Ребенок пустыни

— Как бы не были велики тати при жизни, им не удастся заставить своих современников помнить о «двойнике» вечно. Родятся новые люди, и деяния новых героев затмят деяния о прежних. Рано или поздно в живых не останется никого, кто бы помнил усопшего, — продолжил Хеферу, не взирая на общее негодование, — Со временем будут разграблены не только гробницы самых богатых, но и все прочие. И только та гробница, о которой по-настоящему забудут — простоит тысячу лет нетронутой. Пробыв в забвении тысячу лет, двойник обретет новый смысл. Люди будущего отнесутся к нему с той же заботой, как мы сегодня относимся к наследию времен древнего Устра. О таком двойнике, как о победившем тысячелетие, будет говорить каждый, его имя станет нарицательным символом вечности и тогда…

Пожалуй, продолжи Хеферу в подобном ключе свою речь и дальше, и собрание бы в конце концов вышвырнуло бы неугодного оратора на улицу, но он не успел закончить. Словно предвосхищая всеобщее негодование, в зал ворвался двухметровый начальник стражи гиксос Сатострат и громогласно воскликнул:

— О достопочтеннейшие визири, да прибудут ваши двойники видимыми покуда сияет луна и солнце! — он опустился на одно колено. — Сатострат нижайше кланяется и приносит свои извинения за внезапное вторжение, но события, которые привели начальника стражи сюда, не терпят никаких отлагательства.

— Что случилось, возвышенный из ниуту? — за всех сформулировал Джедера общий вопрос.

— Плохие новости, о достойнейший! — произнёс он, тяжело дыша, — в провинции Та-Кисет разразилась гражданская война! Многие номы в огне.

— Война?! — ахнули тати разом. Слово «война» не звучало под этими сводами столетиями, поэтому принесенная стражником весть казалась тати просто немыслимой.

— Что же произошло?

— Говорят, что наместник потерял голоса! — произнес Сатострат, пугаясь собственных слов. В этот момент в залу ввели некого человека. Несевбитти за ширмой вздрогнул.

— Нам удалось поймать одного из зачинщиков мятежа, — продолжал гигант. — Говорят, этот несчастный прибыл в столицу сегодня ночью, дабы совершить беспрецедентное кощунство! — гиксос толкнул заключенного в спину.

— В чем же вина этого человека? — продолжил допрос верховный тати.

— Мятежник собирался поджечь храм богини Маат! — последовал ошеломляющий ответ.

Казалось, что Джедеру не только ни разозлился, узнав цель мятежника, но и проявил внезапное любопытство.

— Имя? — произнес он, обращаясь к допрашиваемому.

— Капи.

— Скажи, Капи, воссоединился ли твой отец с двойником? — продолжил верховный тати неожиданно миролюбиво.

— Уже давно! — ответил тот спокойно.

— И отец «говорит» с Капи?

— Говорит! — подтвердил заключенный.

— Разве отец Капи, а также отец отца и их отец не были добропорядочными ниуту?

— Были.

— Так как же эти добропорядочные граждане могли повелеть поджечь храм своему потомку?

— Это не они.

Джедеру был озадачен.

— Тогда назови имя негодяя, который сподвиг Капи на подобную дерзость!

— Это ребёнок!

Джелеру рассмеялся, а Несевбитти за ширмой затрясся мелкой дрожью.

— Как же так, — произнес тати насмешливо, но в голосе слышалось недоумение. — Разве ребёнок способен говорить? — прежде всего он обращал свой вопрос к другим членам собрания, и те послушно замотали головами, отрицая такую возможность. — Известно каждому, — подитожил Джедеру воодушевившись поддержкой тати, — ребенок может лишь слушать, а не давать советы. Возможно тут дело в другом! — Джедеру улыбнулся, — Испугавшись наказания, Капи что-то напутал?

— Нет, Капи не ошибался! — голос мятежника вдруг окреп, плечи гордо расправились.

Джедеру поморщился.

— Ну хорошо! Что же Капи сказал этот, так называемый ребенок?

— Сначала ребенок сказал Капи так: — мятежник оживился, — «После смерти тати их двойники живут вечно, а двойники ниуту бесследно исчезают. Это несправедливо!»

— Что же ответил Капи?

