
Полная версия:
Город, в котором я останусь

Ева Бевинн
Город, в котором я останусь
От автора
Эта история о девушке, которая десять лет живёт так, будто её нет. О том, что с ней сделали, и о том, как она возвращает себе право помнить.
Это мрачная книга, и я не хочу, чтобы она застала вас врасплох. В ней есть сцены сексуального насилия — в том числе со стороны человека, который должен был её защищать. Есть убийство и гибель близких, огнестрельное оружие, попытка самоубийства, алкогольная и наркотическая зависимость, саморазрушение, принудительное психиатрическое лечение, панические атаки и провалы памяти, манипуляция, контроль и слежка. Есть и откровенные сцены близости.
Книга предназначена для читателей старше 18 лет.
Если какие-то из этих тем для вас слишком близки — вы имеете полное право отложить её или читать в своём темпе. А если вы узнаёте в героине себя, пожалуйста, не оставайтесь с этим в одиночку: поговорите с тем, кому доверяете, или обратитесь к специалисту.
Дамона нашла дорогу назад. Я верю, что её можно найти.
Часть I. Вакуум.
Глава 1. Иллюзия контроля.
Кто-то опустился на соседний стул. Тяжёлый древесный парфюм перебил запах дешёвого пива, и рука со стаканом замерла у самых губ. Я ещё не поняла, кто это, а тело уже узнало: спина застыла, по позвоночнику прошёл озноб.
— Давно не виделись, Дамона. — Низкий голос, ни намёка на вопрос.
Я поставила стакан на стойку. Без резких движений.
Дерек Фонтана. Мой бывший опекун. Семь лет его подпись стояла под каждым решением, которое держало меня взаперти.
Полтора года, с тех пор как я сменила имя и город, я позволяла себе думать, что он меня потерял. Значит, всё это время он искал.
Я смотрела куда угодно, только не на него. На ряды бутылок, на чужие спины, на мокрые следы на полу. Бостонская сырость пробиралась даже сквозь толстые кирпичные стены полуподвального бара на краю университетского квартала. Из колонок хрипели The Killers, басы били в рёбра. Женщины смеялись громко, с отчаянием, цепляясь за чужие плечи, мужчины высматривали добычу на одну ночь. Все пришли сюда за дешёвым забытьём, за правом хоть на пару часов не оставаться наедине с гулом в собственной голове. Я пришла за тем же. Бурбон в моём стакане почти не убывал.
— Если пришёл проверить свои инвестиции, Дерек, ты зря потратил время. — Мой голос звучал так ровно, что мне самой стало не по себе. — Свой чек ты обналичил три года назад, когда я подписала всё, что ты мне подсунул.
— Ты почти не двигаешься, когда злишься. — Он лениво качнул бурбон в стакане, пропустив мои слова мимо ушей. — Голос становится тише, плечи расслабляются. Этому учатся там, где окна не открываются шире ладони.
Я не вздрогнула. Держать лицо я научилась задолго до больницы — в палате, где за каждым движением следили через стекло. Но в ушах лязгнул оконный ограничитель, и во рту появился вкус хлорки и нейролептиков.
Я смотрела на ряды бутылок, пока картинка не погасла.
— Читал моё досье. Похвально, — сказала я и наконец повернулась к нему.
Тёмно-серый костюм без галстука, седина на висках, тонкий шрам на скуле. Никакой киношной угрозы, только тяжёлая, спокойная уверенность того, кто привык распоряжаться чужими судьбами.
— Но вряд ли ты прилетел из Сан-Франциско, чтобы обсудить мою психиатрическую карту.
На скуле у него едва заметно дрогнул желвак. Тёмные глаза изучали меня без всякого выражения, как механизм, который предстоит разобрать.
— Я прилетел, потому что ты начинаешь ошибаться, Дамона. Ты слишком заметно исчезаешь. — Он заговорил тише, но его голос всё равно прорезал басы. — Два имени за три года. Ты не прячешься, ты одержима. И не вспоминаешь только потому, что все силы уходят на то, чтобы не вспоминать.
Внутри шевельнулась старая тёмная тяга. Мужчины в моей жизни были одноразовыми фильтрами, шумом, которым я глушила гул в голове. С Дереком было иначе. Я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы на стакане и дышу в его ритме. Этот человек решал, когда мне есть, спать и молчать, пока я лежала в палате, накачанная таблетками. Он знал обо мне всё, что было записано на бумаге, а записано было всё. Три года назад, в кабинете на пятьдесят пятом этаже в Сиэтле, он впервые повернул ключ в двери. Потом поворачивал его ещё много раз, в других комнатах, пока я не купила себе чужое имя. Что было после щелчка замка, я не помню ни разу. Я позаботилась об этом сама.
