Тень в райском саду

Тень в райском саду

Глава 1

Порядок отсутствия

В то утро, когда Элинор Марш начала собираться на Тенерифе, Гораций принёс в дом чужую перчатку.

Перчатка была дамская, замшевая, очень маленькая и совершенно не по сезону. Накануне весь день лило, а замша оставалась сухой. Элинор подняла находку двумя пальцами и посмотрела на кота. Он сидел у кухонной двери с видом человека, которому задолжали за хорошую работу.

— Значит, ты опять заходил к миссис Финч через спальню.

Гораций медленно закрыл глаза. Он был крупный, серый, с белой грудью и не признавал объяснений, если они не сопровождались едой. Слива, маленькая чёрная кошка, наблюдала с подоконника. В отличие от Горация она никогда не приносила домой вещественных доказательств.

Элинор положила перчатку на полку рядом с письмом из туристической фирмы. Письмо пришло на бумаге — по её просьбе, которую молодая женщина по телефону сочла трогательной причудой. На самом деле Элинор прекрасно умела пользоваться телефоном, покупала билеты через приложение и оплачивала счета в интернете. Просто бумага не предлагала ей каждые восемь секунд отвлечься на что-нибудь ещё.

За окном сад готовился к ноябрю. На яблоне держались три листа. Под мокрой изгородью горели поздние хризантемы, посаженные ещё Ричардом, а терракотовый горшок возле сарая снова накренился. Восемь лет назад, в первую осень после его смерти, Элинор намеревалась выправить горшок немедленно. Теперь он стоял на том же месте и уже почти считался частью замысла.

Дом назывался Яблоневым, хотя яблоня была всего одна. Его построили на окраине Малого Уичфорда задолго до того, как деревня научилась продавать своё очарование жителям Лондона. Из кухни виднелись огород, старый каменный колодец и узкая дорожка к калитке. Элинор знала каждый звук дома: как остывают трубы, как стучит ветка об окно в спальне и с каким негодованием холодильник переходит к ночным обязанностям.

Это знание утешало. В последнее время оно начало её тревожить.

В половине десятого появилась Джоан Мерсер, которой было семьдесят два и которая считала возраст сведением, полезным исключительно аптекарю. Она вошла без звонка, поставила на стол корзинку яиц и сказала:

— Ты всё ещё здесь.

— До вылета осталось четыре дня.

— Я имею в виду, что ты уже три года никуда не выбиралась.

Джоан сняла плащ. На рукаве висела жёлтая нитка. Элинор машинально убрала её, и подруга вздохнула.

— Вот именно. Тебе необходимо место, где никто не знает, что ты замечаешь нитки.

— Есть подозрение, что там тоже будут люди в одежде.

— Но другие люди. И солнце. Ты помнишь солнце?

— На этой неделе его показывали по телевизору.

Они выпили чай. Гораций получил половину варёного яйца и немедленно сделал вид, что яйца никогда в жизни не видел. Слива запрыгнула на свободный стул. Джоан взяла письмо и пробежала глазами описание отеля.

— «Каса-дель-Мар». Пять звёзд, отдельные террасы, сад, библиотека, бассейн. Библиотека! Ты ушла на пенсию из библиотеки, а отдыхать едешь в другую библиотеку.

— В этой мне не придётся объяснять, почему роман вернули с селёдкой между страницами.

— Это был единственный такой случай за тридцать лет.

— Поэтому я его и помню.

Элинор проработала в окружной библиотеке большую часть взрослой жизни. Дети, которым она выдавала первые книги, теперь приводили собственных детей. На пенсии её по-прежнему просили найти то один рассказ, где был поезд, то книгу в синей обложке, которую когда-то читала тётя покойного мужа. Она редко помнила обложки, зато почти всегда помнила людей: что они спрашивали на самом деле и о чём предпочитали не спрашивать вовсе.

— Я присмотрю за котами, — сказала Джоан. — Мы это уже решили.

— Гораций ест только из широкой миски.

— Я знаю.

— Слива не должна выходить после темноты.

— Я знаю.