— Капи согласился!

По собранию прошел недовольный гул.

— Что потом?

— Следом ребенок утешил: «Капи не должен отчаиваться. Наступит тот день, когда камень разъест песок, пирамиды рухнут, и даже самые крепкие гробницы будут разрушены, а значит бессмертным двойникам тати уготовлена та же учесть, что и всем остальным жителям Та-кимет — бесследное исчезновение…» — на секунду обвиняемый замешкался, видя какое количество разъярённых глаз, направлено на его персону.

— Дальше! — вывел рассказчика из оцепенения Верховный тати.

Джедеру также начинал нервничать, поскольку слова наглеца напоминали ему слова, незаметно покинувшего собрание Хефера. Сейчас Джедеру наблюдал его пустое место и это ему очень не нравилось.

— Дальше ребенок научил Капи, как можно достичь истиной вечности.

— Как это сделать?

— Как оказалось, сделать это намного проще, чем построить гробницу… — рассказчик не спешил с ответом.

Недовольный гул продолжал нарастать.

— Говори! — раздражался Джедеру.

— «Чтобы двойник Капи жил вечно,— сообщил приглушенно Капи, — надо совершить поступок, настолько возмутительный, что он не сойдет с уст даже через тысячу лет!»

— Какой вздор! — воскликнул Сатострат, и хотел было дать оплеуху юноше, но Джедеру остановил его жестом.

— Ребенок повелел Капи сделать ужасное богохульство, почему же Капи согласился?

— Страх исчезнуть гораздо сильней! — твердо ответил мятежник.

Джедеру пристально смотрел на преступника. Он размышлял, что речи его по какой-то загадочной причине очень похожи на речи Хефера, а значит все происходящее напоминает заговор. — И куда девался этот своенравный тати? — задавался он одним и тем же вопросом, шаря глазами по собранию, когда мятежник вдруг сообщил.

— Но это еще не все! — взгляд Джедеру вновь обратился к рассказчику, — прямо сейчас ребенок опять говорит.

— Что же? — увлекшись поиском Хеферу, Джедеру сделался рассеянным.

Ребенок говорит: «если Капи желает обрести бессмертие, то более не в праве мешкать…»

— Что Капи имеет ввиду? — Джедеру только-только стал догадываться, куда клонит его оппонент, когда тот, ловко вырвавшись из-под сильной руки Сатострата, уже мчался на встречу к верховному тати.

В руке у юноши блеснул потаенный клинок. Шаг, другой. Последовал сильный удар…

***

Джедеру не случайно являлся верховным тати. На эту должность его привела не толко мудрость «советников», но и сила и ловкость могучего тела. Несмотря на то, что он не предал последним словам мятежника надлежащего значения, в дальнейшем он все четко понял, и его реакция была молниеносна.

Верховный тати вытер клинок. Преступник лежал в луже крови. Для мятежника все было кончено.

— Кто же руководит восстанием? — лицо Джедеру переполнилось гневом, когда он бросил свой недовольный взгляд на нерасторопного начальника стражи.

От ужаса черное лицо Сатострата стало еще чернее.

— Говорят, во всем виноват «ребёнок»… — начальник стражи с трудом подбирал слова.

Он хотел еще что-то добавить, но внезапно от куда-то сбоку послышался сильный шум. Ширма с грохотом обвалилась, и вслед за ней на пол упал Несевбитти. Глаза человека-бога были закрыты, кажется, он пребывал без сознания.

3.

Слуги принесли тело Несевбити в большой церемониальный зал и положили на украшенный драгоценными камнями постамент, который в иные времена мог служить также местом жертвоприношений. Не зная, что делать со своим господином дальше и не имея других распоряжений, они растерянно отступили, а вскоре один за другим украдкой покинули помещение. Тело марионетки осталось лежать на холодном столе и в таком положении прибывало минут десять. Наконец холод гранита сделал своё дело, Несевбити замёрз и проснулся.

Источая едкий запах животного жира, по периметру зала горело множество факелов. Их неспокойный свет метался между колонн, освещая лишь основания ближних рядов, верхняя часть и колонны, стоящие сзади скрывались во мраке. В глубине капала вода, шипело масло, казалось, что кроме марионетки здесь нет ни единой души, но Несевбитти знал наверняка: ребенок прячется там, в темноте, и, как и ему самому, ребёнку сейчас очень страшно.

