Зеленая поваренная книга

Кладу в рот мягкий, остывший чизбургер. Это последнее блюдо моего пятничного ужина.

Пролог 2

В тот год мне исполнилось целых четыре с половиной года. Мама улетела доучиваться в Хабаровск, отец с ранней весны до поздней осени был на полевых работах, а поскольку я за последний год сильно достал своих бабушку и дедушку, меня отправили в интернат. И поделом мне – неугомонному «электровенику» в шортиках с заплатками и кожаных сандалетках.

Ведомственный интернат для детей работников СВХМ, он же круглосуточный детсад № 101, находился там, где сейчас расположен комплекс «Онтарио». В наше время круглосуточный детсад – нонсенс, а тогда это было в порядке вещей. Родители отдыхали от своих детей, меньше нянчили и баловали – не в том смысле, что недолюбили. В то время я изначально знал, что родители меня любят – это было само собой разумеющимся. Просто я понимал, что им некогда носиться со мной и младшим братом, который занял моё место в колыбели у бабушки с дедушкой.

В интернате было больше свежего воздуха и друзей-сверстников, самостоятельность тоже развивалась. Мне до сих пор кажется, что любой ребёнок, хоть год проживший в интернате, даёт сто очков вперёд любому домашнему ребенку в части поедания на скорость манной каши с комочками, уборки постели, завязывания шнурков, поддержания порядка в ящичке и чистки зубов. Не подумайте, это был далеко не концлагерь. Просто воспитатели относились к карапузам с большой душой и превращали любое действие в игру. Но если ты провинился, то могли и в угол поставить, или заставить помогать девчонкам-врединам мыть посуду и вытирать пыль, а ещё могли вынудить прочитать стишок про дедушку Ленина перед всей группой. И твои слёзы, рёвы и угрозы не имели никакого значения. Воспитатели – это же не мама с папой, которые от каждого твоего писка нервно вздрагивают.

Мне в этом месте нравилось. Очень нравилось. Там я впервые узнал простые истины: девочек бить нельзя, и даже за косы нежелательно дёргать; как терпеть боль, улыбаясь сквозь слёзы, ведь мальчики не плачут, а то получишь прилипчивое звание «Рёва-Карёва»; появился первый лучший друг, который мог бескорыстно делиться со мной любимой машинкой; что значит взять на себя чужую вину за разбитый цветочный горшок; как вступиться за слабого, а за это получить в нос от рослой девочки из старшей группы; что такое уговор-клятва и стыд за то, что не сдержал слово; как работают порядок, дисциплина, расписание, неотвратимость наказания и болючие уколы в попу. А самое главное – тогда впервые в жизни я понял, зачем женятся на девочках.

Временами бабушка с дедушкой на выходные меня не забирали, и я оставался в интернате с небольшой кучкой других таких же «невостребованных» ребятишек. И это мне тоже очень нравилось: игрушек было завались, можно было не спать всю ночь, никто не мешал, большие пустые спальни, окна с нарисованными зубной пастой снеговиками, можно было бегать куда угодно, даже в чужие группы, и такая яркая, выразительная и непривычная тишина вокруг, будто неведомая тайна спряталась где-то недалеко. А ещё можно было кушать всё, что угодно – обычно повара, наверное, из жалости к таким, как мы, спрашивали, что приготовить. Конечно, яичницу с колбасой, потому что это взрослая еда. А если тётя Нина, старшая повариха, была в хорошем настроении, то и тортик из сгущёнки и вафель можно было выпросить.

И вот в один из таких выходных к нам пришла новая воспитательница – Зинаида Васильевна. По всей видимости, её как новичка в коллективе поставили дежурить все выходные. Сейчас-то, просматривая групповые фотографии, я понимаю, откуда у меня такая страсть к сероглазым блондинкам. Зинаида Васильевна – с длинными белыми волосами, серебряными глазами, высокая, улыбчивая и очень-очень добрая.

