Дневник Фока, кота - фамильяра

— Земля зовёт тебя, — произнесла она. — Вернись к земле.

Заяц качнулся.

— Вот! — Мариса обрадовалась. — Работает!

— Не добавляй—

— Земля зовёт тебя, вернись к земле, приди, спустись, вниз, пожалуйста, немедленно!

Я закрыл глаза.

Открыл.

Заяц летел вниз. Это было хорошо. Заяц летел вниз с ускорением, которое в физике называется «свободное падение», — это было плохо. Мариса поняла это примерно в тот же момент, что и я, судя по звуку, который она издала.

— Стоп! — крикнула она. — Медленно! Я имела в виду медленно!

Заяц не имел возможности учесть эти уточнения.

Он приземлился в оставшуюся капусту.

Никифоровна закрыла лицо руками.

Тишина.

Потом из капусты показалось ухо. Потом второе. Потом морда с выражением существа, пережившего экзистенциальный опыт и сделавшего из него выводы.

Заяц сидел на земле.

На земле.

— Он на земле, — сказала Мариса с облегчением.

— Он на земле, — согласился я. — Он также на последних трёх кочанах капусты Никифоровны.

Никифоровна медленно опустила руки.

Посмотрела на капусту.

Посмотрела на зайца.

Посмотрела на Марису.

— Ведьмина внучка, — сказала она голосом человека, достигшего просветления через страдание, — ты мне должна капусту. Шесть кочанов. Три он сверху объел, три снизу придавил.

— Да, — сказала Мариса. — Конечно. Извините.

— И зайца забери.

— Да.

— И больше не присылай.

— Да.

— И скажи бабушке своей, что я жду её на чай. Поговорить надо.

— Да, — сказала Мариса. — Обязательно.

Никифоровна ушла в дом с видом человека, которому нужно побыть в тишине.

Мы с Марисой стояли посреди огорода. Заяц сидел между нами и смотрел на Марису с тем выражением, которое я затрудняюсь интерпретировать иначе как «ну и что теперь».

— Он на земле, — сказала Мариса снова. Немного виновато. Немного гордо.

— Да, — сказал я.

— Это считается успехом?

Я подумал.

— Это считается частичным успехом, — сказал я наконец. — Задача выполнена. Методология вызывает вопросы. Сопутствующий ущерб задокументирован.

Мариса посмотрела на зайца.

— Как мы его понесём?

— Ты возьмёшь его на руки.

— А он не убежит?

— Он только что пережил свободное падение с двухметровой высоты в капусту. Я думаю, он временно утратил желание куда-либо спешить.

Мариса осторожно подняла зайца. Заяц позволил. Он действительно выглядел существом, пересмотревшим свои жизненные приоритеты.

Мы пошли обратно через луг.

Мариса несла зайца. Заяц смотрел на небо — с земли, снизу, с новой точки зрения.

— Фок, — сказала Мариса после паузы.

— Что.

— Я справилась.

— Частично.

— Но справилась.

— Мариса, ты уничтожила шесть кочанов капусты, напугала зайца до переосмысления ценностей и заработала бабушке приглашение на чай с Никифоровной, что, судя по тону приглашения, будет не самым приятным чаепитием в её жизни.

— Но заяц на земле.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела прямо вперёд, и в уголках губ пряталось что-то, что я категорически отказываюсь называть торжеством, потому что для торжества недостаточно оснований. Совершенно недостаточно. Никаких оснований.

— Да, — сказал я. — Заяц на земле.

Домой мы вернулись к обеду.

Евдокия Семёновна стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась. Посмотрела на Марису. Посмотрела на зайца. Посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Заяц на земле, — доложил я. — Капуста Никифоровны — нет. Вас ждут на чай. Интонация приглашения оцениваю как «неизбежное».

Евдокия Семёновна помолчала.

— Мариса, — сказала она, — иди отнеси зайца в сад.

— Да, бабушка.

— Потом вернись. Поговорим о том, что значит «аккуратно».

— Да, бабушка.

