Мы, боги

– Лучше я сам. Где это?

– Пойдете по широкой улице, пересечете центральную площадь, свернете налево на третью по счету улицу, Оливковую. На ней вы легко найдете свой номер. Отдыхайте, но будьте наготове. По трем длинным ударам часов поспешите на главную площадь.

Я надеваю полученные от Диониса сандалии. Обутый, в белоснежной тоге, я вхожу в высокие ворота Олимпии.

13. Энциклопедия: небесный Иерусалим

Из Откровения Иоанна Богослова:

«…Перенес меня на высокую гору и показал мне святой город Иерусалим. В его огромной, высокой стене двенадцать ворот, у ворот – двенадцать ангелов. На воротах выбиты имена двенадцати племен сынов Израилевых…»

«Город – квадратный, длина равна ширине…»

«Он залит светом Божьей славы… В Его свете народы будут устраивать свою жизнь… Ничто нечистое не войдет в него, никакой носитель мерзости и лжи».

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.

14. Град блаженства

Перед моим восхищенным взором раскинулся город богов.

Широкий проспект, обсаженный кипарисами, пронзает его светлой бороздой. Я ступаю на главную улицу Олимпии.

Холмы и долины по обеим сторонам улицы усеяны огромными строениями, задуманными, во всей вероятности, титанами. Густая сеть речушек с деревянными мостиками, озерца с сиреневыми кувшинками. К югу крутые холмы с широкими террасами, где колышутся бамбук, тростник, пальмовые ветви. Можно подумать, что этот город привиделся в бреду хмельному архитектору, иначе не объяснить все эти ступени разной высоты внутри высоких стен.

Проспекты, улицы, переулки заполнены пестрыми толпами. Молодежь облачена, как я, в белые тоги; вероятно, это тоже боги-ученики. Они не обращают на меня ни малейшего внимания.

Молодая женщина в желтой тоге выгуливает трехголовую таксу, подобие мини-цербера. Повсюду мелькают кентавры, сатиры, херувимы.

Я уже различаю «мужчин» и «женщин». Мотыльков с юношескими замашками, кентавров женского пола, скрывающих длинными волосами свои пышные груди.

Чем дальше я захожу, тем больше открываю диковин. Торжища, где люди и чудища объясняются знаками, белокаменные домики с коринфскими колоннами под красной черепицей, резные балюстрады, медные фонтанчики, где плюются водой каменные тритоны.

Теплый воздух благоухает пыльцой и свежепостриженным газоном. Кажется, я уже могу различить вдали поля пшеницы и огороды. Там и сям пасутся, совсем как на Земле, безразличные к умопомрачительным пейзажам обыкновенные травоядные, а вовсе не химеры: козы, овцы, коровы.

За соснами белеют виллы в несколько этажей.

Проспект упирается в круговой перекресток с бассейном посередине, в центре бассейна островок со столетним деревом. Подойдя ближе, я узнаю в этом величественном дереве яблоню. С ее ветвей свисают золотые плоды. Вдруг эта яблоня посреди райского сада – Дерево познания добра и зла, из-за которого расстались с Раем Адам и Ева? Кора дерева изъязвлена тысячелетними бороздами, ветви касаются земли острова, извиваются среди камней, тянутся к небесам, раскидываются вширь, за края бассейна, и даже за стену города. Тень от него простирается почти на всю центральную площадь.

Снова мне на память приходят отрывки из Апокалипсиса: «Среди площади древо жизни… и листья дерева – для исцеления народов».

От центральной площади отходят четыре перпендикулярных друг другу широких проспекта. На указателях написано:

«на восток: Елисейские Поля.

на север: Амфитеатр и Мегарон

на запад: Пляж».

Непонятно, что на юге. Голову мне освежает легкий ветерок. Я оборачиваюсь и вижу рыжеволосого ангелочка с личиком мятежницы, бесшумно летящего следом за мной.

– Чего тебе? Как твое имя?

Химера чихает, я даю ей край своей тоги, чтобы она высморкалась.