Рядом с ним не нужно было изображать Кэтрин Вэнс. Он знал, что под этим именем никого нет. И от этой прозрачности меня тянуло к нему так, что становилось тошно.
— Мой контроль тебя не касается. — Я положила на стойку двадцатку и встала. — Надеюсь, обратный рейс у тебя скоро.
Я пошла к выходу, не оглядываясь. Знала, что бежать следом он не станет.
Тяжёлая дверь выпустила меня в полутёмный переулок. Ночной дождь сразу осел на коже мелкой испариной. Пахло мокрым кирпичом. Пульс частил и выдавал меня с головой.
Я успела сделать пару шагов, когда от стены отделилась плотная фигура в тёмном плаще.
Я отступила, ища глазами, куда уйти. Но мужчина не двинулся ко мне. Он протянул руку.
— Мисс. Вам просили передать.
Голос без интонаций. На грубой ладони лежал прозрачный пакет с застёжкой. В нём — старый металлический брелок: потускневшая эмаль, мост Золотые Ворота, царапины и почти стёртые инициалы. E.D.
А рядом лежала вещь, от вида которой у меня заложило уши. Мини-кассета для диктофона.
Инициалы. И стена в голове, которую я возводила годами, пошла трещинами.
Как во сне, я протянула руку и взяла пакет. Металл обжёг пальцы даже через пластик.
Мужчина отступил в тень, на ходу оглянулся на тёмный конец переулка и пропал в сырости.
Я не сразу поняла, что осталась одна. Пальцы так сжали пакет, что застёжка врезалась в ладонь. Брелок забрали у меня в день поступления в клинику, и я была уверена, что его давно нет.
В конце переулка вспыхнули фары. Обычный тёмный седан остановился в двух шагах от меня, щёлкнул замок задней двери. За рулём сидел Дерек. Ни водителя, ни свидетелей — только он, я и дождь.
Я не заметила, когда он ушёл из бара. Курьер оглядывался именно туда. Дерек всё спланировал заранее.
— Садись, — сказал он в приоткрытое окно. Не приказ и не угроза. Он сообщал, что будет дальше.
Я посмотрела на пакет в руке, потом на открытую дверь.
Можно было развернуться и побежать. Раствориться в Бостоне, сменить имя Кэтрин на любое другое и снова попытаться забыть. Но если брелок всё это время был у него, значит, у него было и остальное. Откуда эта кассета, что на ней, что ещё он прятал все эти годы — я не могла дать ему уехать, не узнав этого.
Сесть к нему в машину значило снова отдать ему руль. Он уже держал его все мои семь лет в интернате.
Дверь захлопнулась, отрезав дождь. В салоне пахло дорогой кожей и его парфюмом. Места стало слишком мало.
Дерек не обернулся. Дворники разгоняли воду по стеклу, машина плавно набирала скорость.
— Ты даже не спросила, что на кассете, — сказал он. — Значит, догадываешься. — Он помолчал. — Можно сменить сколько угодно имён, Дамона. Ты всё равно бежишь по кругу.
Глава 2. Слепая зона.
Дом Дерека стоял на скалистом мысе Норт-Шор, в сорока минутах от центра Бостона. Старый кирпичный особняк, к которому со стороны океана пристроили огромное крыло из матового стекла и чёрного камня. В темноте пристройка казалась кубом, брошенным на край обрыва. Её окна от пола до потолка смотрели на восток, и шторм над Атлантикой бесновался прямо за стеклом, но беззвучно: звукоизоляция съедала ветер, и только снизу, из толщи камня, доносился глухой ритмичный гул прибоя.
Внутри пахло кожей, сигарами и морской сыростью. Дерек провёл меня через стеклянную гостиную в старую часть дома, в кабинет на втором этаже, и швырнул ключи на длинный дубовый стол. В тишине металл резко звякнул о дерево.
Верхний свет он включать не стал. Горела только настольная лампа под зелёным абажуром, и вспышки молний за окном на секунду высвечивали его профиль: щетину, шрам на скуле, похожий в этом свете на глубокую борозду.
Я осталась у двери, чувствуя лопатками металл косяка. В кулаке у меня всё ещё был пакет с кассетой и брелоком. Разжать пальцы я не могла.