Мариса ушла с зайцем. Евдокия Семёновна повернулась ко мне.

— Фок.

— Да.

— Она справилась?

Я подумал. Взвесил. Оценил с профессиональной точки зрения.

— Она справилась, — сказал я. — По-своему. Своими методами. С сопутствующим ущербом. Но справилась.

Евдокия Семёновна кивнула — коротко, как человек, получивший ответ, который ожидал.

— Хорошо, — сказала она.

Помешала кастрюлю.

— Никифоровне отнесёшь капусту с нашего огорода. Шесть кочанов.

— Я, — уточнил я, — или Мариса?

— Ты проследишь, чтобы Мариса донесла и не уронила.

— Это в моих должностных обязанностях?

— Всё в твоих должностных обязанностях, Фок.

Я вздохнул. Внутренне. Коты не вздыхают вслух — это противоречит достоинству.

Прошка выиграл оба клубка шерсти и теперь сидит за печкой с видом пророка.

Жаклин узнала про зайца и прокомментировала по-французски — судя по интонации, что-то саркастическое. Я не стал переспрашивать.

Можжевельник весь день стоял у забора и, кажется, слушал.

Вечером я открыл дневник.

«День пятидесятый», — написал я. — «Потери: шесть кочанов капусты (чужих), достоинство зайца (временно), моя уверенность в завтрашнем дне (постоянно). Приобретения: заяц возвращён на землю, данные о минимальном количестве страниц, достаточном для частичного успеха (три, с картинками). Завтра: доставка компенсационной капусты. Прогноз: осторожно оптимистичный, что само по себе настораживает».

Подумал. Добавил:

«Заяц сидит в саду и смотрит на небо. Я наблюдал из окна. Он смотрел долго. Потом лёг и закрыл глаза. Возможно, вспоминает. Возможно, скучает. Возможно, просто заяц».

Дописал в углу, совсем мелко:

«Мариса сегодня смеялась три раза. Один раз — над зайцем в капусте. Один раз — над моим лицом в момент приземления. Один раз — над чем-то своим, вечером, в комнате. Я не спросил. Некоторые вещи не требуют документирования. Просто фиксирую факты».

Закрыл дневник.

За окном была ночь.

В саду сидел заяц — на земле, там, где ему и положено.

На чердаке Жаклин молчала — возможно, спала, возможно, думала о чём-то французском.

Можжевельник шуршал у забора.

Я лежал на печке и думал, что завтра будет капуста, Никифоровна и, по всей вероятности, что-нибудь ещё.

С Марисой всегда что-нибудь ещё.

Это не хорошо и не плохо.

Это просто факт.

Я его зафиксировал.

Запись пятая

Дата: Суббота. День, который я официально объявляю катастрофой категории «логистическая».

Утро началось с капусты.

Шесть кочанов. Крупных. Евдокия Семёновна выбрала лучшие — с видом человека, который понимает, что компенсация должна быть убедительной, иначе это не компенсация, а оскорбление в овощной форме.

Мариса смотрела на кочаны.

Кочаны смотрели на Марису.

— Фок, — сказала она, — это очень много капусты.

— Это именно столько капусты, — сказал я, — сколько было уничтожено вчера. Математика здесь прямолинейна.

— Я не смогу донести шесть кочанов.

— Именно поэтому существуют корзины.

— Корзина тяжёлая.

— Мариса.

— Фок.

— Никифоровна ждёт.

— Никифоровна никуда не денется.

— Это не аргумент. Это наблюдение. Причём верное, что делает его ещё менее полезным в качестве аргумента.

Мариса посмотрела на меня с тем выражением, которое я классифицирую как «внутреннее сопротивление, столкнувшееся с логикой и не нашедшее уязвимостей». Взяла корзину. Сложила кочаны. Подняла.

— Тяжёлая, — сообщила она.

— Да, — согласился я.

— Ты мог бы помочь.

Я посмотрел на неё. Потом на корзину. Потом снова на неё.

— Мариса, — произнёс я терпеливо, — я кот.