— А если ночью будет сильный ветер…

— Элинор, я пережила двух мужей, пожар в гостинице и председательство в приходском совете. С двумя кошками я как-нибудь справлюсь.

За завтраком пришло сообщение от племянницы Люси: фотография ребёнка с кашей на голове и вопрос, точно ли тётя заказала трансфер. Элинор ответила утвердительно и отправила фотографию Горация. Племянница прислала сердечко. Ничего другого в этот день от Элинор не требовалось.

Она поняла, что именно это и было причиной отъезда. В Яблоневом доме её отсутствие почти не нарушит жизнь людей, которых она любит. Такое открытие следовало принять спокойно. Оно означало, что они благополучны. И всё-таки иногда ей казалось, что мир начал разговаривать поверх её головы, заранее уверенный: она не возражает.

После обеда она понесла перчатку миссис Финч. Дорога в деревню шла мимо пруда, над которым пахло мокрой древесиной. У почты меняли вывеску. В бывшей лавке мясника открывалась кофейня с большим выбором растительного молока. Вывеска обещала посетителям «новый кофейный опыт». Элинор не возражала против новшеств, но для начала её вполне устроила бы чашка хорошего кофе.

Миссис Финч встретила её на крыльце в резиновых сапогах.

— Боже мой, где вы её нашли? Я искала с воскресенья.

— Гораций нашёл. Полагаю, в вашей спальне.

— В спальне? Нет, там я её точно не оставляла.

— Тогда в комнате вашей сестры. Окно на первом этаже было открыто вчера, когда я проходила мимо.

Миссис Финч покраснела и рассмеялась.

— Вы ужасная женщина. Я обещала Сьюзен не брать её перчатки. Они французские.

— Гораций тоже предпочитает качественные вещи.

На обратном пути Элинор зашла к аптекарю и купила солнцезащитный крем. Молодой продавец спросил, едет ли она навещать семью. Она ответила, что едет отдыхать. Он посмотрел на неё с неожиданным одобрением, словно она сообщила о намерении переплыть пролив.

Дома предстояло составить список для Джоан. Элинор начала с кошачьего корма, потом записала телефон ветеринара, место запасного ключа и дни вывоза мусора. На второй странице появились оранжерея, батарея в гостевой комнате и кран, который не следовало затягивать слишком сильно. На третьей она остановилась.

Список всё больше походил на завещание.

Она перечеркнула указания насчёт чайных полотенец, вырвала две последние страницы и оставила только действительно необходимое. Коты, ветеринар, ключ. Дом выдержит десять дней без правильного расположения полотенец.

Вечером она достала чемодан Ричарда. Её собственный был меньше, но у него сломалось колесо, а чинить старые вещи из верности воспоминаниям Элинор считала занятием сомнительным. Ричард при жизни немедленно купил бы новый. Он был инженером и относился к предметам гораздо практичнее, чем к людям.

Во внутреннем кармане лежала открытка из Лиссабона. «В следующий раз останемся подольше», — написал он на обороте, хотя они тогда путешествовали вместе. Ему нравилось оставлять записки там, где их находили не сразу. Элинор села на край кровати. За стеной зашуршала Слива: вероятно, проверяла, можно ли уложиться в открытый чемодан.

Она давно научилась переживать памятные даты — день рождения, годовщину, Рождество. Неожиданная записка по-прежнему заставала её врасплох.

Через несколько минут Элинор встала, положила открытку в ящик комода и принесла летние платья. Серое оказалось велико в плечах. Синее сидело хорошо. Она выбрала синий шёлковый шарф, подумала и добавила яркий, коралловый, который купила два года назад и ни разу не надела.

На экране планшета светилась страница отеля. Белые корпуса спускались к океану, окружённые пальмами и розовыми кустами, названия которых рекламный текст благоразумно не сообщал. На одной фотографии был небольшой садовый павильон с круглыми окнами. Внутри стояли кресла, низкий стол и бронзовая раковина, удерживающая стопку газет. Подпись обещала «тихое место для чтения в любое время суток».