Дети любят новых людей, особенно если они интересуются их жизнью, водят хороводы, не ругают по пустякам и учат чему-нибудь новому, например, новым играм. Целый день мы катались с ледяной горки, лепили снеговиков, учились прыгать со скамейки в сугроб, гонялись за белкой, играли в «Цепи-кованы!», читали сказки про дедушку Ленина и его две руки, смотрели диафильм «Аленький цветочек». В общем, я впервые ощутил привязанность к женщине, которая не являлась моей мамой.

Наше первое свидание произошло в тот же вечер. У меня была привычка не спать допоздна, и когда становилось скучно от сопящих носов вокруг, я брал подушку и по обыкновению ходил пить чай в воспитательскую. Старые воспитатели привыкли к моим ночным «загулам» – наливали чай с какой-нибудь вкусняшкой и болтали со мной, пока я не засыпал на кушетке.

У детей энергии больше, чем у взрослых. Точнее, её плотность выше в маленьком теле. После целого дня игр моя первая любовь клевала носом над книжкой. И тут заявляюсь я – в майке, трусах и с подушкой, которая чуть-чуть меньше меня самого, – с ярким намерением познакомиться ближе. Не понимая, почему я всё ещё не сплю, Зинаида Васильевна трижды укладывала меня спать, а я с упорством возвращался, пока она устало не сдалась и не усадила меня пить сладкий чай с козинаками. Как же в детстве всё было просто! Заявись сейчас я в таком виде к малознакомой девушке… трудно даже представить последствия.

Болтали мы долго, почти до полуночи. Я рассказывал о себе, о том, что очень люблю яичницу с колбасой и недолюбливаю Вику Галактионову, о том, что мама с папой улетели далеко-далеко, не знаю куда, и я их очень жду, о том, как бабушка печёт вкусные оладьи, и о том, сколько у меня братьев и сестёр, а ещё о том, что Гошка Баланов – дурак.

А Зина… Она разрешила мне называть себя просто Зиной, потому что я никак не мог выговорить полностью её имя и отчество. И при каждой моей попытке сказать: «Зинаида Васильевна» – она переливисто смеялась.

Зина рассказывала про планеты и созвездия, показывая куда-то в тёмное заиндевевшее окно, и объясняла, что Луна – это шарик, и он просто кажется плоским, потому что находится далеко. А потом рассказывала про роботов – то ли это был вольный пересказ «Терминатора», а может, и приключения Электроника… не помню, но было очень интересно. А ещё о том, что нельзя называть Гошу Баланова дураком и вообще никого нельзя так называть.

Вот так прошло моё первое свидание. Даже дожив до седых волос, я понимаю, что ничего не изменилось. Всё один к одному, как в первый раз: стаканчик чего-нибудь тёплого, вкусняшка и беседа – вот тебе и свидание.

Так проходили день за днём. Встреча за встречей. Дед научил меня не спеша читать, и я перечитал сказки про Чиполлино, все произведения Корнея Чуковского (это мой первый любимый писатель), даже начал было читать газеты с новостями, но это было скучно. А потом всё мною прочитанное я пересказывал Зине, иногда теряя нить повествования и перепрыгивая на другую сказку, к примеру, когда Колобок почему-то убегает от Синьора Помидора. Или просто нагло выдумывал – Мойдодыр вдруг оказывался киборгом и всех грязнуль перестреливал, выхватив полуметровый пистолет из умывальника на груди. А она смеялась – переливисто, красиво, звонко. Зина была первой девушкой, которая смеялась над моими нелепыми байками.

Возвращаясь после интерната домой, я говорил только о ней – мол, Зина такая весёлая, много знает, научила меня завязывать шнурки в бантик, а не просто засовывать в кеды. И почему-то все решили, что Зина – это моя одногруппница.

Дед, хитро ухмыляясь, как-то подошёл и сказал:

– Тойом, нравится тебе Зина?

– Нравится.

– А ты женись тогда на ней.

– Деда, а это как?

– Ну, чтобы она всегда рядом была.

– А что нужно сделать?

– Подойди и просто скажи: «Я на тебе женюсь».

