Только ты

Затягиваюсь еще раз.

Я могу вернуться, подняться и позвонить. Если не откроет – позвонить еще раз. И все-таки заставить ее закончить этот разговор.

Отталкиваюсь от машины и делаю несколько шагов к подъезду. Но перед глазами тут же появляется воспоминание – я подхожу к ней, а Азалия отступает.

Останавливаюсь. Несколько секунд смотрю на дверь, потом тихо матерюсь и возвращаюсь к машине.

Нет. Она попросила меня уйти. И я ушел.

Иначе какой смысл был останавливаться там, наверху, когда она отступила от меня? Чтобы спустя полчаса вернуться и показать, что ее просьба ничего не значит, если мне очень нужны ответы?

После того, что сделал Артем, ей этого точно хватило.

Докуриваю сигарету почти до фильтра, тушу и сразу достаю следующую. Обычно две подряд я не курю. Сейчас мне плевать.

Вторая немного успокаивает руки, но голова яснее не становится.

Федя мой сын.

Эта мысль возвращается с каким-то издевательским постоянством, словно мозг боится, что я забуду.

Девять лет.

Я ведь даже возраст его угадал почти сразу. Сказал Илье, что Феде лет девять, а тот после этого еще долго рассматривал нашу фотографию. Тогда его интерес показался странным. Видимо, сходство он заметил раньше меня.

Перед глазами возникает наша первая встреча. Федя сидит в гостиной у Владимира Сергеевича и размахивает руками, едва не снося стакан со стола. Я смотрю на него и думаю, что внешность у мальчишки какая-то до боли знакомая. Потом перевожу взгляд на Мстислава, на Владимира Сергеевича и нахожу объяснение.

Гены Горевых.

Тогда мне даже в голову не пришло искать в нем себя. Да и с чего бы?

Когда Азалия вышла замуж, я уже был за границей. О существовании Феди узнал только после возвращения. Увидел сына женщины, с которой когда-то переспал одну ночь, и спокойно решил, что его отец – ее муж.

Наверное, человеку вообще не приходит в голову искать собственные черты в ребенке, о существовании которого он не знает.

Отбрасываю окурок и возвращаюсь в машину. На этот раз руку к кнопке запуска даже не тяну. Беру телефон. Экран ярко загорается, заставляя прищуриться. Несколько секунд просто смотрю на него, потом открываю контакты.

Мстислав.

Палец зависает над вызовом.

Мы знаем друг друга столько лет, что я давно перестал считать. В моей жизни было не так много вещей, о которых Мстислав не знал. Даже когда я жил за тысячи километров отсюда, мог набрать его среди ночи, если действительно случалось что-то серьезное.

Сейчас случилось. У меня есть сын.

Твой племянник – мой сын.

От одной мысли произнести это вслух снова начинает звенеть в ушах.

Но нажать вызов я не успеваю, потому что вспоминаю, что Мстислав ничего не знает. Как и Владимир Сергеевич. Из них всех правду все эти годы знала только Влада.

2.1

Убираю палец от экрана и делаю глубокий вдох.

Что я вообще ему скажу? Что только что случайно нашел свидетельство о рождении Феди и выяснил правду, которую его сестра скрывала от него почти десять лет? А потом начнутся вопросы, на которые у меня самого нет ни одного ответа.

Листаю список контактов еще раз. Дохожу до конца и начинаю пролистывать снизу вверх.

Илья.

Здесь все проще. Он знает про ту ночь. Не все, конечно, но достаточно, чтобы мне не пришлось начинать историю с самого начала. Я могу позвонить ему прямо сейчас и сказать всего несколько слов.

Нажать на вызов проще, чем на кнопку запуска двигателя. Но палец так и остается над экраном.

Это уже не только моя новость. Стоит рассказать Илье, и я расскажу заодно то, что Азалия девять лет скрывала от всех, кроме Влады и Артема. И как бы я ни злился на нее за молчание, поступить сейчас точно так же и решить за нее, кому можно знать правду, будет неправильно.

Тем более я сам пока знаю только часть этой истории. Все остальное мне еще только предстоит узнать.

