скачать книгу бесплатно
Пока ее взгляд вскрывает меня без анестезии, Стиви куда-то исчезает. Новая знакомая выхватывает бокал у меня из рук, делает три больших глотка, после чего ставит его почти пустой на поднос официанту. Берет два полных и один протягивает мне.
– За знакомство, Генри Колдвэл. – Элис слегка прищуривается, как будто читая мои мысли. – Как тебе здесь?
– Не могу сказать, что комфортно…
– Это мимолетное ощущение, оно не задержится надолго. – Берет меня под руку и ведет через плотную массу людей. – Старайся сейчас не смотреть по сторонам.
От яркости и блеска окружающей толпы рябит в глазах. Все это дикое море ядовитых тропически-пестрых змей оплетает меня, давит, связывает по рукам и ногам. Начинаю захлебываться.
Элис не допускает этого.
Вскоре мы подходим к высокому окну. На нем проецируется реклама нового эксклюзивного и неприлично дорогого аромата. Новая знакомая поворачивает ручку и открывает створку. В лицо ударяет прохладный свежий воздух. За окном бесконечный многоэтажный вечерний город сияет миллионами огней. Никакого обычного шума, никакой суеты, никаких резких запахов. Новый для меня угол обзора дарит легкость и свободу. Высота не только завораживает.
– Роскошь может вызывать неприязнь и даже тошноту, но никакая красота и эстетический оргазм не заменят того, что тебе дают деньги. – Элис прижимается плотнее и отпивает шампанское. – Ты получаешь возможность открывать любые двери. Деньги дают тебе свободу.
Все еще не могу сосредоточиться. После деликатной пытки Стиви Лескота в голове все разбросано. Где здесь иллюзия? Где обман? Есть ощущение, что могу сделать это все своим. Как будто у меня достаточно сил, чтобы двигать континенты.
– Здесь тебя окружает яркая дорогая мишура. Это всего лишь обертка. Под ней скрывается мир безграничных возможностей. Чтобы туда попасть, нужно каждый раз снимать обертку, поэтому ее делают такой красивой. Ты выбираешь сам, что покупать.
Вечерняя прохлада нежно гладит лицо, убирает жар, наполняет голову ядовитым кислородом. Закрываю глаза и травлюсь.
– Что для тебя свобода, Генри? – Элис разворачивает меня к себе и приводит в себя.
Только сейчас я ее разглядел. Длинное вечернее платье подчеркивает тонкую талию и аппетитные округлости. Боковой разрез начинается там, где должны были быть какие-нибудь кружевные трусики. Из-за каблуков она смотрит на меня чуть свысока. Или все дело в осанке. Как шея лебедя, как скрипка ручной работы, как сгибаемый жесткий прут, линия ее поясницы плавно переходит в оголенное бедро. Чуть откровеннее эротичного. Расправленные плечи, надменно вздернутый подбородок. Как будто всем своим телом Элис тянется к небу, при этом более чем уверенно стоит на земле. Темные, незаметно вьющиеся волосы не длиннее плеч украшены рыжими прядками. Длинная челка скрывает правый глаз, из-за чего ей приходится постоянно ее поправлять. Овальное прямое лицо, подбородок украшает аккуратная ямочка. Скулы придают ее лицу невраждебную силу. Серо-зеленые глаза наэлектризованы, как Брют в бокалах. А едва заметная улыбка на алых губах манит, требует присоединиться к флирту.
– Надеюсь, не в том, чтобы бесцеремонно разглядывать меня? – Изящным отточенным движением Элис поправляет завиток своей челки.
Смущаюсь, чувствую, как краснею, но не в силах оторваться. Ее кожа идеального оттенка – что-то среднее между топленым молоком и жемчугом. Все в ней гармонично, при этом нет лишнего фальшивого блеска. Даже пахнет она непритворно, легко. Как будто это и есть запах свободы, о которой она спрашивает. Воздушный, спокойный, нежный, но не мягкий, немного цитрусов, немного пиона, ваниль, бергамот и окрыляющая свежесть.
– Свобода? – Бардак в голове мешает думать. – Наверное, в любой момент времени делать что захочу. И, может быть, не делать, чего не хочу.
– Как неромантично. – На лице Элис мелькает огорчение, но потом сразу же появляется привычная скромная маска флирта. – А чего бы ты хотел прямо сейчас?