– И всё?

– И всё.

– И тогда она будет всегда-всегда рядом?

– Всегда…

Вот тогда я и призадумался. Зина мне нравилась: она красивая, носит мне конфеты, если поцарапаюсь – дует на ранку, никогда не ругается, много смеётся, и я хочу, чтобы она всегда была рядом, потому что я по ней скучаю. Чёрт! Точно! Ничего с тех пор не изменилось.

И вот настал понедельник. «Я на тебе женюсь» – бормотал я всю дорогу к интернату, держа деда за руку. «Я на тебе женюсь» – словно заклинание, что поможет быть вечно с Зиной. Зайдя внутрь, с порога побежал в воспитательскую, крича: «Зина! Зина! Зи-иии-наааа!». Перепуганная моими воплями, выскочила и подхватила меня на руки моя первая «невеста».

– Зина! Я на тебе женюсь! – запыхавшись, выдавил я. – Ты теперь будешь всегда со мной!

Вы бы видели лицо моего деда в этот момент – ошарашенное возрастом своей предполагаемой невестки. Хорошо, что «невеста» оказалась не такой пугливой.

– Жениться хочешь? И даже ни разу не поцеловал, – Зина скорчила расстроенное личико.

– Не-а! Только девчонки целуются. Давай так… без поцелуев.

Тут оттаял мой дед и решил поправить свою нелепую ошибку:

– Э-эээ. Не-е. Тойом, я же думал, вы уже целовались. А без поцелуя жениться нельзя. Совсем нельзя.

– Ну-у, Де-е-еееда. Мне что, нужно прямо совсем целоваться? – вспоминая папу с мамой, когда они думали, что их никто не видит.

– Ишь чего?! Мал ещё! Вот подрастёшь – будешь целоваться, а потом женишься.

– Деда, а сколько расти?

– Недолго, – взяла в свои руки инициативу растроганная и во весь рот улыбающаяся Зина, перемигнувшись с моим дедушкой. – Я подожду.

– Ну-ка скажи тёте Зине, что, когда вырастешь, ты обязательно на ней женишься.

– Зина. Я обещаю, честное-пречестное слово, женюсь. И ты будешь всегда-всегда рядом, как моя мама.

Этой кульминации ждали все воспитательницы, собравшиеся вокруг нас. После произнесённых мной слов раздался взрыв хохота – хохотали все: мой дед брызгал слезами из-под очков, Зина смеялась, качая меня на руках, и я смеялся, потому что искренне думал, что все вокруг радуются нашей будущей свадьбе.

Отсмеявшись, успокоившись и проводив деда, я разделся и переобулся. После чего Зина повела меня, гордого и радостного, в группу.

– Зина, ты ведь всегда будешь со мной?

– Всегда.

Я любил Зину и любил, когда она меня держала за руку – тогда я меньше падал.

Завтрак молодожена

Завтрак у вновь женившегося мужика, до недавнего времени считавшего себя заядлым холостяком, внезапно перестаёт быть привилегией воскресенья. Он, как оказалось, может случаться в любой день недели – и чаще всего тогда, когда у тебя меньше всего сил на философские размышления. Это зависит от двух вещей: от настырности будильника и от чуткости сопящей под боком Зазнобы, которая слышит даже то, как я под одеялом осторожно переворачиваюсь на другой бок.

Про понедельник рассказывать нечего – в понедельник разогревают то, что осталось со вчера. А вот вторник – другое дело. Вторник – это такое «осознанное» начало недели, когда уже нельзя прикрываться фразой «я ещё не проснулся» и приходится делать вид, что ты взрослый.

Утром вроде бы и не холодно, но выбираться из постели не хочется всё равно. Во-первых, потому что постель – последнее безопасное место на земле. Во-вторых, потому что рядом лежит жена. Тёплая. Нежная. Живая.