Экран гаснет и я, подняв голову, утыкаюсь взглядом в одну точку.

Сначала я поговорю с Азалией. Выслушаю все, что она не смогла рассказать сегодня, а уже потом буду решать, кому и что говорить.

Откладываю телефон на пассажирское сиденье и наконец нажимаю кнопку запуска. Двигатель оживает и можно ехать домой. Но вместо этого я сижу, положив руки на руль, и думаю совсем о другом адресе.

Дом Владимира Сергеевича. Федя сейчас там.

Я знаю дорогу, ворота, двор, каждую комнату в этом доме и могу оказаться там довольно быстро.

Увидеть его.

Желание настолько сильное, что я уже переключаю передачу. Но снова останавливаюсь.

Что дальше?

Приеду, позвоню в дверь. Владимир Сергеевич удивится, но впустит. Федя, скорее всего, обрадуется. Спросит, зачем я приехал. А я что ему отвечу?

«Хотел посмотреть на тебя, потому что час назад узнал, что я твой отец»?

Сжав руль, стискиваю зубы.

Нет. Он ничего не знает. Сейчас для Феди я просто Гордей. Друг его семьи, который недавно вернулся в Калининград. Мужик, с которым можно погонять мяч и поговорить о всякой ерунде.

У него есть отец. Артем. От одной мысли о нем челюсть сводит.

Артем знал с самого начала. Он женился на Азалии, прекрасно понимая, чей ребенок у нее будет, записал Федю своим сыном и все эти годы был рядом с ним. А я жил на другом конце света и даже не подозревал, что стал отцом.

Какого черта?

Зачем ему это было нужно?

Почему он согласился?

И почему Азалия согласилась тоже?

Ответов нет.

Есть только лицо Артема за семейным столом. Он разговаривал с Федей, слушал его, задавал вопросы и вел себя рядом с ним совершенно естественно.

Потому что для него это и есть естественно. Он растил Федю девять лет.

Это раздражает настолько, что хочется ударить по рулю, но я только сильнее сжимаю пальцы.

Можно сколько угодно повторять про себя, что Федя мой сын. Только если сейчас меня спросить, что он любит есть на завтрак или какой у него любимый фильм, я не отвечу.

Артем ответит.

Именно он был рядом, когда Федя болел. Наверняка учил его кататься на велосипеде, водил в первый класс, помогал с уроками, покупал подарки, ругал, мирился, забирал откуда-то и отвозил куда-то.

Обычные вещи. Те, которых у меня с Федей никогда не было.

Девять лет невозможно вернуть одним фактом биологического отцовства. И если я сейчас сорвусь к Владимиру Сергеевичу только потому, что мне необходимо увидеть Федю, легче станет исключительно мне. Ему я могу сделать только хуже.

Выключаю передачу, хотя машина так и не тронулась с места.

Домой.

Сегодня нужно ехать домой. Завтра я поговорю с Азалией. А потом мы решим, когда и как рассказать обо всем Феде.

«Мы».

Странно думать о нас с Азалией в таком контексте, но теперь иначе уже не получится. Все, что касается Феди, нам придется решать вместе.

Провожу ладонями по лицу и наконец, переключив передачу и выкрутив руль, выезжаю со двора.

Первый нужный поворот пропускаю минут через десять. Понимаю это только на следующем светофоре и чертыхаюсь себе под нос. Приходится сворачивать и возвращаться, но через несколько минут я снова ухожу не туда.

Сосредоточиться на дороге получается откровенно хреново.

На следующем перекрестке ухожу вправо, хотя нужно было влево.

– Да что за…

Замолкаю на полуслове.

Конечно, можно сколько угодно делать вид, что я веду машину. Но на самом деле последние несколько минут я опять нахожусь в гостиной Азалии.

«Да».

Одно короткое слово, которое она тихо произнесла, но я, наверное, до конца жизни буду помнить, как именно оно прозвучало.

Я злюсь на Азалию настолько, что несколько раз возникает желание развернуться и все-таки вернуться к ней. Мне нужны нормальные ответы, а не несколько фраз, которые она успела сказать перед тем, как попросила меня уйти.