Разбросанные по черепной коробке мысли перемешались. Вот ветерок свободы из окна, вот Сэнди-Кэнди умирает при родах, вот Стиви рассказывает о спонсорах, вот Лин просит меня быть сильнее. Лин!
– Я бы хотел решить все свои проблемы. – Туман над моим миром рассеивается, возвращается контроль над собой.
– А ты задумывался, сколько для этого нужно денег? – Прямо сейчас образ Элис теряет загадку, яд ее дичайшей энергетики перестает действовать.
– Боюсь, что этот вопрос не решить деньгами, Элис. – Изображаю на своем лице что-то вроде безысходной улыбки.
– Если ты не знаешь, кому дать взятку, это не значит, что вопрос нельзя решить деньгами. – Бокал шампанского снова сверкает между ее алых губ. – Очень часто взятку нужно предложить самому себе, чтобы успокоить совесть. Подумай об этом. Возможно, свобода не так далеко, как тебе кажется.
В ее удаляющемся силуэте уже нет ничего дурманящего, только полнейшая тишина звенит словами «подумай об этом», и эхо тысячекратно повторяет их внутри моей головы. Пора уходить отсюда.
На пути к лифту собираю коллекцию смертельно-завистливых взглядов. Вот плохо стоящая на ногах беременная юристка Кэмерон заливает в глотку очередной бокал и шипит острыми ругательствами в мою сторону. Вот Дин Харлоу прицеливается агрессивно бронебойным взглядом. А вот и Бэтти Симмонс с выпученными от удивления глазами начинает движение в мою сторону, чтобы рядом взорваться негодованием. Все они отчаянно желают побывать там, откуда я только что вышел. Все они и многие другие здешние обитатели совершают долгое и болезненное паломничество в сторону беседки элиты. Я же, по их мнению, прилетел туда на вертолете, но мне все равно зачлось.
Кто-то хватает меня за рукав пиджака и сильно дергает. Это Томас, мой коллега редактор. Слишком много бесплатного алкоголя.
– О чем вы там говорили? – Сетка лопнувших сосудов добавляет его пьяным глазам дикости и опасности. – Я хочу знать, что он тебе сказал.
– Том…
– Стиви предлагал тебе место Тони Финча, да? – На спокойный разговор он уже не способен.
– Тебе стоит проспаться…
– Это все потому что я подсел на таблетки?! Не смотри так на меня! Все свои я отдаю Наташе! – Его трясет.
Руки Томаса выдают его состояние. Они то затягивают галстук, то прячутся в карманах брюк, то снова тянутся к узлу на шее, судорожно прикрывают ладошкой рот, ищут что-то в карманах пиджака, поправляют давно растрепавшуюся прическу.
– Томми…
– Ничего не говори, слышишь! Это место должно быть моим! Я! Я достаточно за него страдал! Мы страдали! Ты меня понял, Колдвэл?!
Не успеваю ничего ответить. Он отталкивает меня и заходит в открывшиеся за моей спиной двери лифта. Вся его пьяная злость выплескивается на кнопки с цифрами этажей. Двери закрываются, спасая меня от Тома и его выдуманных обвинений. Он уезжает вниз. Я следующий.
***
– Как все прошло?
Моя маленькая Лин ставит передо мной кружку горячего чая. Белая нитка заварочного пакетика сразу окрашивается в коричневый. Бумажный ярлычок намок и почти отклеился.
Вечер выдался слишком эмоциональным, чтобы сейчас адекватно соображать. Тяжелая, почти болезненная усталость поселяется во мне паразитом. Может быть, стоит обо всем рассказать Лин, но точно не сейчас.
– Неоднозначно. – Выдавливаю из себя подобие улыбки.
Она стоит рядом, чувствую тепло ее тела. Кончиками пальцев Лин массирует мне голову, взъерошивая волосы. Движения у нее получаются какими-то нервными, частыми, пару раз больно задевает ногтями кожу головы.
– Что-то случилось на вечеринке? – Отрешенный голос, словно этот разговор ей не нужен, словно она где-то далеко в своих мыслях и спрашивает исключительно из вежливости.
Продолжаю подставлять ей голову как кот, которого нужно погладить.
– Тони рассказал о своей молодости, Стиви Лескот пытался соблазнить роскошью, а Томас совсем плох. О чем из этого ты хотела бы…
– Генри, я беременна. – Ее пальцы замирают в моих волосах.