— Проткнёшь себе ладонь, — сказал Дерек. Его голос заполнил кабинет и не оставил мне места. — Положи это.
В полумраке он казался высеченным из одного куска. Он не угрожал. Ему это было не нужно.
— Ты привёз меня сюда давать советы по технике безопасности? — Голос у меня не дрогнул, лицо привычно застыло. — Давай пропустим ту часть, где ты изображаешь всемогущего, Дерек. Что тебе нужно?
Он неторопливо снял пиджак и перекинул его через спинку кресла. Потом в три шага оказался рядом. Я не отстранилась. Отступать было некуда, а панику я давно себе запретила.
Его ладонь легла мне на шею. Не удар и не захват: пальцы сомкнулись на коже, нашли сонную артерию и не дали повернуть голову. От него пахло виски и табаком.
— Мне нужно, чтобы ты перестала притворяться мёртвой, Дамона. Зрачки расширены. Пульс скачет. Тело говорит другое. — Он наклонился ближе. — Когда ты вспомнишь, ты придёшь ко мне сама. Больше тебе будет не к кому.
Так уже было. Окно во всю стену, морось над заливом Пьюджет-Саунд, его пальцы на моей шее — и те же слова: «Пульс скачет». Три года назад я сидела так же неподвижно.
Я хотела ответить чем-нибудь ядовитым, но он не дал. Шагнул вперёд, и я отступала, пока поясница не упёрлась в край стола. Пакет выскользнул у меня из пальцев и упал на ковёр.
Он не рвал на мне одежду. Дерек никогда ничего не рвал. Он забирал. Каждый раз.
Оставалось дождаться конца. Если меня здесь нет, он не может меня задеть.
Я закрыла глаза, и сработал старый механизм. Так меня научили в интернате: не дёргаться, не спорить, переждать. Так я пережила его кабинет в Сиэтле. Реальность послушно распалась на части.
Давление чужого тела. Сбитое дыхание. Гладкое дерево под спиной. Я не сопротивлялась — я уходила.
Вдруг он замер. Я открыла глаза, сбитая с толку паузой, и увидела, как он не спеша тянется к краю стола.
Старый коричневый конверт шлёпнулся мне на грудь. Из-под надорванного клапана выползли бумаги, и свет лампы упал прямо на верхний бланк. Я не хотела читать. Глаза прочли сами.
ИНТЕРНАТ СВЯТОЙ МАРИИ, ШТАТ ОРЕГОН. Отделение долгосрочной психиатрической реабилитации. ПАЦИЕНТ: ДРЕЙН, ДАМОНА Э. ДИАГНОЗ: ДИССОЦИАТИВНАЯ АМНЕЗИЯ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ ВОСПОМИНАНИЙ НЕЖЕЛАТЕЛЬНО. СТАТУС: ДЕЛО ЗАКРЫТО.
Нежелательно. Этого слова я никогда не видела.
Тело, которое я столько лет дрессировала, предало меня первым. В нос ударил запах больничной хлорки и застоявшейся мочи. В ушах лязгнула дверь изолятора, запястья заныли под кожаными ремнями.
И тогда Дерек продолжил.
Он не дал мне отстраниться, не дал сжаться. Конверт смялся между нами с сухим хрустом. Чёрные буквы старого дела стояли перед глазами: нежелательно, нежелательно, нежелательно.
Я хотела закричать, но голос пропал. Хуже всего было то, что тело отозвалось.
Дерек выдохнул и тут же отстранился, снова собранный и спокойный.
— Вот видишь, — сказал он сверху, поправляя ремень. — Можно подделать документы, выбросить телефоны, уговорить себя, что внутри пусто. Но тело помнит.
Это была ложь. Медсестра во мне знала, как называется то, что случилось с моим телом: рефлекс, то же, что дёрнувшееся колено под молоточком. Ни желания, ни согласия. Но та, что лежала на этом столе, слышала только его голос — и верила ему.
Я оттолкнула его руку, хотя он уже не держал меня, и сползла со стола, одёргивая платье. Руки ходили ходуном. Я опустилась на колени и нашарила на ковре пакет. Это было первое, что я сделала сама.
— Ты больной ублюдок, — прохрипела я.
Дерек подошёл к бару, плеснул себе виски и сделал глоток, не глядя на меня.
— Тебе надо выключить голову, Дамона. — Он кивнул на блюдце рядом с бутылкой. На нём лежали две овальные жёлтые таблетки.