Элинор увеличила снимок. Ей понравилось, что кресла стояли не рядами, а под разными углами. Значит, хотя бы однажды их расставлял человек, который сам собирался сидеть.

Она ещё раз проверила подтверждение бронирования и отложила планшет.

В последний вечер перед отъездом Джоан пришла получить ключи. Они прошли по саду. Земля была тёмной и мягкой; в воздухе висел запах прелых листьев. За изгородью сосед пробовал завести газонокосилку, хотя ни погода, ни здравый смысл этого не одобряли.

— Не проверяй всё по телефону каждый час, — сказала Джоан.

— Я не собиралась.

— И не пытайся организовать в отеле книжный клуб.

— Это зависит от качества библиотеки.

Подруга обняла её у калитки. Элинор не ожидала, что станет так трудно произнести простое «до встречи».

Ночью она спала плохо, но не от тревоги. Впервые за долгое время за следующим утром скрывалось что-то, чего она не могла представить во всех подробностях. Гораций устроился поперёк её ног. Слива свернулась возле подушки. Оба делали вид, что ничего особенного не происходит.

В пять утра за калиткой остановилось такси. Водитель забрал чемодан, а Элинор задержалась в дверях кухни. Она проверила плиту, хотя накануне не готовила, погладила обоих котов и выключила свет.

Сад за окном ещё сливался с темнотой. Только три бледных цветка возле дорожки ловили свет уличного фонаря.

— Веди себя прилично, — сказала она Горацию.

Кот отвернулся.

Элинор закрыла дверь и пошла к машине, чувствуя в кармане маленькую твёрдую тяжесть телефона. На нём уже появилось сообщение от Джоан: «Счастливого пути. Перчатки вернула?»

Она улыбнулась и ответила: «Пока все».

Глава 2

Комната над садом

Остров появился под крылом самолёта без всякого предисловия: тёмная земля, белые дома, дороги, похожие на осторожно проведённые карандашом линии. Над горами лежали облака. Элинор прижалась лбом к стеклу, и женщина с соседнего кресла сказала, что внизу наверняка жарко. Та же женщина над Францией жаловалась на холод в салоне, а над океаном — на духоту. Элинор решила, что климат ей просто не подходит.

В аэропорту всё оказалось легче, чем представлялось ночью. Чемодан появился на ленте целым и невредимым. Водитель с табличкой правильно написал её фамилию. Телефон показал местную погоду и прислал условия роуминга. Элинор убрала его в сумку: на первое время сведений было достаточно. За окнами машины тянулись сухие склоны, торговые центры и посадки, закрытые светлой сеткой. Океан то исчезал, то снова появлялся между зданиями — удивительно синий, слишком большой для такого будничного понедельника.

Отель стоял на краю небольшого курортного посёлка. С дороги были видны только белая стена и верхушки пальм. За воротами начинался другой мир: тихий двор, широкая лестница из светлого камня, медный таз фонтана, в который вода падала с почти домашним звуком. Бугенвиллия поднималась по колоннам и свешивалась над входом тяжёлыми розовыми ветвями.

В холле пахло прохладным камнем и лимонной вербеной. Администратор представилась Нереей Суарес. Она была лет тридцати, с тёмными волосами, убранными в тугой узел, и говорила по-английски так, словно ни один гость до Элинор не задал ей ни одного утомительного вопроса.

— Комната двести двенадцать, миссис Марш. Второй этаж, окна в сад. Завтрак до половины одиннадцатого. Если пожелаете ужинать на террасе, лучше предупредить нас утром.

— У вас действительно есть библиотека?

— Небольшая. В дальнем конце галереи. Книги можно брать в номер.

— Вот это опасное предложение.

Нереа улыбнулась уже не служебно.

У соседней стойки стоял молодой мужчина в льняной рубашке. Он объяснял, что у него заблокировался ключ от номера. На запястье виднелся тонкий белый шрам, а возле ног лежала синяя холщовая сумка, из которой торчал угол папки. Когда Элинор уронила конверт с карточкой, мужчина поднял его раньше носильщика.