Не успеваю договорить. Не успеваю вообще ничего в этой сраной жизни! Вряд ли Лин хочет узнать мои первые мысли. Судорожно начинаю перебирать все возможные варианты ответа. Паралич сковывает каждую мышцу, мозг отказывается разгоняться. Дерьмо! Нужно что-то сказать.
– Пожалуйста, не молчи. – Она садится напротив меня и накрывает своими руками мои безжизненные ладони. – За сегодня я возненавидела тишину.
– Лин, я… – Растерялся, не готов, не хочу, ошарашен, устал, нужна пауза. – Я не знаю, что сказать…
– Хотя бы скажи, что не исчезнешь из моей жизни! Что будешь со мной! Будешь поддерживать…
Ее умоляющий взгляд без анестезии сверлит во мне дыру размером с материк. Я так был погружен в переживания этого вечера, что не заметил опухших и покрасневших от слез глаз. Она превратилась в маленькую девочку, которая ищет защиты у кого-то взрослого. У кого-то сильного и ответственного. Но являюсь ли я таким?
– Да! Конечно, Лин. – Срываюсь с места и крепко прижимаю к себе. – Обещаю!
– Помнишь, мы договаривались бороться? – Она смотрит на меня снизу вверх зарёванными большими глазами, смотрит с надеждой. – Ты обещал… Твой день рождения…
– Да, я помню, любовь моя. – Продолжаю прижимать ее к себе, нежно целую голову, волосы пахнут шампунем и чем-то съедобным.
Я не забыл. Слишком хорошо помню все, хотя был тогда пьян. В тот вечер мы сильно напились, четыре или пять бутылок дешевого вина на двоих. Месяц назад, в мой двадцать пятый день рождения. Тогда для меня начался обратный отсчет – пять лет, чтобы пройти CHILDFREE. Она мне тогда сказала, что теперь я ее понимаю. Лин как-то почувствовала это по взгляду. Как будто он стал печальнее. Тогда мы пили, закусывая поцелуями. Дико, страстно и больно прикусывая губы. Провожали наше беззаботное детство. Мы фантазировали, что будем сопротивляться этой чертовой системе. Что идет она нахер! Если Лин забеременеет, то сбежим из страны. И где-то там мы будем полноценной семьей. Наш ребенок будет бегать по стриженной зеленой лужайке перед домом, плескаться в надувном детском бассейне. И обязательно много смеяться! Там мы будем счастливы. Мы пили дешевое кислое вино, морщились и сочиняли наш идеальный мир. Я пообещал сделать все для этого.
Для Лин отсчет начался годом раньше, когда ей исполнилось двадцать один. Пару недель она ходила призраком и сильно похудела. Без того хрупкая и невысокая, она напоминала больного ребенка. Потом немного пришла в себя. Но ее ненависть ко всему, связанному с политикой CHILDFREE, возросла многократно. Особенно после визита сотрудника службы контроля. Тех, кто вступил в гражданский возраст, раз в год проверяют блюстители закона. Они приходят в гости, рекламируют прелести CHILDFREE и следят, как бы кто не утаил беременность. Последний раз нас навещали в прошлом месяце, через пару дней после моего дня рождения.
– Пообещай еще раз. – Ее огромные глаза заглядывают в душу, просят взять ответственность, требуют спасти. – Обещай, что мы не отдадим ребенка. Чего бы это ни стоило…
– Обещаю.
Засыпая с ней в обнимку, в очередной раз прокручиваю все события этого жутко длинного дня. За двадцать пять прожитых лет я получил меньше эмоций, чем за сегодня. Есть предчувствие, что это только начало, и мурашки бегут по всему телу. Страшно. Легко давать обещания бороться, когда не видишь противника и не чувствуешь угрозы. Лин тихонько посапывает, значит, заснула.
Ее роль, роль всех женщин в нашей стране слишком тяжелая. Если отбросить мораль, мужчина может легко стать частью конвейера под названием «Успешность». Женщине приходится переступать через свои инстинкты, заложенные природой, ломать себя. Да, всегда были и будут мужчины как женщины и женщины как мужчины. Бэтти Симмонс и юристка Кэмерон готовы сдавать своих отпрысков хоть каждый год. А мой коллега Томас мучается ничуть не меньше своей жены. Может быть, через несколько поколений все проблемные шероховатости политики CHILDFREE окончательно сгладятся и люди перестанут страдать, отдавая своих детей в спецгорода. «Родительский инстинкт не должен мешать развитию личности» – все ради этого.