Я узнала их сразу. Те же, что каждый вечер приносили мне в пластиковом стаканчике. Измученный мозг на секунду взмолился о химической пощаде. Но я знала: если возьму таблетку из его рук, я снова окажусь в той палате.
Я схватила сумочку и бросилась к двери. Дерек меня не окликнул.
Сбегая по лестнице мимо стеклянной стены, за которой бесновался шторм, я уже знала, что сделаю дальше. Запру это туда же, где всё остальное. Не буду плакать. Не буду думать.
Я выскользнула через служебную дверь в чёрный мокрый сад, нашла калитку и вышла на дорогу. Два километра под дождём по обочине, в промокшем насквозь платье, до круглосуточной заправки на трассе. Дерек зашёл слишком далеко. Он вскрыл то, что должно было оставаться замурованным, а значит, пора было снова исчезнуть. Как всегда. Только впервые я не была уверена, что получится.
Глава 3. Анатомия чужого удушья.
Три недели назад.
Я иду на работу. Прихожу домой. Я иду на работу.
С некоторых пор между этими отрезками не осталось свободных часов. Остался один длинный выцветший день, который тянется уже несколько лет, и я сама сделала его таким.
Будильник в пять тридцать ударил по нервам раньше, чем дошёл до ушей. Я сбросила мелодию, не дав ей набрать громкость, и несколько секунд лежала, не двигаясь, проверяя, кто я и где. Бостон. Съёмная квартира. Кэтрин Вэнс. Каждое утро я собирала себя из этих трёх слов, как из чужих деталей, и каждое утро одна из них не подходила.
За стеной глухо застонал сосед. В ноябре солнце в Бостоне не торопится. Рассвет здесь не приносил света — только серую взвесь, просачивавшуюся между ламелями жалюзи и оседавшую на подоконнике влажным налётом.
Работа была моим нейролептиком. Дешёвым, без рецепта, с побочными эффектами, о которых не пишут на вкладыше. Она глушила шум в голове и на несколько часов позволяла забыть, что каждое утро начинается с одной и той же драки, исход которой известен заранее. Я нарочно мешала дневные смены с ночными, чтобы между ними хватало времени только на отключку. Тело, загнанное до звона в ушах, проваливалось в сон без сновидений. Это было главное. Потому что в тех редких снах, которые всё-таки прорывались, кто-то звал меня настоящим именем, а я не могла вспомнить, чей это голос, и просыпалась с мокрым лицом и криком, застрявшим в горле.
Туман за окном одну за другой стирал машины у тротуара. Скоро он доберётся до домов, до улиц, до людей, и от города останутся только размытые контуры. Иногда мне казалось, что со мной он справился давно.
Я натянула тёмно-синюю форму и собрала волосы в тугой хвост. Зеркало я обошла. Я давно не задерживалась перед зеркалами дольше секунды: женщина в них каждый раз была мне незнакома, и я не была уверена, что хочу с ней знакомиться.
Перед выходом я сунула руку на дно сумки и нащупала маленький пакетик с белыми таблетками. Аварийный запас. Я до сих пор его не трогала. Только проверяла, что он на месте. Каждое утро — как другие проверяют ключи.
На месте.
Я выключила свет и вышла.
Больница Святого Луки не пахла болезнью. Она пахла подгоревшим кофе, дешёвой хлоркой и кислой застарелой усталостью, которую не вытягивала никакая вентиляция. К шести сорока пяти отделение уже гудело. Ночная смена бродила по коридору с серыми лицами — призраки, которые забыли вовремя уйти. Дневная натягивала дежурные улыбки. Я улыбок не натягивала. За них не платили.
— Доброе утро, — сказала Сара, не поднимая глаз от монитора.
— Что по тяжёлым? — Я забрала у неё планшет с картами.
— Четверо. В триста двенадцатой пациентка после резекции, ночью скакала динамика, последи за дренажем. Триста пятнадцатый опять пытался сбежать, чуть не вырвал катетер. Триста восемнадцатая всю ночь жала на кнопку, ей нужно, чтобы кто-то посидел рядом. И… — Сара запнулась, палец завис над клавиатурой. — В триста двадцатой новенький. Декомпенсация, привезли под утро.
Я кивнула и ничего не записала.
Через несколько лет в больнице перестаёшь слушать слова. Передачу смены читаешь по лицу того, кто стоит напротив. Улыбается — ночь пережили. Тараторит — половину забыл. Запнулся на полуслове — жди беды. Цифры я помнила и так. Цифры — единственное, что моя память соглашалась держать.