Несевбити решил пожалеть малыша, но в тот же миг осознал, что его новый друг отнюдь не так прост и беспомощен, как ему показалось сначала. В отличие от Несевбити — опустошённого сосуда эманации Хора, малыш обладал великой магией хэкау.

Подобно караванам, следующим из Та-меху в Та-шемау и обратно, ребенок мог одной силой мысли перемещаться по всей обозримой Атумом земле Та-кенета, а при желании заглянуть за ее пределы, в Та-кисет, земли хеттов или даже земли Великого Ура. Подобно же сес-кедут, что день ото дня смотрит в старые книги и видит в них дни былые, ребёнок мог беспрепятственно проникать в прошлое. Для этого он не нуждался ни в разговорах с картинами, ни в чтении текстов, ни в наблюдении статуй, достаточным было лишь плотно закрыть глаза, и в то же мгновение перенестись куда пожелаешь, к примеру, во времена древних царей, что построили пирамиды.

С той же непринуждённой легкостью ребёнок мог видеть и завтрашний день: отправиться к истокам великой реки Хэпи, куда много лет спустя приведут свои быстроходные корабли завоеватели Птолемеи, заглянуть за пределы пустыни, посетить отдаленные оазисы и храмы. Способности эти казались марионетке достойными самого Атума, но, несмотря на подобную величайшую сокрытую в них силу, в настоящий момент ребенок был бесконечно несчастен.

Марионетка решил разузнать, о чем же скорбит его маленький друг, и тот с удовольствием поделился с ним этой скорбью. Слезы потекли из глаз Несевбитти, когда он узрел видение. Некто из приближенных Пер-а подошел к его драгоценнейшему отцу и поднял руку на воплощение самого Унн-уфру – бога на земле. В руке у убийцы блеснул острый нож и, словно в легенде про вероломство богов, отец его пал, сражённый предателем. Испытывая отвращение и страх, прежде всего Несевбитти зажмурился, но затем, осмелев, взглянул в беспокойное лицо убийцы, и — о ужас — тут же его узнал! Словно тысяча стрел, нестерпимая боль пронзила юное сердце — с руками по локоть в крови перед ним возвышался самодовольный Джедеру.

Кажется, это случилось давным-давно или может не с ним, или в старой сказке — Усир позабыл ту историю, но теперь этот гадкий малыш ему все напомнил. Несевбитти не смог совладать с причиненной видением болью. В порыве гнева и отчаяния он начал ругать малыша по чем зря, а тот, чуть услышав крик, еще глубже забился в свой отдаленный угол и потихоньку плакал.

Когда Несевбитти понял, что погорячился с упреком, то попросил малыша возвратиться, но вместо ребенка из темноты появилась иная фигура…

Когда фигура приблизилась, марионетка узнал в подошедшем прислужника храма Маат, старого наставника Несевбитти ваба Тоту. Тонкая ухоженная бородка, густо накрашенные глаза, пухлые пальцы рук в изящных перстнях и браслетах, красивая расшитая золотыми нитями галабея — все в образе священнослужителя было проникнуто благочестием. Впрочем, под налетом святости и двойным макияжем скрывалась некая застарелая болезнь, которая не позволяла старику двигаться быстро и, кроме того, делала цвет лица и рук желтовато-серым. Но, хоть лицо и казалось болезненно бледным, глаза, как и прежде лучились глубокой мыслью.

— Почему Несевбити здесь? — пожаловался марионетка наставнику. — Разве Усиру нужна помощь хэкау?

После произошедшего в тронном зале, он поклялся более никому не рассказывать о потерянных голосах и не готов был открыться и Тоту. Вместо этого он притворился, что совершенно не понимает, как здесь очутился.

— Пусть Пер-аа не корит себя, за то, что потерял голоса — спокойно произнес жрец, назвав Несевбитти его тронным именем.

Юноша ужаснулся. Жрец знал! От стыда и отчаяния юноша хотел убежать, но Тоту остановил его.

— Тише, тише, не бойся! Тоту поможет! — Вместо осуждающих взглядов, которыми, награждали его Джедера и иные тати, жрец подарил юноше ласковую улыбку.