Мысли проецируются на потолок фильмом в кинотеатре. Зал переполнен, на экране премьера – триллер/мелодрама. В главной роли Лин Робертс и Генри Колдвэл. За основу взяты реальные события из реального времени. Эти двое будут противостоять жестокой системе. Есть ли у них шансы? Шансы сбежать и стать счастливыми?
Откуда взяться шансам, если нет ни малейшего понимания, что делать?! Нет учебников, нет примеров, нет историй успеха или неудачи – любая информация о попытках борьбы с системой уничтожается. В этом нет сомнений. Я сам пару раз редактировал учебники истории для спецгородов детей. Прошлое – самый пластичный материал. Современники слишком молоды.
– Тони, – его имя вырывается из моей груди.
Аккуратно, стараясь не прервать чуткий сон моей любимой Лин, вытаскиваю свою руку из-под ее головы и начинаю одеваться. Есть только один человек, способный мне помочь хоть какой-то информацией, – старик Тони Финч. Он сильнее и смелее меня. Он пытался бороться.
***
Светящиеся стрелки на циферблате часов показывают начало второго ночи. Никаких поездов – порядочным людям в такое время некуда ездить. Для всех остальных существует такси. Не знаю, сколько есть времени до того, как за Тони приедут и отвезут в ближайший спецгород стариков. Нужно спешить! Два часа ночи. Такси, петляя по моему дешёвому спальному району, выезжает на восьмиполосную скоростную магистраль и увозит в туманную дымку. Спустя сорок минут стою у многоэтажного дома, где живет Тони. Если его еще не увезли.
Когда я только устроился в наше издательство, Энтони Финч часто приглашал к себе. За чашкой вкуснейшего ароматного кофе он рассказывал о любимых книгах, о тонкостях нашей работы и никогда о своем прошлом. Позже, после окончания моей стажировки и когда работы заметно прибавилось, такие вечера повторялись все реже. Сейчас передо мной знакомая дверь на четырнадцатом этаже. Сердце стучит быстро и громко. Или это я стучу в дверь? Одновременно. Легким катастрофически не хватает воздуха. Пожалуйста, будь дома. Проснись, Тони!
– Генри? – Сонный скрипучий голос Тони Финча звучит в этот момент самой сладкой музыкой.
Он смотрит на меня прищуренными глазами, спасаясь от света.
– Ты даже не представляешь, как я рад, что застал тебя! – Не могу сдержаться и обнимаю его. – У меня к тебе очень важный разговор!
– Заходи. – Он закрывает дверь и, зевая, отправляется на кухню. – Контролеры приедут за мной в девять утра. До этого времени я в твоем распоряжении.
Он включает чайник и садится в свое любимое плетеное кресло.
– Ты уже успокоился? – На его высохшее лицо вернулась фирменная улыбка. – Если да, то можешь начинать.
– Извини, что разбудил тебя, но это… – Хочу сказать «вопрос жизни и смерти», но в последний момент суеверно осекаюсь. – …Очень важно. И только ты можешь мне в этом помочь.
– Ну, тогда я тебя слушаю.
Рассказываю ему обо всем произошедшем со мной в этот вечер после нашего разговора на его прощальной вечеринке. О непонятном предложении Стивена Лескота, о пьяном Томасе. О беременности Лин. Его реакция началась с приготовления кофе в полнейшей тишине.
– Попробуй, – протягивает трясущейся рукой большую кружку ароматного американо. – Добавить еще сахара?
– Тони, я…
– У нас достаточно времени. Мой рассказ не будет долгим. Тем более большую часть истории ты уже знаешь. – Он делает аккуратный глоток, после чего ставит кружку перед собой и откидывается в кресле. – Ну как с сахаром?
– Все в порядке! – Эмоциональный износ добивает меня, терпение на нуле.
– Ну и хорошо. – Тони снова возвращается в мир воспоминаний, теряя жизнерадостность на глазах.
Передо мной снова высохший угрюмый старец, больше похожий на мумию.
– Тогда ходили слухи, что можно сбежать на юг. – Он смотрит куда-то глубоко в себя. – Говорили, там, на границе, в стене есть трещина, через которую может пролезть взрослый человек. Пройти к ней можно только через густой лес. Деревья спрячут беглецов от пограничников на сторожевых вышках, поэтому со стены угрозы не будет.
Внимательно впитываю каждое его слово, как несколько лет назад, когда приходил сюда за редакторскими уроками.