Гемоглобин в триста двенадцатой сползал вниз, медленно, но без единой паузы. Я проверила ещё раз и открыла лист назначений. Ни строчки. Разумеется. Анализы в этой больнице, похоже, существовали только для медсестёр. Я написала дежурному ординатору: «Гемоглобин в 312-й стабильно падает. Жду распоряжений». И пошла дальше, не дожидаясь ответа.
Я хорошая медсестра. Это единственное хорошее, что во мне осталось. И то потому, что для этого ничего не нужно чувствовать.
К восьми коридор наполнился лязгом металла, писком инфузионных помп и едким духом омлета, который здесь научились готовить без участия яиц.
— Доброе утро, мистер Харрис.
Старик в триста пятнадцатой приоткрыл один мутный глаз.
— Если в капельнице кофе, тогда и правда доброе.
— Это цефтриаксон. Дайте правую руку.
Он закашлялся, сухо, с надрывом. Так он смеялся.
— Ты всегда такая серьёзная, сестрёнка?
Пальцы на манжете тонометра замерли.
Одно слово. Ласковое, стариковское, ничего не значащее. Я не знала почему. Я никогда не знала почему это слово застревало под рёбрами, как рыбья кость, и от него хотелось выйти из палаты.
— Не называйте меня так.
Харрис удивлённо поднял брови. Я дотянула манжету, записала давление и вышла, не дожидаясь ответа.
В коридоре меня уже ждали.
— Медсестра!
Три шага.
— Простите!
Пять шагов.
Над дверью триста восемнадцатой загорелся красный квадрат вызова.
Пожилая женщина сидела на краю заправленной койки и держала в узловатых пальцах фотографию.
— Простите… — прошелестела она, глядя куда-то мимо меня. — Вы не знаете, когда приедет моя дочь? Она обещала. — Помолчала и добавила: — Наверное, пробки.
Я знала её историю. Дочь жила в трёх часах езды, и за последние два месяца её имя ни разу не появилось в журнале посещений.
— Наверняка, — сказала я.
Её лицо разгладилось. Чужую ложь я дарила легко: своих у меня было столько, что одной больше, одной меньше. Иногда можно только не отнимать у человека последнее, на кчём он ещё держится.
Терри поймал меня у поста. Он влетел в коридор с неизменной банкой энергетика: без неё я его ни разу не видела.
— Спасибо, что подняла тревогу из-за гемоглобина. — Он привалился к стойке. — Там внутреннее кровотечение, я еле успел отправить её на КТ. Без тебя мы бы её упустили.
— Назначьте ей контрольный анализ на десять и внесите в систему, иначе лаборатория про нас забудет.
Он ждал шутки. Хотя бы улыбки. Я смотрела в монитор, пока он не ушёл. Благодарность — это долг. А я никому ничего не хотела быть должна.
К полудню кофе на посту остыл и затянулся маслянистой плёнкой. Я потянулась за ним.
— Вэнс! Экстренный!
Я обернулась не сразу. Полтора года на этом имени — а я всё ещё откликалась на него с опозданием в полсекунды, как на чужое. Однажды кто-нибудь это заметит.
Каталку ввезли без звонка из приёмного. Мужчина, шестьдесят восемь, одышка, декомпенсация, давление падает. Дальше всё распалось на механику: монитор, маска, манжета, катетер, забор крови. Руки работали сами, а сознание отступало куда-то в тень, за пределы палаты. Я любила эти минуты. В них не оставалось места ни для чего, кроме вены и следующего движения. Пока руки заняты, то, что я оставила по ту сторону памяти, не может до меня дотянуться.
— Медсестра… — Мужчина вцепился мне в запястье мокрыми пальцами. В глазах у него стоял страх, который ни с чем не спутаешь. — Я умру?
— Не сегодня, — сказала я.
Он обмяк на подушке и закрыл глаза. Он поверил. Они всегда верят тому, кто в форме: они уверены, что у нас есть ключ от их финала.
Его пальцы так и не разжались на моём запястье. Я думала, что завидую ему. Ему было чего бояться. Ему было что терять.
Обед существовал только строчкой в расписании. Я открыла ланч-бокс в комнате отдыха. Заветренный салат. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала вкус еды. Запищал пейджер. Я закрыла крышку. Желудок не возражал. Он, как и всё остальное, давно жил в режиме энергосбережения.
Ближе к вечеру Харрис снова меня окликнул, на этот раз осторожно, без прозвища.