— Тоту знает? — спросил Несевбитти удивленно.

— Конечно же Тоту знает, — жрец примостился рядом. — Иначе зачем Несевбите здесь быть?

Несмотря на серьезность момента, глаза учителя улыбались. Кроме желания подбодрить ученика, было в лице наставника и нечто торжественное.

— Сегодня Тоту откроет Пер-а сокровенную тайну, — начал он тихим, но завораживающим тоном. — Тоту покажет наследнику иероглифы, которые помогут Усиру узнать нечто важное!

Произнеся эту речь, Тоту показал первый.

— Несевбити никогда не видел подобное! — испытывая трепет и смятение перед волшебными рисунками, которые, каждый раз оживая, рассказывали ему что-то новое, марионетка уставился на изящный источник мудрости с благоговением. — Что оно означает?

Завладев вниманием ученика, жрец выдержал паузу. Внезапно взгляд его сделался властным, и, повернувшись к стройным рядам колонн, уходящих вдаль, он громко и отчетливо произнес.

— Этот иероглиф обозначает ребенка, что прячется там в темноте за колоннами!

***

Несмотря на то, что ребенок доставлял марионетке одни неприятности, Несевбитти чувствовал с ним прочную связь. Проведя много часов вместе, они загадочным образом сблизились, поэтому марионетка твердо решил, что будет скрывать ребёнка во что бы то ни стало. Поначалу это, казалось, несложно — никто из окружающих не замечал малыша, но, когда мудрый жрец прямым указанием своего перста, раскрыл его точное местоположение — ситуация коренным образом изменилась.

Услышав слова собеседника Несевбите вздрогну. Признаться о подобном повороте событий он даже не думал. Он ещё мог предположить, что Джедеру или другие тати расскажут жрецу о потерянных голосах, но каким образом Тоту узнал о ребёнке — о котором Пер-аа уж точно вообще никому не рассказывал — казалось ему неразрешимой загадкой. Теперь он был как облупленный перед своим наставником. Оставалось только гадать, как поступит этот властный господин, обладающий его сокровенным секретом. В это мгновение марионетка почувствовал, как, будучи окончательно раскрытым, малыш приник к холодному полу и затаил дыхание.

— Не бойся, Пер-аа, жрец не тронет ребенка, — предвосхищая опасения Несевбитти произнес старец. Марионетка отвёл глаза в сторону, но Тоту добавил настойчиво: — И не стоит делать вид, что Несевбитти не понимает, — наконец он поймал взгляд наследника. — Жрец знает, что сегодня Пер-аа впервые встретил ребенка и именно по этой причине Пер-аа оказался здесь, в храме великой богини!

Дальше таиться было бессмысленно. Собеседник знал о случившемся много больше, и, кажется, собирался помочь.

— Но откуда вабу известно? — спросил его юноша.

— Любой, кто теряет голоса, непременно встречает Ребенка! — таков был ответ.

Ваб был очень спокоен, но юношу поразили слова жреца до глубины души.

Получается, Несевбитти такой не один? Получается, есть и другие? Возможно, жрец сам потерял голоса однажды и сделался, как Несевбити, изгоем. А может быть это ловушка?

Несевбитти поглядел на собеседника очень внимательно. Добрые глаза, болезненная улыбка — последнее время они мало виделись, но в детстве Тоту был очень добр к молодому наследнику.

«Кроме того, если жрец потерял голоса, то не может общаться с Маат. Как же он выполняет свои обязанности перед богиней? Знают ли об этом Тати? Или вабу скрывает правду? — марионетка напрягся. — Если все так, как думает Несевбитти, стоит немедленно доложить об измене!»

Несевбитти хотел было броситься вон, но вовремя вспомнил, как поступили с ним тати, узнав о потерянных голосах. Признаться, бежать было некуда.

— Что означает второй иероглиф? — спросил он, пытаясь скрыть свою подавленность.

Жрец улыбнулся. В руке у него оказалась другая картинка:

— Чтобы рассказать Несевбитти о новом иероглифе, нужно, чтоб наследник полностью повиновался.