– Таких мест для побега вдоль всей границы, скорее всего, много. Во всяком случае, было тогда. Проблема в том, что точного расположения этих лазеек никто не знает. Даже если кто-то сбегал, то его история моментально превращалась в легенду. В кругах сопротивления у каждого был знакомый знакомого друга, прорвавшийся через границу. Поэтому верить этой информации можно только на свой страх и риск. – Тони смачивает пересохшее горло глотком кофе. – Только идиот бежал бы к жутко холодной северной границе. На западе – океан, на востоке – политически дружественные страны, при первой возможности они вернут беглецов на родину.
– Остается только юг, где теплая зима, а за стеной враги…
– Да, но враги не для простых смертных вроде нас с тобой. Там враги для страны, где постоянно нарушаются права человека. Вы должны были проходить это в школе.
Не совсем понимаю, о чем он говорит. Скорее всего, из наших учебников эту информацию уже удалили. Про нарушение каких-то прав я слышу впервые.
– Историю Дженнифер Уигг ты должен знать. Ее вдалбливали в головы школьникам даже в моей молодости. «Дженни любила танцевать», помнишь? – Он с досадой хмыкнул и отпил кофе.
Эту легенду я знаю наизусть, но что было дальше, видимо, нам уже не рассказывали.
– Эта Дженни Уигг придумала CHILDFREE. Сучка! Говорила, животные инстинкты мешают человеку развиваться. Мешают становиться личностью. Материнский инстинкт мешает жить, представляешь?! Тогда молодняк пошел за ней и за ее идеей. На выборах президента она победила с отрывом. А потом начались проблемы. Подростковая наркомания и алкоголизм, болезни, криминал. Смертность подскочила. Безработица. А Дженни только и делала, что гневно кричала с трибуны. За несколько лет ее правления страна пришла в упадок.
Тони окончательно проснулся, и теперь каждая его фраза пропитывается язвительным энергичным возмущением.
– Она бы так и ушла в никуда, но ее заметили какие-то миллиардеры. Их имен никто не знает. Они увидели в правлении Дженни свои выгоды и проспонсировали ей предвыборную кампанию. Так она осталась президентом еще на один срок. Президентом-марионеткой. И вот тогда начались реформы.
Он сделал паузу, переводя дыхание.
– Из-за CHILDFREE и раздолбайского образа жизни молодежи на улицах и в роддомах оказались тысячи сирот. Чтобы разместить брошенных детей, строили детдома. Потом, через несколько лет, их объединят в первый спецгород детей. Такой проект решил проблему воспитания и образования. Проблему стариков решили похожим образом. Просто всех согнали в один огромный дом престарелых. Сначала, разумеется, добровольно.
– А когда стало как сейчас?
– После налога на бездетность. Кажется, это был уже третий срок Дженнифер Уигг. Тогда нависла проблема рождаемости. Была демографическая дыра из-за слишком «развитой» молодежи. Поэтому всех обязали сдать хотя бы одного ребенка в спецгород детей. Тех, кто отказывался, отправляли рабочей силой в другой спецгород, к старикам. Там всегда нужны люди для грязной работы. Кстати, стариков тоже стали принудительно отправлять в спецгорода. Ведь там им не нужно платить пенсий. И медицинскую помощь они всегда получают своевременно. Не создавая очередей в идеальном обществе, придуманном теневыми спонсорами Дженни Уигг.
– Ты говорил, что нарушаются чьи-то права…
Тони смотрит на меня как на идиота, потом качает головой и допивает свой остывший кофе.
– Никто не может обязать тебя отдать своего ребенка государству, Генри. Во всяком случае, так принято в цивилизованных странах, отгородившихся от нас высоченной стеной. Они защитили свое общество от заразы прогрессивных идей наших политиков. У нас когда-то тоже было здоровое общество. Потом появилась политика CHILDFREE, обязательная процедура, возрастные рамки, наказания в виде спецгородов. Помнишь, я тебе рассказывал про сопротивление, про вооружённые восстания?
Киваю. Про них я совсем недавно вырезал параграф из новейшего школьного учебника истории для спецгорода детей. Правительственный заказ на редакцию.
– Таких восстаний было несколько. Несколько волн по всей стране. Первый раз люди возмутились из-за налога на бездетность, он вырос за год в десять раз. Тогда хватило около сотни жертв и публичного суда нарушителей. Вторая волна была уже после смерти Дженни Уигг. В тот раз восстание продержалось около месяца. Боролись за своих стариков. Не хотели отдавать их в спецгорода. В третьей волне довелось поучаствовать мне.