— Двести двенадцать? Тогда мы соседи. Я в двести четырнадцатом. Дэниел Рид.

— Элинор Марш. Надеюсь, я не храплю.

— У меня есть беруши.

— Разумный ответ. Обнадёживающий, но без обещаний.

Он рассмеялся. В его лице было что-то открытое и уставшее одновременно. Элинор дала бы ему чуть больше сорока. Серые глаза, короткие каштановые волосы, несколько седых нитей у висков. Он держал её конверт очень бережно, как будто внутри находилась фотография, которую нельзя согнуть.

Носильщик повёз чемодан к лифту. Дэниел остался у стойки получать новую карту, а Элинор услышала за спиной мужской голос:

— Мне сказали, что всё будет приготовлено к четырём.

Говорил он негромко, но требовательно. Люди рядом замолчали.

У входа стоял высокий пожилой мужчина в кремовом пиджаке. Он опирался на трость с тёмной деревянной ручкой, но Элинор показалось, что трость служит ему главным образом знаком препинания. Рядом женщина в белых брюках смотрела на фонтан с таким вниманием, будто собиралась купить его и немедленно переделать.

— Сеньор Беллэм, гостиная будет готова через десять минут, — сказала Нереа.

— Десять минут назад вы сказали то же самое.

Дэниел, уже получивший карточку, отошёл в сторону. Элинор заметила, как сильно он сжал ремень сумки. Затем двери лифта закрылись.

Её комната оказалась даже лучше, чем на фотографии. За стеклянными дверями была небольшая терраса с двумя креслами, а за балюстрадой — сад, спускавшийся к длинной синей полосе бассейна. Дальше, за кипарисами и стеной, двигался океан. На столе стояло блюдо с фруктами и лежала карточка с пожеланием приятного отдыха. Элинор проверила ящики, обнаружила хороший фен, плохой роман и настоящий чайник.

Она отправила Джоан фотографию вида. Ответ пришёл почти сразу: «Гораций спит в твоём кресле. Слива не спит, но тоже в твоём кресле». Следом появилась фотография двух котов, явно не страдавших от разлуки.

Элинор переоделась и спустилась в сад.

Здесь росли растения, которые дома жили бы в оранжерее и предъявляли счета за отопление. Толстые мясистые листья отбрасывали чёткие тени. Из земли торчали круглые камни, тёмные, пористые, похожие на хорошо пропечённый хлеб. Садовник обрезал сухую ветку у дорожки. Элинор поздоровалась и спросила название дерева; он ответил по-испански, потом показал на табличку. Она поблагодарила и решила впредь сначала искать таблички.

В дальнем углу, под бугенвиллией, стоял павильон с фотографии. Садовая дорожка вела к широкой стеклянной двери; сбоку имелся второй выход на узкую служебную тропинку. Через него было удобно возвращаться к корпусу, минуя бассейн. На тропинке лежал шланг, а рядом стоял жёлтый предупреждающий конус.

Внутри было прохладно. Два больших кресла были обтянуты тканью цвета овсяного печенья. Одно стояло у дальней стены, в свете лампы, другое, с высокой спинкой, — ближе к книжному шкафу. За ним оставался узкий проход, которого с дорожки не было видно. Между окнами стоял невысокий стол с газетами. Элинор приподняла бронзовую раковину, чтобы взять верхнюю газету. Пресс-папье оказалось неожиданно тяжёлым; металл под пальцами был холодным и шероховатым. По спирали шли зеленоватые прожилки. Рядом лежала маленькая табличка: «Просим не выносить газеты из павильона».

— Вы тоже приехали из-за кресел?

Элинор обернулась. В дверях стояла широкоплечая женщина с короткой седой стрижкой и очками на цепочке. На ней была свободная рубашка с рисунком из каких-то очень уверенных в себе птиц.

— Из-за фотографий кресел, — уточнила Элинор. — Сами кресла пока оправдывают ожидания.

— Беатрис Кент. Я в двести тринадцатом. Если ночью услышите стук, не пугайтесь: это я ругаюсь с ноутбуком.