– Ну, раз ты ничего не хочешь мне сказать, то будешь для меня… мушкой-сморкалкой. Когда рубишь дрова, становишься дровосеком, когда читаешь – читателем, а когда сморкаешься…

Мушке явно не нравится, что я над ней потешаюсь. Она опять показывает свой узкий язычок, гримасничает, закатывает глазенки. Я ее передразниваю: тоже показываю язык, а потом, махнув на нее рукой, шагаю дальше.

В отличие от прямых проспектов, все здешние улицы изгибаются вокруг центральной площади. Перед домами раскинулись сады неведомых мне деревьев, цветы которых похожи на орхидеи, а благоухают сандалом и гвоздикой.

Дом номер 142857 оказывается белой виллой под красной черепицей, прячущейся за кипарисовой изгородью. Ни тебе забора, ни стены, все открыто. Гравийная дорожка ведет к незапертой двери. Я показываю назойливому ангелочку жестами, что это теперь мой дом и что мне хочется побыть одному. Я захлопываю дверь у нее перед носиком, пусть и дальше недовольно кривляется.

Деревянная задвижка – способ заблокировать дверь и повод для выдоха облегчения. Я тут же испытываю прилив наслаждения оттого, что здесь меня никто не побеспокоит. Давненько со мной этого не бывало. «Я дома». Исследую свое жилище: просторная гостиная с красным диваном посередине, низкий столик из черного дерева напротив белой стены, на которой висит плоский телевизор. Сбоку книжные полки, но все страницы в книгах пустые, без единой буквы.

К телеку не прилагается пульта.

Книги без текста.

Преступление без расследования.

Справа от книжных полок стоит кресло, рядом письменный стол с кучей ящиков, на столе гусиное перо в чернильнице. Уж не ожидается ли от меня, что я примусь строчить в пустых книгах?

Что ж, мои приключения заслуживают, чтобы о них поведать. Вот только с чего начать? «Почему бы не с буквы А? – подсказывает внутренний голос. – Логично же». С «А» так с «А». Я сажусь к столу и пишу.

«А… А вправе ли я все пересказать? Даже теперь, глядя назад, мне трудно поверить, что я, Мишель Пенсон, стал участником потрясающей эпопеи и…»

Перо повисает в воздухе. Ведь я был далеко не только Мишелем Пенсоном. В Раю обнаружилось, что за три миллиона лет я прожил сотни жизней. Побывал охотником, крестьянином, домашней хозяйкой, ремесленником, нищим бродягой. Женщиной, мужчиной. Знавал изобилие и нищету, благополучие и болезни, власть и неволю. Банальные, по большей части, жизни… Но около десяти карм представляли интерес. Увлеченная астрономией одалиска в египетском серале, друид, врачующий травами в Броселиандском лесу, солдат с волынкой в саксонской Англии, ловко владеющий саблей самурай в японской империи, танцовщица, пляшущая канкан перед несчетными зрителями в Париже в 1830 году, врач – пионер асептической хирургии в царском Санкт-Петербурге…

По большей части эти невероятные жизни кончались плохо. Друид стал свидетелем бойни, разочаровался в своих соплеменниках и предпочел свести счеты с жизнью. Танцовщица покончила с собой из-за несчастной любви. Русский врач умер от туберкулеза. И все же методом проб и ошибок я понемногу совершенствовался.

В своей последней по счету жизни я был Мишелем Пенсоном, и теперь у меня его облик. Тогда я был связан узами дружбы с Раулем Разорбаком, затянувшим меня в причудливую авантюру. Взрослыми людьми, став учеными, мы объединили наши познания, с моей стороны медицину, с его – биологию, чтобы предпринять эксперимент по соединению науки и духовности: внетелесный вояж для открытия континента мертвых. Мы назвали это занятие танатонавтикой, от греческих слов «танатос» – смерть и «наутис» – исследователи.

Вместе мы, танатонавты, построили танатодромы, откуда потом стартовали. Мы терпеливо занимались их техническим оснащением, разработкой технологии выхода из телесной оболочки и полета душ прочь с Земли. Мы воевали за то, чтобы первыми, раньше служителей традиционных религий, попасть в Рай. Одно за другим мы преодолели все семь врат континента мертвых, раз за разом решительно открывая неведомые прежде территории. Быть танатонавтом – значит быть первооткрывателем, но при этом заниматься опасным делом. Постепенно я раскрыл древние тайны, доступные только посвященным. Я рассказал о них куда больше, чем готово было услышать человечество.