— Несевбитти попробует… — нехотя вымолвил марионетка. Он догадался, что вабу задумал неладное, что следующим шагом Тоту нанесет еще больший удар по представлениям молодого Пер-аа, и тогда прежний мир марионетки окончательно рухнет. Но также он понимал, что кроме Тоту никто ему не поможет. Жрец единственный, кто был посвящен в его тайну. В конце концов Несевбитти решил уступить, но, как только озвучил свое решение, в момент пожалел…

— В таком случае Несевбите придётся заставить ребенка немедленно появиться! — жёстко заявил Тоту.

— А без этого никак? — взмолился марионетка

— Никак! — вабу был непреклонен.

Несевбитте глянул на вабу взглядом полным мольбы и смятения, но не встретил ни грамма сочувствия. В этот момент вабу смотрел в темноту так пронзительно и истово, словно видел там не ребенка, а самого Атума. И это незримое присутствие великого Бога заставило марионетку сдаться.

Для того чтобы выполнить просьбу жреца, он лёг на постамент, закрыл глаза и попробовал расслабиться. Поначалу весь мир погрузился во тьму и лишь спустя много долгих секунд в конце темноты появился свет.

***

Ребенок перестал плакать и выглядывал из-за колонны. Сейчас в его душе попеременно сменялись, то любопытство, то страх, заставляя, прятаться и появляться снова. В очередной раз высунув голову из укрытия, он различил в свете факелов две белых фигуры.

Первая принадлежала юноше, с бледной кожей облаченного в роскошные одежды, который лежал на большом каменном постаменте, и, казалось, не подавал признаков жизни. В отличие от других людей, этот человек не вселял в малыша страх. Ребёнок испытывал к юноше чувство жалости или трепетного участия. В иной раз он смог бы даже ему довериться, но сейчас юноша был слишком слаб. Даже при сильном желании он не способен был защитить ребёнка, а значит был малышу бесполезен. Кроме того, малыш знал, что в глубине души юноша стыдится своего маленького друга, а стало быть, как и другие, таит для него угрозу. Минутою ранее юноша без зазрения совести выдал их общий секрет постороннему, большому грузному господину, что стоял сейчас рядом, и даже не обратил внимание, что тем самым нанес малышу глубокую рану.

К господину в одеждах священнослужителя ребенок также не испытывал страха. Вглядываясь в его добрые спокойные черты лица, он верил, что жрец не обидит. Малыш готов был открыться ему, но та природная осторожность, к которой приходишь однажды, как следует оступившись, не позволяла ему сделать шаг первым.

Словно предчувствуя наперед эти сомнения, священнослужитель сам поспешил малышу на помощь. Властным движением он приказал ему выйти на свет и, ощутив ободряющий взгляд старшего, малыш подчинился.

Жрец долго изучал малыша. Наконец лицо его прояснялось.

— Несевбитти все еще хочет узнать тайну второго иероглифа? — произнес он довольный увиденным.

Ребенок кивнул.

— Тогда посмотри сюда! — жрец перстом указал на юношу, лежащего на постаменте и с гордостью, поднял вверх табличку. — Новый иероглиф обозначает этого человека и называется «Ты»!

4.

Несевбитте приподнялся на локтях и начал вращать головой во все стороны. Ребенка нигде не было.

— Куда вабу дел ребёнка? — воскликнул Пер-аа. Забота о малыше казалась ему самым важным делом на свете.

Вместо ответа Жрец прикоснулся к его груди.

— Ребенок теперь вот здесь, — он указал на то самое место, где билось сердце. — Теперь, когда Несевбитти познал своего ребёнка, Пер-а может использовать третий иероглиф, имя которому «Я», — жрец достал третью табличку. — В тот момент, когда Несевбитти произнесет «Я», то будет знать, что обращается к малышу, ребёнок же, говоря «Ты», знает, что обращается к Несевбитте.

— У вабу есть свой ребенок? — спросил Несевбитти, пытаясь побороть волнение.

Тоту кивнул. Догадка марионетки была верна.

— Что делает этот ребенок сейчас?

Лицо вабу наполнилось умилением, словно он наблюдал за детьми в дворцовом саду:

— Ребенок сейчас играет!

— Во что же играет ребенок вабу?

Умиление только росло.