— В таком случае у нас на этаже собралась весьма предусмотрительная публика. Один сосед уже запасся берушами.

Беатрис подошла к шкафу, вынула тонкую книгу и тут же вернула её.

— Отель покупает книги по цвету корешков. Разница между гостиницей хорошей и очень дорогой состоит в том, что в очень дорогой корешки ещё и выцветают одинаково.

— Вы пишете?

— Статьи. Когда редакторы помнят, что читатель умеет воспринимать больше трёх предложений подряд.

Она говорила весело, однако пальцы на секунду задержались на очках. Элинор знаком был этот жест: человек называл свою профессию, одновременно решая, сколько ещё сообщить о себе.

Они вышли к бассейну. Под белым зонтом сидела женщина из холла. На столике перед ней стоял нетронутый бокал. Кремовый пиджак исчез; теперь возле неё расположился худой мужчина лет шестидесяти, оживлённо что-то рассказывавший и размахивавший зажатой в пальцах зажигалкой. Она слушала, не улыбаясь.

— Виктория Беллэм, — негромко сказала Беатрис. — Её галерея в Лондоне. Очень красивые выставки и очень некрасивые цены.

— Вы знакомы?

— Шапочно. С её мужем у многих шапочное знакомство. Он предпочитает, чтобы шапку снимали.

У террасы звякнула чашка. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье подняла голову и посмотрела на Викторию. Это был короткий взгляд, но он не походил на любопытство. Скорее на проверку: там ли ещё находится человек, которого следует избегать.

Элинор подумала, что отель, вероятно, меньше, чем кажется на фотографиях. В малом пространстве даже случайный взгляд быстро получает адрес.

К ужину она спустилась рано. Метрдотель предложил ей столик у окна, но Беатрис уже махала с террасы, и Элинор согласилась присоединиться. Третье кресло занял Дэниел. Он принёс с собой маленький блокнот в синей тканевой обложке и положил его возле тарелки.

— Вы художник? — спросила Элинор.

— Ботанический иллюстратор. Иногда делаю рисунки для садовых каталогов. Растения редко требуют убрать им второй подбородок.

Он открыл блокнот. На странице была ветка бугенвиллии, нарисованная с такой точностью, что Элинор захотелось проверить, не колется ли бумага. У одного листа остался недорисованный край.

— Очень красиво.

— Пока только правильно. Красиво получается, если повезёт.

Беатрис заказала вино, Элинор — воду, Дэниел — апельсиновый сок без льда. Официант представился Матео и с серьёзностью сообщил, что рыба сегодня особенно хороша. Элинор поверила ему: он произнёс это не как обязательную фразу, а как новость, которую стоило передать знакомым.

За дальним столом появились Беллэмы и худой мужчина с зажигалкой. К ним присоединилась темноволосая женщина в строгом сером платье. Она поставила рядом с креслом ноутбук в чехле и, прежде чем сесть, проверила телефон.

— Деловые каникулы, — заметила Беатрис.

— Самый печальный вид каникул, — сказала Элинор.

Артур Беллэм откинулся на спинку стула. Даже через несколько столиков было видно, как остальные приноравливаются к нему: Виктория ждала, пока он отодвинет бокал, чтобы поставить сумочку; худой мужчина перестал щёлкать зажигалкой; женщина в сером убрала телефон, хотя явно не закончила читать.

Дэниел перевернул блокнот обложкой вверх.

После ужина океан превратился в большое тёмное движение. Подсветка сада выделяла отдельные листья и стволы, оставляя между ними глубокие промежутки тени. Где-то за стеной играла музыка. Элинор поднялась в номер, открыла дверь на террасу и позвонила Джоан.

— Здесь всё очень хорошо, — сказала она.

— Обычно ты так говоришь перед словом «но».

— Никакого «но». Солнце, море, прекрасный сад.

— И?

Элинор посмотрела вниз. По дорожке к павильону шла Виктория Беллэм. Муж догнал её у развилки, взял за локоть. Она высвободила руку. Они остановились под фонарём, и на секунду их лица стали отчётливо видны. Ни одно не было счастливым.

