок под рёбрами, который становился всё громче.

Что со мной, чёрт возьми?

Рыжая, ещё тяжело дыша, потянулась к нему, коснулась его щеки.

– Ты какой-то… странный. Всё нормально?

Тео криво усмехнулся.

– Лучше, чем когда-либо, cher.

Он встал, наспех натянул джинсы и рубашку, не застёгивая пуговицы. Девушки переглянулись, но ничего не сказали.

Жара на Бурбон-стрит уже стояла стеной. Теодор толкнул дверь «Le Revenant» и буквально рухнул на стул у стойки.

Роуэн стояла за баром – чёрное короткое платье, сигарета в пальцах, ленивая полуулыбка и тень, всегда чуть длиннее, чем должна быть. Она молча налила ему двойной бурбон и подвинула стакан.

– Ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули, а ты этого не заметил, – сказала она вместо приветствия.

Теодор выпил залпом, поморщился.

– Две вообще-то. Блондинка и рыжая.

Он помолчал.

– Но я думаю о другой.

Роуэн приподняла бровь, и Тео продолжил:

– Брюнетка. Вчера на Дофин. Совсем не в моём вкусе. Обычная. А я… не могу её выкинуть из головы. Сердце колотится, как у школьника.

Он посмотрел на Роуэн почти растерянно.

– Я, кажется, влюбился. По-настоящему. Я… чёрт. Я влюбился.

Роуэн замерла. Сигарета остановилась на полпути ко рту. Она медленно затушила её, и впервые за долгое время в её глазах мелькнуло настоящее удивление.

– Тео. Ты серьёзно? Ты же сам говорил, что любовь – для тех, кто не умеет просто трахаться.

– Я знаю, что говорил. – Он провёл рукой по лицу. – Но сейчас… всё иначе.

И добавил тихо, чуть покраснев:

– Я не шучу, Роу.

Воздух вокруг него сгустился. Тени под стойкой мягко оплели ноги, осторожно прощупывая.

Роуэн вдруг улыбнулась, протянула руку и ловко сунула пальцы в задний карман его джинсов. Вытащила маленький тряпичный мешочек, перевязанный красной нитью – внутри что-то тихо зашуршало. Она поднесла его к свету.

– Любовный гри-гри. Классика. Мёд, волос, капля… ну, ты знаешь. Сильный. Кто-то вчера очень хотел, чтобы ты думал только о ней.

Теодор уставился на мешочек, как на ядовитую змею.

– Я… не почувствовал. – Голос дрогнул. – Я, который за милю чует любой приворот, не заметил, как мне подсунули эту хрень.

Роуэн тихо рассмеялась.

– Ох, Тео… ты, великий бабник Французского квартала, попался в самую простую ловушку. Это так мило, что аж противно. Скоро начнёшь стихи писать? Или сразу букет магнолий понесёшь?

Она вернула ему мешочек.

– Хочешь, сниму? Быстро и безболезненно.

Теодор сжал гри-гри в кулаке.

– Только Крису не говори. Он меня засмеёт.

Роуэн налила ему ещё бурбона и посмотрела прямо в глаза.

– Унесу твою тайну в могилу.

Это было сомнительно, учитывая, что Кристиан умел поднимать мёртвых. Но Тео её ответ устроил.

Он допил бурбон, встал и вышел на улицу. Жара Французского квартала обняла его влажным, душным объятием. Он шёл по Бурбон-стрит, сжимая в кулаке гри-гри.

Было забавно чувствовать то, что люди называют влюблённостью. Почти приятно. Тепло разливалось по груди, сердце стучало чуть чаще, чем нужно, шаг казался легче. Теодор сжал мешочек сильнее.

Чёрт. Надо скорее снять приворот.

Пока он не передумал.

Полдень во Французском квартале

Полдень во Французском квартале был не временем суток, а состоянием тела. Жара висела густая, как мокрый бархат, пропитанный вчерашним ромом, прогорклым жиром и той сладковатой тяжестью, что бывает в слишком душных комнатах.

Роуэн сидела на верхней ступеньке балкона над дверью «Le Revenant», чёрная футболка сползла с одного плеча и прилипла к спине, как вторая кожа, которую хочется содрать. Сигарета тлела между пальцами в кружевных митенках, дым выходил медленно, лениво, и тени под балконами напротив отвечали ему – тянулись вверх, будто вдыхали тот же воздух.