— Мисс Вэнс. Вы ведь не местная, да?
— С чего вы взяли?
— Местные улыбаются зубами. А у вас глаза — точно вы всё время ищете аварийный выход.
Я поправила складку на его простыне, чтобы не смотреть ему в лицо. Из Сан-Франциско? Из Сиэтла? Из бесконечного коридора между городами, где каждый новый адрес — стоянка перед следующим побегом?
— Возможно, — сказала я.
— Дом по вам скучает, девочка.
— У меня нет дома, мистер Харрис. Отдыхайте. Я зайду проверить катетер через два часа.
Только у двери я поняла, что это была первая правда, которую я произнесла за день.
В семь я отдала ночной смене цифры и фамилии, так же, как двенадцать часов назад их отдавали мне. Круг замкнулся. Для кого-то в этих палатах за полсуток рухнул мир. Кто-то получил лишний шанс. Кто-то сдался. Я этого не почувствовала. Порой я думала, что умерла где-то по дороге и никто ещё не заметил — даже я.
Ночные смены я брала охотнее дневных. Ночью больница становилась честнее: меньше голосов, меньше лиц, которые нужно читать. Время переставало делиться на минуты и превращалось в монотонный гул вентиляторов.
В одну из таких ночей я сидела за центральным постом и прокручивала на экране старого монитора список поступивших за день. Восемнадцать фамилий.
— Вэнс, ты сверяла назначения для триста четвёртой? — Старшая медсестра Бреннан прошла мимо, едва не задев меня полой халата. От неё всегда тянуло мятными леденцами и хвойным мылом.
— Сверяла. Капельница с антибиотиком закончилась двадцать минут назад. Давление в норме.
— Не забудь занести карты в архив.
Я не ответила. Мне не нужно было напоминать. Я знала порядки отделения так же точно, как вены на сгибе собственного локтя.
В глубине коридора с сиплым вздохом разъехались автоматические двери, и в отделение вошёл Крейг Томпсон. Ординатор второго года, из тех, у кого халат всегда слишком белый, а шаг слишком торопливый. Он ещё не научился ходить по больничным коридорам вполсилы, экономя себя. Он всё ещё бегал.
— Доброй ночи, Кэтрин. — Он бросил на стойку пластиковую папку.
— Доброй.
Он выглядел уставшим, но это была светлая усталость: так устают те, кого дома ждёт правильно сложенная жизнь. Крейг достал телефон. На заставке светловолосая девушка в жёлтом дождевике смеялась на фоне пирса, закрываясь от брызг. Он улыбнулся своим мыслям и набрал сообщение, не глядя на клавиши.
Длинные пальцы, аккуратно подстриженные ногти. Руки того, кто никогда не ломал костей и не сдирал кожу об асфальт.
— Анна ещё не спит? — спросила я. Не из любопытства. Для фона.
Он просиял. О своём счастье люди говорят охотно, стоит дать им малейший повод.
— Наверное, спит. У неё завтра защита проекта в архитектурной студии. Она оставляет мне записки в термосе с кофе. Сегодня написала, что, если я опять забуду съесть сэндвич, она поменяет замки.
Он засмеялся. Так смеётся тот, кто твёрдо знает: его ждут. Замков никто менять не будет. В его мире двери открывались ключами, которые лежали в кармане.
— Какая она милая, — сказала я. Так говорят «хорошая погода» или «пульс в норме».
— Да. — Крейг смутился, как смущаются, когда посторонний случайно касается чего-то очень личного. — Мы вместе с первого курса. В следующем году поженимся, после моей аттестации.
Он оперся локтями о стойку. В его взгляде была та наивная симпатия, которую молодые врачи питают к медсёстрам, которые никогда не паникуют и делают уколы так, что больные даже не морщатся.
— Тебе нужно поесть, Крейг. У тебя бледный вид. Упадёшь на обходе — Бреннан тебя съест. В ординаторской остался сырный пирог.
— Спасибо. А ты?
— Позже.
Он ушёл по коридору, и его белые кроссовки поскрипывали по свежевымытому полу.
А я провожала его глазами и чувствовала, как во мне просыпается голодное любопытство. Он был цельным. Анна, защита проекта, сэндвичи, будущее на пять лет вперёд — всё в нём сходилось без единого зазора.
Мне захотелось дотронуться до этой цельности. Не забрать её — чужое тепло меня давно не грело. Узнать, из чего она сделана. Насколько легко поддаётся, если чуть-чуть изменить угол давления.