— И люди, — сказала Элинор.

Джоан хмыкнула.

— Тогда отпуск получится. Ты всегда предпочитала сад с соседями.

Разговор внизу закончился. Виктория пошла к корпусу, а Артур остался у павильона. Он долго стоял неподвижно, опираясь на трость. Затем достал телефон, посмотрел на экран и улыбнулся.

Глава 3

За общим столом

Утром Элинор проснулась от звука воды. Несколько секунд она пыталась понять, кто поливает сад в ноябре, потом вспомнила, где находится, и испытала маленькую, почти детскую радость. Дома в такое утро, наверное, моросил бы дождь. Здесь солнечная полоса уже пересекла пол и добралась до ножки кровати.

На завтрак она принесла книгу, но прочла только название главы. За соседними столиками происходило гораздо больше.

Пожилая немецкая пара делила грушу с точностью, достойной международного соглашения. Две женщины в спортивной одежде обсуждали вчерашнюю прогулку. Молодой отец, обложенный детскими салфетками, смотрел на кофе так, словно они расстались в юности и теперь случайно встретились.

Артур Беллэм завтракал один. Он сидел спиной к стене, положив трость справа от кресла. Матео принёс ему маленькую чашку кофе и газету. Артур развернул её, нахмурился и подозвал официанта.

— Это воскресный выпуск.

— Извините, сеньор. Свежие газеты ещё не привезли. Могу предложить планшет.

— Если бы мне нужен был планшет, я бы попросил планшет.

Матео забрал газету. Элинор увидела, что за ухом у него покраснела кожа, и почувствовала знакомое желание вмешаться. За тридцать лет работы с читателями она хорошо усвоила: люди чаще всего грубят тому, кто обязан отвечать вежливо.

— Здесь прекрасные булочки, — сказала она, когда официант подошёл к её столику.

Он благодарно кивнул, хотя не имел к булочкам никакого отношения.

— Вы англичанка? — спросил Артур.

Элинор повернулась.

— Да.

— Значит, понимаете моё раздражение. Когда платишь за порядок, рассчитываешь его получить.

— Понимаю. Но официант вряд ли придержал сегодняшний номер для себя.

Он посмотрел на неё внимательнее, потом коротко рассмеялся.

— Артур Беллэм.

Она назвала себя. Он пригласил её пересесть к нему, и Элинор согласилась: отказ потребовал бы выдумывать причину, а наблюдать за человеком с близкого расстояния было интересно.

— Вы здесь с мужем?

— Я вдова.

— Простите. Давно?

— Восемь лет.

— Тогда вы уже привыкли.

Элинор положила ложку на блюдце.

— К некоторым вещам.

Он не заметил паузы или счёл её несущественной. Заговорил об Англии, о ценах на отопление, о людях, которые больше не хотят работать. Его разговоры напоминали движение тяжёлого шкафа: если вовремя не отойти, окажешься прижатым к стене.

Всё же в нём была энергия, которую Элинор могла оценить. Он умел рассказывать. Через десять минут она уже знала, как двадцатитрёхлетним молодым человеком он купил первый заброшенный склад, как банковский служащий отказался пожать ему руку и как через двенадцать лет тот же служащий пришёл просить работу для сына.

— И вы помогли? — спросила она.

— Разумеется. Я не злопамятен.

— А служащему вы эту историю напомнили?

— Кажется, мы с вами поладим, миссис Марш.

За его плечом показалась Виктория. Утром она выглядела моложе: без украшений, с волосами, собранными простым зажимом. Она поцеловала мужа в щёку и поздоровалась с Элинор, однако садиться не стала.

— Я еду в город. Буду после обеда.

— Мы собирались поговорить.

— Мы говорили вчера.

— Ты говорила. Это не совсем одно и то же.

Виктория застегнула сумочку.

— Тогда тебе есть о чём подумать до вечера.

Она ушла. Артур проследил за ней взглядом, затем снова повернулся к Элинор.

— Удивительная женщина. За пятнадцать лет так и не поняла, что лучший способ убедить меня — не спорить.