Ей тогда было девятнадцать. Я хорошо помню то утро. Азалия только проснулась, посмотрела на меня и улыбнулась, а потом обняла за шею и потянулась за поцелуем. Я хотел ответить. Черт, еще как хотел. Но вместо этого отстранился, встал с кровати и сказал ей, что мы поторопились и это было ошибкой.

Я специально говорил жестко, потому что боялся оставить ей хоть какую-то надежду. А через время уехал заграницу, уверенный, что поступил правильно.

2.2

О беременности Азалия узнала, когда меня уже не было в стране. Если представить ее тогда, злость немного отступает. Но совсем ненадолго. Потому что девятнадцатилетнюю Азу я еще могу попытаться понять. Но ей не всегда было девятнадцать.

Прошел год.

Потом другой.

Она вышла за Артема, родила ребенка, растила его, жила своей жизнью. А мой номер не менялся. Мстислав знал, где я и Владимир Сергеевич знал. Если бы Азалия захотела меня найти, ей даже искать не пришлось бы.

Она просто не захотела.

От этой мысли внутри снова начинает закипать и я сжимаю руль сильнее.

Хотя и здесь я пока знаю только половину истории. Может быть, даже меньше. Сегодня она впервые сказала, что Артем знал еще до свадьбы. Больше ничего объяснить не успела или не захотела.

Но завтра объяснит.

Я не собираюсь снова уходить с несколькими фразами вместо ответов.

Нахмурившись, осматриваюсь по сторонам и обнаруживаю, что успел проехать еще один поворот.

Нервно усмехаюсь, проведя рукой по волосам.

Прекрасно. Если так пойдет дальше, к утру окажусь где-нибудь в области. Сворачиваю на ближайшей улице и заставляю себя следить за дорогой. Но это тоже не помогает.

Теперь я вспоминаю каждую нашу встречу с Федей и пытаюсь понять, мог ли заметить хоть что-нибудь раньше. Хотя откуда? Я даже не подозревал, что у Азалии мог родиться мой ребенок.

Эта мысль уже приходила в ее квартире, когда я смотрел на свидетельство, и сейчас снова не дает покоя. Все эти девять лет я жил своей жизнью, пока где-то совсем рядом рос мой сын. Я ничего не выбирал и ни от кого не отказывался. Я просто не знал о его существовании.

Только легче от этого ни хрена не становится, а колючая проволока сильнее затягивается на грудной клетке.

Домой добираюсь намного позже, чем должен был.

В квартире темно. Включив свет в прихожей, снимаю обувь и прохожу в комнату.

Здесь ничего не изменилось с утра. Поло валяется на спинке кресла, куда я бросил его перед работой, на журнальном столике лежат документы, которые просматривал за завтраком. Проходя мимо кухни, замечаю оставленную на столе чашку.

Обычный беспорядок, на который в любой другой день я бы даже не обратил внимания.

Утром я вышел отсюда человеком, у которого не было детей. Теперь возвращаюсь отцом девятилетнего мальчика.

А вокруг все то же самое.

Странное ощущение.

Прохожу на кухню и открываю холодильник. Несколько секунд смотрю внутрь, хотя есть совершенно не хочется.

Беру бутылку воды. Выпиваю почти половину прямо из горлышка, ставлю обратно и понимаю, что все еще держу дверцу холодильника открытой.

– Соберись, – рявкаю на себя, а голос в пустой квартире звучит непривычно громко.

Закрываю холодильник и иду в спальню. Телефон остается на кухонной столешнице, но так даже лучше.

Не позвоню Мстиславу, Илье и уж точно не наберу Азалию через полчаса, потому что внезапно решил, что дал ей достаточно времени прийти в себя.

Она сказала: «завтра», значит, завтра.

Стянув одежду, иду в душ. Горячая вода впервые за весь вечер немного расслабляет мышцы. Быстро моюсь, а потом упираюсь ладонями в стену, опускаю голову и еще какое-то время просто стою под струями, ни о чем не думая. По крайней мере, пытаюсь.

Получается минуты на две. Потом перед глазами опять появляется Федя.