Внутри неё тоже что-то дышало. Глубоко. Тяжело.

Не боль, а постоянное давление, как будто в грудной клетке поселилась чужая рука и медленно сжимала сердце. Тени любили её. Они всегда любили. Но сегодня они были голодны сильнее обычного – потому что вчера она не кормила их ничем. Ни кровью, ни плотью, ни чужим дыханием. Только сигаретами и холодным кофе. И теперь они шевелились под кожей.

С улицы потянуло жареными устрицами – жирно, тяжело. Желудок сжался не от голода по еде. От другого. Того, что начинался в костях и заканчивался в горле привкусом железа. Она затянулась глубже, будто дым мог заглушить этот голос.

Тень под её ботинком дрогнула. Не просто тень – отросток. Чёрный, густой, как пролитая нефть. Он поднялся по ступеньке и коснулся кожи над митенкой – холодный, чуть влажный. Почти ласковый.

Роуэн не отодвинулась. Если оттолкнуть – обидятся. А обиженные тени кусаются.

Дверь бара внизу скрипнула раньше времени.

– Эй, крошка, вы уже открыты? – голос хриплый, как гравий под каблуком. – Или ты просто сидишь тут, чтоб люди вроде меня почувствовали себя ещё хуже?

Местный. Лет пятьдесят, лицо как старый кожаный кошелёк, оставленный под дождём. Он стоял внизу, одной рукой держась за кованые перила, в другой – мятая двадцатка. Глаза красные, но не от похмелья – от того, что уже видел слишком много.

Роуэн посмотрела вниз. Его тень вытянулась длиннее, чем должна в полдень, и поползла вверх по ступеням к ней. Внутри что-то дрогнуло – радостно. Хищно.

– Ещё рано, – сказала она тихо. Голос низкий, с надломом, будто она давно не пользовалась им. – Но если хочешь просто выпить – садись. Я ещё не за стойкой.

Мужчина поднялся по ступенькам, тяжело, будто каждый шаг стоил ему года жизни. Запах от него шёл густой: пот, табак, старый одеколон и что-то металлическое – кровь из пореза, который он, наверное, не заметил утром. Тень следовала за ним, как собака. Уже не его.

Он сел слишком близко. Колено коснулось её бедра.

– Жара, мать её… – пробормотал он, вытирая лоб. – Сидишь тут, как ворона на могиле. Как тебя звать?

Роуэн повернула голову. Глаза цвета мокрого асфальта встретились с его взглядом. Внутри тени зашевелились быстрее – нетерпеливо. Они тянулись к нему сквозь кожу, сквозь воздух, сквозь жару. Ей пришлось держать их – как держат крик зубами.

– Роуэн.

Имя вышло почти шёпотом.

– Роуэн, – повторил он, будто пробуя на вкус. – Красиво. Как в старых сказках. А я – Джимми. Джимми с Конти-стрит. Знаешь, я тут всю жизнь. И вот что скажу: в этом городе либо ты ешь, либо тебя едят.

Он засмеялся – коротко, хрипло.

Роуэн не улыбнулась. Его тень уже лежала у неё на коленях – чёрная, густая, пульсирующая. Голод внутри ответил эхом. Желудок сжался. Горло пересохло.

Она знала этот момент. Ещё секунда – и воздух вокруг его сердца станет густым, как патока. Лёгкие начнут гореть. Или тени войдут в его глаза – и он увидит всё, что она видела в детстве в задних комнатах Зелиды.

Но она не сделала этого. Она встала, медленно, будто каждое движение стоило ей крови.

– Иди внутрь, Джимми. Первый стакан – за счёт заведения. Только… не смотри мне в глаза слишком долго.

Он поднялся следом, ухмыляясь.

– А если посмотрю?

Роуэн уже толкнула дверь. Из бара вырвался холодный воздух кондиционера, смешанный с запахом пролитого джина и старого дерева. Она не обернулась.

– Тогда тени посмотрят в ответ, – тихо сказала она.

Дверь за ними закрылась.

Снаружи жара продолжала давить на Французский квартал, туристы смеялись, саксофон всё так же стонал «St. James Infirmary». Но внутри «Le Revenant» стало на одну тень больше.