— И?

— Я вешу четыре килограмма. Корзина весит больше. Это не вопрос желания. Это вопрос физики.

— Ты мог бы морально поддержать.

— Я иду рядом. Это максимальная моральная поддержка, доступная существу без рук.

Она вздохнула. Подняла корзину. Мы вышли.

Луг встретил нас утренним туманом и Можжевельником.

Можжевельник стоял ровно посередине тропы — там, где стоять не следует, если не хочешь стать препятствием. Он явно не возражал против роли препятствия.

— Доброе утро, — сказала ему Мариса.

Можжевельник качнул ветвью.

— Мы идём к Никифоровне, — добавила она, как будто куст нуждался в объяснениях.

Можжевельник качнул второй ветвью. Другой. Потом, после паузы, третьей — в сторону деревни.

— Он показывает дорогу, — сказала Мариса.

— Мы знаем дорогу, — сказал я.

— Но он показывает.

— Мариса, мы вчера ходили этой же тропой.

— Может, он просто хочет участвовать.

Я посмотрел на куст. Куст, если честно, выглядел именно как куст, который хочет участвовать. Это не делало ситуацию менее абсурдной. Это делало её более абсурдной с дополнительным ботаническим компонентом.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, Можжевельник.

Куст не ответил. Но как-то... удовлетворённо не ответил.

Я фиксирую факты, а не интерпретирую их. Просто для полноты картины.

Деревня встретила нас запахом дыма, петухом, который запаздывал с утренними обязанностями примерно на два часа, и Никифоровной, которая стояла у калитки.

Она стояла у калитки так, как будто стояла там всегда. Как будто она — архитектурная деталь собственного участка. Неотъемлемая. Фундаментальная.

— Явились, — сказала она.

— Доброе утро, — сказала Мариса. — Мы принесли капусту.

— Вижу. — Никифоровна посмотрела на корзину. Потом на Марису. Потом на меня. — Кот тоже пришёл.

— Я слежу, — сказал я.

Никифоровна посмотрела на меня с выражением человека, который не привык к разговорчивым котам, но за прожитые годы видел достаточно, чтобы не удивляться.

— Слушай, кот, — сказала она, — а ты вчера где был, когда заяц мою капусту ел?

Пауза.

— Я был рядом, — сказал я.

— Рядом, — повторила Никифоровна с интонацией, которую я классифицирую как «риторическое несогласие, выраженное через эхо».

— Я наблюдал за ситуацией.

— Наблюдал, — повторила она снова.

— Это входило в мои функции.

— Значит, функция у тебя — наблюдать, как заяц мою капусту ест.

— Функция у меня — следить за Марисой. Заяц в мои должностные обязанности не входит.

Никифоровна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хитрый, — сказала она наконец. Не осуждающе. Скорее оценочно. — Бери корзину, внучка, пойдём в огород, покажу, куда класть.

Огород Никифоровны был устроен с той суровой логикой, которая свойственна людям, проведшим с землёй больше лет, чем с людьми. Каждая грядка знала своё место. Каждый колышек стоял там, где должен. Капуста — вернее, то, что от неё осталось — занимала почётный угол у забора.

Мариса поставила корзину. Посмотрела на разгром.

— Простите, — сказала она.

— Уже, — сказала Никифоровна коротко. Это означало не «я простила», это означало «прощение состоялось, тема закрыта, переходим к практическому». — Клади вот сюда.

Мариса начала перекладывать кочаны. Никифоровна стояла рядом и смотрела — не с осуждением, а с тем профессиональным вниманием, с каким смотрят на работу.

— Аккуратнее, — сказала она. — Это не дрова.

— Да.

— Вот так. Хорошо.

Я сидел у забора и наблюдал. Это входило в мои функции.

— Слышь, ведьмина внучка, — сказала Никифоровна после паузы, — а ты вообще зачем зайца в небо-то отпустила?

— Я не отпускала, — сказала Мариса. — Я хотела сделать его легче. Он был грустный.

— Грустный, — повторила Никифоровна.