Интересно, что он сейчас делает? Спит? Наверное, уже должен. Во сколько он вообще ложится? Не знаю.

Вопрос настолько простой, что от него становится тяжелее, чем от половины сегодняшнего разговора.

Я не знаю, во сколько мой сын ложится спать. Не знаю, что он делает по утрам первым делом. Что любит на завтрак. Какую музыку слушает. Есть ли у него лучший друг. Что он просил на последний день рождения.

Я знаю, что он любит футбол. И что хотел в аквапарк. Не густо для отца.

Закрываю воду, вытираюсь, натягиваю домашние штаны и возвращаюсь на кухню. На часах уже поздно. Завтра рабочий день и мои обязанности никто не отменял.

Утром придется встать, приехать в офис, разбирать документы, отвечать на звонки, обсуждать создание холдинга, заниматься «Вест Лайн» и делать вид, что способен хотя бы несколько минут подряд думать о чем-то другом.

Возможно, появится Илья с очередной информацией, и мне придется сидеть напротив него и молчать. По крайней мере, пока. Прежде чем рассказывать кому-либо о Феде, я хочу услышать всю историю от Азалии.

Беру телефон и открываю нашу переписку. Последних сообщений немного. Несколько секунд смотрю на строку ввода, пытаясь придумать, что написать.

«Ты не спишь?»

Идиотизм. После сегодняшнего мы оба вряд ли нормально уснем.

Закрыв переписку, откладываю телефон. Сегодня я уже дал ей время, которого она просила. Наверное, оно нужно и мне самому. А завтра мы продолжим разговор. Я хочу знать, когда она поняла, что беременна, что происходило после моего отъезда и как рядом с ней оказался Артем. Хочу понять, почему она согласилась записать Федю его сыном и за девять лет ни разу не решила рассказать мне правду.

Вопросов пока намного больше, чем ответов, но главное я уже знаю. Федя – мой сын.

Глава 3

Азалия

Гордей: «Буду через сорок минут».

Смотрю на сообщение и чувствую, как сердце начинает биться быстрее, а ладони потеют.

Вот и все.

Я ждала Гордея весь день. Знала, что он приедет и сама вчера пообещала рассказать все, но теперь, когда на экране появились эти четыре слова, хочется попросить еще немного времени.

Хотя куда уж больше. У меня было почти десять лет.

Кладу телефон на кровать и перевожу взгляд на раскрытый чемодан. Внутри лежат несколько футболок Феди, шорты, белье и толстовка, которую я зачем-то положила туда минут десять назад, несмотря на то что на улице лето. Вынимаю ее. Потом достаю две футболки, смотрю на них и кладу обратно.

Я занимаюсь этим уже почти час.

Сначала решила, что нужно хотя бы начать собирать вещи Феди, если все-таки отправлю его вместе с папой и Наной за границу. Потом поняла, что понятия не имею, куда именно они поедут, на сколько и сколько вещей вообще понадобится. Открыла сайт авиакомпании, посмотрела несколько направлений, закрыла. Через полчаса снова открыла.

Ничего не выбрала.

Зато синюю футболку с футбольным мячом успела положить в чемодан и достать из него раза четыре. В пятый раз оставляю ее внутри и захлопываю крышку.

Сорок минут.

Теперь уже тридцать восемь.

Телефон лежит рядом. Беру его, хотя прекрасно знаю, что новых сообщений нет. Но всю ночь делала то же самое.

После разговора с Владой уснуть удалось только под утро. Несколько раз проваливалась в короткий тяжелый сон, просыпалась, нащупывала телефон на тумбочке и смотрела на экран. Не знаю, чего ждала. Сообщения от Гордея? Звонка? Что он передумает ждать до следующего дня и снова приедет?

Наверное, боялась именно последнего.

И одновременно ждала.

Утром голова болела так, словно ночью я не лежала в кровати, а разгружала вагоны. Нижняя губа тоже начала ныть. Вчера я весь вечер то и дело прикусывала ее и в какой-то момент опять растревожила рану. Утром на ней запеклась кровь. Теперь стоит случайно провести языком по поврежденному месту, как начинает неприятно щипать.