Я, конечно, делаю свой традиционный супружеский, утренний «флирт» – пару минут пристаю без надежды на успех, исключительно из принципа. В ответ получаю короткое, сонное:

– Отстань…

И моё, такое же сонное, разочарованное:

– Ну тогда покорми…

Смешно. В холостяцкой жизни я бы наверное себе такое не позволил, а если бы даже и сказал, то слово «покорми» звучало бы как шутка. А вот в семейной – как простая просьба, без позы, без каприз. Но все-равно как-то неудобно. Благо, что Зазнобой эта неуклюжая просьба воспринимается как что-то само собой разумеющееся, от этого она странным образом становится нормальной.

Пока Зазноба, не открывая глаза, тянется к своей жизни на автопилоте, я выбираюсь, напяливаю баккы и иду умываться. По старой привычке, всё ещё чешу через кармашек яйца – и каждый раз думаю, мама бы сейчас наверняка поморщилась и сказала что-нибудь из серии «Как тебе не стыдно!», но я уже давно понял, что мошонка в охапке: это не про пошлость, это про уверенность, что ты всё ещё ты. Даже утром. Даже во вторник. Даже с кольцом на безымянном пальце.

На фоне, вместо рок-н-ролла, играет телевизор – сладковато-приторные новости на канале «лжи и пропаганды». Там кто-то кому-то вставляет пистон, и в голосе ведущего всегда есть какая-то обязательная бодрость, будто у нас в стране всё чинно и правильно, просто «надо ещё немножко потерпеть». Я слушаю это вполуха, пока ставлю чайник, и ловлю себя на одной мысли: наверное, нет ничего успокаивающе-пустого, чем утренние новости.

И тут Зазноба появляется на кухне.

Полу-неприкрытая попка из под моей безразмерной толстовки, распущенные, волнистые волосы – это, честно говоря, один из самых убедительных аргументов в пользу семейной жизни. Ни на ком так не смотрится моя толстовка, как на только что проснувшейся нагой женщине.

Стою с кружкой у раковины и думаю, что раньше я приходил на кухню как хозяин своей холостой территории: знаю, где что лежит, знаю, что в холодильнике пусто, зато где-то есть соевый соус, банка пива и прогорклая горчица, купленная в порыве надежды на собственноручно пожаренный стэйк, который так и не случился. А сейчас я захожу на кухню словно гость. Причём гость, которого вроде как любят, но всё равно иногда хочется ткнуть носом в очевидное.

Потому что у жены в доме всё лежит «на своём месте». Просто это место не совпадает с моим представлением о порядке. И вот ты стоишь, взрослый мужчина, и минут пять ищешь ремень, который раньше всегда висел на ручке духовки, а теперь, оказывается, лежит «Ну вот же, вот!» – и ты чувствуешь себя одновременно беспомощным и счастливым.

– Ты чего будешь? – спрашивает она, открывая холодильник.

Я, как человек, который ещё не привык к чуду выбора, отвечаю честно:

– А что поесть есть?

И сам понимаю, насколько это смешной вопрос. Потому что раньше ответ был прост: «есть нечего». Трудно привыкнуть к тому, что есть возможность выбора того, что съесть на завтрак: можно кашу или яичницу, салат опять-таки настрогают или просто французские гренки с колбасой.

– Ну… яйца есть, – начинает перечислять Зазноба.

– О! Тогда яишенку. И кофе нальёшь. Я пошёл машину заводить.

– С луком?

– Неа… – я делаю вид, что я всё ещё тот самый холостяк с принципами. – Если грудинка осталась – настрогай грудинки.

На улице я курю и прогреваю "микроб". И думаю о странном обмене, который случается с мужчиной, когда он женится.

Жена даёт тебе выбор во многом чего я был ранее лишен – не только в еде, но и в чистых рубашках, проведении досуга, который уже не ограничивается банальным пьянством, но взамен она лишила меня морального права выбора женщины, поскольку это право я уже использовал, надев на безымянный палец символ супружеской верности и человеческой преданности.

Ты уже выбрал, Гринуля. И этот выбор теперь не мысль, не чувство, не романтика. Он физический: ключи на одной связке, два телефона у одной розетки, два пары ног под одеялом.