— Сидел и ничего не делал.

— Он заяц. Они так и сидят.

— Но он выглядел...

— Внучка, — перебила Никифоровна, — заяц не грустит. Заяц либо ест, либо боится, либо спит. Три состояния. Больше нет.

— А вдруг есть четвёртое? — спросила Мариса.

Никифоровна посмотрела на неё.

— Какое?

— Ну... думает.

Никифоровна помолчала.

— Может, и думает, — сказала она наконец. — Только о чём заяц думает, по-твоему?

— О капусте, — сказал я.

Обе посмотрели на меня.

— Статистически, — добавил я, — это наиболее вероятный предмет заячьих размышлений. Учитывая вчерашние события — особенно.

Никифоровна посмотрела на меня с тем же оценочным выражением, что и у калитки.

— Умный кот, — сказала она. — Бесполезный, но умный.

Я решил принять это как комплимент. Альтернативные интерпретации существовали, но я их не рассматривал.

Мы уже собирались уходить, когда Никифоровна сказала:

— Подождите.

Зашла в дом. Вышла с чем-то завёрнутым в полотенце.

— Вот, — сказала она, протянув Марисе. — Бабушке твоей. К чаю.

— Что это? — спросила Мариса.

— Пироги.

— Вы сами пекли?

— А кто ещё. — Никифоровна произнесла это так, как будто альтернативные источники пирогов в радиусе десяти километров попросту не существовали, что, возможно, соответствовало действительности.

— Спасибо, — сказала Мариса.

— Не благодари. Это не подарок, это... — Никифоровна помолчала, подбирая слово. — Это переговоры.

— Переговоры?

— Я с пирогами к ней приду — разговор мягче пойдёт. Это дипломатия. — Она посмотрела на меня. — Ты, кот, запомни. Пригодится.

— Я запомнил, — сказал я.

— Хорошо.

Мы пошли обратно.

Луг. Туман рассеялся. Можжевельник стоял теперь чуть в стороне от тропы — то ли переместился, то ли я неправильно запомнил его положение. Я выбрал второй вариант, потому что первый требовал пересмотра ряда базовых убеждений.

— Фок, — сказала Мариса.

— Что.

— Никифоровна добрая.

— Никифоровна, — сказал я, — сложная. Это не то же самое, что добрая, но иногда пересекается.

— Она дала пироги.

— Она назвала это дипломатией.

— Но всё равно дала.

— Мариса, — сказал я, — не все добрые поступки совершаются из доброты. Некоторые совершаются из практичности. Некоторые — из привычки. Некоторые — потому что пироги всё равно были готовы и надо было их куда-то деть.

— А какая разница?

Я подумал.

— Никакой, — сказал я. — Для получателя пирогов — никакой.

Мариса улыбнулась. Полотенце с пирогами она держала аккуратно — не так, как корзину с капустой. Корзину она несла как груз. Пироги несла как что-то, что можно уронить.

Я не фиксирую подобные детали. Просто для полноты картины.

Дома Евдокия Семёновна развернула полотенце, посмотрела на пироги и произнесла что-то тихо — не нам, скорее себе. Или пирогам. Я не разобрал.

— Она сказала — дипломатия, — доложил я.

— Знаю, — сказала Евдокия Семёновна. — Это значит, что она не сердится, но хочет, чтобы я об этом попросила. — Вздохнула. — Старая хитрюга.

— Вы с ней давно знакомы? — спросила Мариса.

— С тех пор, как я была немного старше тебя.

— И она всегда такая?

— Всегда. — Евдокия Семёновна взяла один пирог. Откусила. Пожевала. — С капустой, — сообщила она.

Пауза.

— С капустой, — повторил я.

— С капустой, — подтвердила Евдокия Семёновна без всякого выражения.

Мариса посмотрела на пирог. Потом на меня. Потом снова на пирог.

— Это, — сказала она осторожно, — это ведь не та капуста?

— Нет, — сказала Евдокия Семёновна. — Та была вчера. Эта другая.