Я сварила кофе, выпила почти остывшим и только ближе к обеду поняла, что это все, что сегодня было у меня вместо еды. Заставила себя сделать бутерброд, но он так и остался лежать на тарелке.

Федя звонил после завтрака. Веселый и довольный, рассказывал, как они с дедом собираются куда-то ехать, потом Нана позвала его, и он быстро попрощался.

Слушая сына, я думала только о том, что теперь все изменилось.

Гордей знает.

Стоит снова подумать об этом, как желудок скручивает, а пальцы начинают дрожать. Я столько лет боялась именно этого момента, представляла его десятками разных способов, а в итоге все произошло из-за свидетельства о рождении, которое я сама оставила на столе.

Дура.

Хотя ругать себя за документы уже поздно. Даже если бы вчера Гордей ничего не увидел, сколько еще я собиралась молчать?

До развода?

После?

Пока он сам не начал замечать в Феде что-нибудь знакомое?

В какой-то момент снова беру телефон и открываю почту. Письмо от Ирины Савельевой я сегодня перечитывала уже несколько раз, но снова нажимаю на него.

Ирина прислала ответ после обеда. Она посмотрела документы, которые я отправила, и написала, что хочет отдельно обсудить со мной несколько моментов до того, как мы начнем предпринимать официальные шаги. Медицинские документы просит сохранить вместе с оригиналами, а все, что касается Феди, предлагает разобрать отдельно, потому что юридически его отцом является Артем.

Последнюю строчку я сегодня перечитала столько раз, что почти запомнила дословно.

Юридически его отцом является Артем. Фактически для Феди тоже. И от этого никуда не деться.

А теперь есть еще Гордей.

Закрыв письмо, снова смотрю на чемодан. Отправить Федю с папой и Наной все еще кажется правильным решением. Хотя бы ненадолго. Артем сейчас в Китае, но вернется, а после пятницы я больше не хочу проверять, насколько далеко он способен зайти, если поймет, что я действительно собираюсь разводиться.

Особенно после его угроз.

Нужно поговорить с папой и объяснить хотя бы часть. Вот только после вчерашнего количество разговоров, которые мне предстоят, растет с пугающей скоростью.

Сначала Гордей.

Снова беру телефон и смотрю на время. Тридцать четыре минуты.

Черт, Аза.

Резко выдохнув, бросаю его на кровать. Если продолжу проверять время каждые две минуты, он быстрее не приедет.

Встаю и отношу чемодан к стене. Потом замечаю на кресле одежду, складываю ее в шкаф, зачем-то поправляю покрывало, отношу на кухню чашку.

Вернувшись, кидаю взгляд на телефон, который продолжает лежать на кровати и предательски «молчать».

Повернувшись, смотрю на себя в зеркало. След на щеке стал светлее, но разбитую губу так просто не спрячешь. Поправив волосы, опускаю взгляд ниже. На мне домашние шорты и растянутая футболка, в которой я провела половину дня.

Сведя брови у переносицы, смотрю еще несколько секунд, а потом открываю шкаф.

Серьезно?

Мне предстоит рассказать мужчине, почему я почти десять лет скрывала от него сына, а я стою перед шкафом и думаю, в чем его встречать?

Захлопываю дверцу. Но через минуту открываю снова.

Идиотка.

В итоге все-таки переодеваюсь в другую футболку и легкие домашние брюки. Исключительно потому, что первая действительно растянута. И совершенно точно не потому, что через полчаса сюда приедет Гордей.

Направляюсь на кухню и заставляю себя съесть несколько ложек йогурта. Время тянется отвратительно медленно. Я успеваю еще дважды проверить телефон, убрать со стола бумаги, а потом снова достать их и начать перекладывать с места на место, хотя прекрасно помню, что лежит в каждой папке.

Свидетельство о рождении Феди беру последним. Вчера именно оно изменило все.

Горев Федор Артемович.

Провожу пальцем по имени сына и замечаю, что рука дрожит. Перед глазами на несколько секунд все расплывается, приходится быстро моргнуть и отвернуться. Только плакать сейчас не хватало.