Самолет, уничтоживший гостиную, оборвал жизнь Мишеля Пенсона, как и жизни всех моих близких. Так меня позвали на небеса.

Там, наверху, меня измерили и взвесили все, что я совершил хорошего и дурного как Пенсон, в своей последней человеческой ипостаси. На счастье, я имел при этом право на замечательного адвоката, писателя Эмиля Золя собственной персоной, моего ангела-хранителя. Благодаря ему я легко отделался и счел, что навсегда избавился от обязанности возрождаться как смертный.

Я стал чистым духом. Ангелом. Как таковой я получил в нагрузку троих людей, которым должен был в свою очередь помочь вырываться из цикла перерождения. Отлично помню этих своих троих клиентов: русского солдата Игоря Чехова, американскую манекенщицу и актрису Венеру Шеридан, французского писателя Жака Немрода.

Вот только людям не так-то легко помогать. Эдмонд Уэллс, мой наставник в сфере бесплотности, имел привычку повторять: «Они стараются побороть свое несчастье, а не выстроить счастье». Он научил меня, как влиять на людей при помощи пяти рычагов: снов, интуиции, примет, медиумов, кошек. Так я сумел спасти одного из клиентов, Жака Немрода, и предложил ему, если он пожелает, выйти из цикла перерождений. Сам я получил разрешение покинуть империю ангелов и переместиться на более высокий уровень.

И вот теперь я в… Эдеме. Побыл смертным, побыл ангелом. Кем я стану дальше?

Дионис назвал меня богом-учеником.

Я ставлю перо в чернильницу и встаю, чтобы продолжить изучение своей виллы. Справа от гостиной расположена спальня с широкой кроватью под балдахином. В платяном шкафу меня ждут два десятка туник и белых тог, таких же, какие на мне сейчас. Продолжением спальни служит мраморная ванная с умывальником, ванной и унитазом, все это с позолоченными кранами. Для меня приготовлен флакон с пахнущим лавандой серым порошком. Я пускаю воду, и порошок превращается в кремообразную массу. Я раздеваюсь и с наслаждением погружаюсь в полную ванну.

Я смыкаю веки, прислушиваюсь к своему сердцу, оно…

15. Посетитель

…Тук-тук.

Я вздрагиваю. Еще одна мушка-сморкалка? Стук повторяется, я встаю, чтобы ее спровадить, по полу ванной расплываются лужи. Я обматываюсь полотенцем, вооружаюсь мочалкой для спины и распахиваю дверь.

Но на пороге вовсе не химера, а сам Эдмонд Уэллс, мой наставник по бесплотности.

– Ты сказал мне «до свидания», – говорит он с улыбкой.

– Вы ответили «прощай», – бормочу я.

– Вот именно. «Àdieu» можно услышать и как «A dieux» [1]. Теперь мы, кажется, на месте.

Мы долго обнимаемся. Потом я жестом приглашаю его в гостиную. Там Эдмонд Уэллс устраивается на красном диване и без предисловий сообщает:

– Этот курс получился небывало людным. Раньше «им» не хватало учеников, вот «они» и постарались. Даже меня пригласили.

Эдмонд Уэллс ничуть не изменился: тот же загадочный вид, острые уши, треугольное лицо. На меня он производит все то же сильное впечатление. В своей последней человеческой ипостаси он был энтомологом, специалистом по муравьям. Но его любимым занятием всегда было накапливать знания и наводить мосты между теми, кто заведомо не способен общаться. Прежде всего между муравьями и людьми, а еще между людьми и ангелами.

– Моя вилла стоит недалеко от твоей, по адресу Оливковая улица, дом 142851, – говорит он так, словно мы вместе проводим отпуск. Я торопливо надеваю тунику, тогу, сандалии.

Он обращается ко мне на «ты», я продолжаю ему «выкать», фамильярничать с ним мне не под силу.