— Сейчас он пытается помочь малышу, что пришел сюда впервые, — старик улыбался и морщины на его лице формировали некое подобие рисунка иероглифа из его табличек.

Несевбитти догадался, что речь идёт о его собственном ребенке, но от этого беспокойство только усилилось.

— Несевбитти хочет спросить, — он оглядел себя с ног до головы — Руки Пер-а чисты от крови, тело не в ссадинах, но «я» словно страдает от боли! Что же «я» чувствует?

— Это чувство называется «страх». Страх появляется вместе с ребёнком, и покуда ребенок жив, никогда не исчезнет!

— Но как успокоить ребенка, как сделать так, чтобы «я» перестал боятся?

— Ребенок должен играть! Лишь когда он играет, то забывает свой страх, лишь тогда он забывает о смерти.

— О смерти? — Казалось, что Несевбитти слышит это слово впервые.

— О смерти! — подтвердил вабу. — Обретя свое «я», ребенок поймет, что все в этом мире конечно.

Узнав нечто новое, такое что делало Несевбитти очень больно, он впал в крайнее смятение. Он закрыл глаза и узрел видение, в котором его жизнь предстала пред ним посредством одной аналогии.

Несевбитти был рыбой. Река несла его гладкое блестящее тельце внутри косяка из таких же, как он гладких белых рыбок, в потоке, по заведомо выбранному маршруту. Жизнь в потоке была беззаботной поскольку подчинялась простому незамысловатому правилу, «хочешь, чтоб все с тобой было в порядке — держись ближе к центру!» Следовать этому правилу не составляло труда. Надо было лишь делать то, что делают остальные, и, соблюдая его, Несевбитти не знал бед. Пребывая в потоке, он никогда не мыслил себя отдельно, ни от других рыб, ни от самого потока — он вообще никогда не думал о себе, как о чем-то обособленном. Поток был частью его самого, а он — частью великой общности, что объединяла все сущее на земле. Здесь было неважно, что одни рыбы сменяли других: рождались, старели, умирали — сам поток никогда не менялся и, поэтому ничего не знал о смерти. Но однажды случилось страшное. Из глубины вод поднялась большая волна, рассекла косяк надвое, выхватила Несевбитти из середины и потащила на мелководье. Волна захватила его, сбила с толку, так, что он на время даже потерял сознание. Когда Несевбитти-рыба очнулся, вокруг все переменилось. Первое, что он увидел — свое рыбье тельце, неспешно качающееся в стоячей воде лагуны. Вокруг не было ни души. Движение прекратилось. Мир застыл в неизменной форме. Оказавшись в одиночестве, Несевбитти впервые понял, что существует. Осознание это пришло не от чувства великой свободы, а от страха за собственную жизнь. Вокруг мелководья блуждало множество хищников, и здесь ему угрожала опасность.

Подобная аналогия, между сегодняшним днем и его прежней жизнью, сильно расстроила Несевбитти. Сидя на камне в огромном зале, он чувствовал себя жалкой рыбой, оторванной от косяка, от племени, от Дома, выброшенной на мелководье в неизвестность без опоры и поддержки. Вместо опеки богов и предков, что каждый день награждали свыше ценными наставлениями, у него остался только ребенок. Но Ребенок сам нуждался в заботе. А кто позаботится о Несевбитти?

— Прошу, вабу, сделай так, чтоб голоса вернулись! — поддавшись нахлынувшим чувствам, марионетка заплакал.

Тоту взглянул на юношу с осуждением, так, словно, тому предложили все сокровища мира, а он был готов променять их на жалкую безделушку, но Несевбитти продолжал причитать и плакать, и Тоту подчинился:

— Хорошо! — произнёс он в расстроенных чувствах и показал Несевбитти бутылку. — Здесь жидкость, выпив которую, марионетка вернет голоса, и продолжит жить так, как жил прежде… в забвении, — при этих словах Несевбити встрепенулся, потянулся своими дрожащими руками к глиняному сосуду, но в последний миг был остановлен. — Прежде чем «ты» это выпьет, Тоту должен предупредить! — лицо вабу сделалось очень серьезным. — Как только уста Несевбитти коснутся напитка и горечь нектара обожжет его внутренности, «ты» позабудет все то, чему обучал его мудрый наставник.