Кладу свидетельство обратно к остальным бумагам, собираю их в ровную стопку и убираю со стола.

Звонок домофона заставляет меня вздрогнуть. Несколько секунд просто смотрю в сторону прихожей, хотя прекрасно понимаю, кто приехал. Сорок минут закончились.

3.1

Подхожу к домофону и нажимаю кнопку, открывая дверь подъезда. Сердце уже колотится так сильно, что чувствую каждый удар.

Входную дверь открываю не сразу. Стою, положив ладонь на ручку, и пытаюсь нормально вдохнуть, но не получается.

Вчера Гордей ушел отсюда человеком, который только что узнал, что у него есть девятилетний сын. Сегодня вернулся за ответами.

Тяжело сглотнув, открываю дверь, а Гордей уже стоит на площадке. Темная рубашка, закатанные до локтей рукава и усталое лицо. Смотрю ему в глаза и сразу понимаю, что ночь у него была ненамного лучше моей.

– Привет, – произносит он хрипло.

– Привет, – отвечаю негромко.

Несколько секунд никто не двигается. Потом я отступаю, пропуская его внутрь. Гордей проходит мимо, и я невольно задерживаю дыхание, почувствовав знакомый запах парфюма.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Закрываю дверь слегка дрожащими пальцами и облизываю губы.

– Проходи.

Сняв обувь, он идет на кухню, а я следую за ним.

– Чай будешь?

Гордей резко поворачивает голову и пару раз моргает.

– Буду.

От его простого ответа напряжение под ребрами чуть ослабевает.

Поворачиваюсь к столешнице и достаю две чашки. Несколько минут, пока закипает вода, ничего не изменят, но начинать этот разговор прямо сейчас я все равно не готова. Наливаю воду в чайник и замечаю, что руки снова дрожат.

Спиной чувствую, как Гордей сидит за столом и наблюдает за мной, но не поворачиваюсь. Его молчание только сильнее заставляет нервничать, хотя именно об этом я и просила вчера – дать мне немного времени.

Ожидая, пока закипит вода, достаю заварку, потом сахар и только через несколько секунд вспоминаю, что Гордей пьет чай без него. Убираю сахарницу обратно и, нахмурившись, тут же замираю.

Прошло десять лет, а я до сих пор помню.

Через несколько минут мы сидим друг напротив друга. Между нами стол, две чашки и столько всего, что накопилось за десять лет, что я понятия не имею, с чего начинать.

Гордей не торопит. Но это нервирует даже сильнее, чем если бы он сразу начал задавать вопросы. Беру чашку, делаю глоток и почти сразу ставлю обратно. Чай еще горячий, но я едва чувствую вкус. Во рту пересохло так, что хочется сделать еще один глоток, только пальцы снова начинают дрожать, и я сцепляю их в замок на столе.

Молчание затягивается. Под ребрами все натянуто до предела, словно кто-то один за другим дергает оголенные нервные окончания. Я знала, что Гордей приедет, но весь день старательно гнала мысли о предстоящем разговоре. А теперь он сидит напротив, и я понятия не имею, с чего начать.

– Что именно ты хочешь знать? – спрашиваю первой.

– Все.

Коротко усмехаюсь и тут же прикусываю нижнюю губу. Боль простреливает мгновенно, заставляя поморщиться.

– Это примерно десять лет, Гордей.

– У меня есть время.

Поднимаю на него взгляд. Гордей не улыбается, и от этого внутри появляется щемящее чувство. Он действительно собирается сидеть здесь столько, сколько понадобится. А мне придется рассказывать.

– С самого начала?

– С самого начала, – кивнув, подтверждает он.

Снова тянусь к чашке, но на этот раз только обхватываю ее ладонями. Горячая керамика обжигает пальцы, но я не отпускаю ее, лишь бы хоть немного отвлечься от собственного сердца, которое колотится где-то у самого горла.

С чего вообще начинают историю, которую девять лет никому не рассказывали целиком? Наверное, я должна была подготовиться. У меня был целый день. Можно было хотя бы мысленно выстроить события по порядку, решить, что говорить. Но вместо этого я перекладывала футболки Феди и проверяла телефон.