– Здесь происходят странные вещи… – шепчу я. – Лишь только я прибыл, как повстречал на пляже Жюля Верна. Он умер чуть ли не у меня на руках. Зияющая рана в боку. Убийство! Дионис утверждает, что у него возникли проблемы, потому что он слишком рано явился и проявил излишнее… любопытство.

– Жюль Верн всегда был пионером, – соглашается Эдмонд Уэллс, не больше Диониса впечатленный этим загадочным преступлением.

– Он успел предостеречь меня от подъема на гору Олимп. Как будто увидел на ней что-то пугающее.

У Эдмонда Уэллса задумчивый вид; оба мы смотрим в окно, на подножие горы, по-прежнему скрытой облаками.

– Здесь все так странно, – не унимаюсь я.

– Правильнее сказать – сказочно.

– А эти книги? Все страницы до одной пустые!

Улыбка моего наставника становится еще шире.

– Тогда наша задача – их исписать. Я продолжу трудиться над своей Энциклопедией Относительного и Абсолютного Знания. Теперь это будут уже не сведения о людях и животных, даже не об ангелах, а о самих богах.

Из котомки, которую он носит через плечо, извлекается книжка, похожая на мои, но с той разницей, что у этой уже бывалый вид. Он гладит ее корешок.

– Теперь ничего из того, что мы станем переживать, не будет утрачено. Я уже записал по памяти отрывки текстов, которые счел наиболее важными. Дальше я стану записывать все, что мы обнаружим здесь.

– Но почему вы…

– Лучше на «ты». Я тебе больше не наставник, я такой же бог-ученик, как ты. Полное равенство.

– Почему ты… Нет, прошу прощения, у меня не получается, лучше по-старому, на «вы»… Почему вы продолжаете вашу погоню за знаниями?

Он удивлен тем, что я против совершенствования наших отношений, но не настаивает.

– Наверное, это из-за панического ужаса перед невежеством, преследовавшего меня в детстве. Ужаса, я не преувеличиваю. Как-то раз я не смог выучить наизусть стишок, и учитель назвал меня пустоголовым. С тех пор я не перестаю наполнять свою голову. Не стишками, информацией. В 13 лет я уже менял одну толстую тетрадь на другую: рисовал, записывал научные сведения, свои собственные мысли. – При этом воспоминании он улыбается. – Вырезал из журнальчиков фотографии голых актрис и наклеивал между математическими формулами, чтобы было желание открыть тетрадь. Мне никогда не хотелось прерывать это занятие. Как ты знаешь, даже в Империи ангелов я не расставался с проектом своей Энциклопедии и вдохновил им одного человека. Из-за этого все чуть было не пошло прахом. Здесь я продолжу свою погоню за Относительным и Абсолютным Знанием.

– Пятый том Энциклопедии?

– Официально – пятый, но я написал и спрятал в разных местах несколько неофициальных.

– Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания, спрятанные на Земле?

– Конечно. Мои маленькие сокровища, которые найдут когда-нибудь те, кому хватит терпения их искать. А тем временем я начал вот это.

Я смотрю на книжицу. Эдмонд Уэллс красиво вывел на ее обложке: «ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОГО И АБСОЛЮТНОГО ЗНАНИЯ, ТОМ V».

Он протягивает ее мне.

– Я писал потому, что приобретал от встречи к встрече, от множества людей, колоссальные знания. Но когда хотел передавать их дальше, чтобы их жизнь продолжалась, заметил, что этот подарок очень мало кого интересует. То, что не готовы принять, нельзя подарить. Тогда я оставил всему миру рукопись. Это все равно, что бросить бутылку в море. Пусть она достанется тем, кто сумеет ее оценить, даже если я их не повстречаю.

Я открываю книгу. Первый заголовок – «Вначале». Дальше идут заголовки «Перед неведомым», «Если мы одни во вселенной», «Небесный Иерусалим». Последний – «Символика цифр».

– Опять? Вы уже писали об этом в четырех первых томах.

Энциклопедист не думает огорчаться.

– Это ключ ко всему. Символика цифр. Мой долг – повторять и дополнять ее, ведь она – простейший путь к пониманию смысла эволюции вселенной. Вспомни, Мишель…

16. Энциклопедия: символика цифр

Приключения сознания подчинены символике цифр, изобретенных индийцами три тысячи лет назад. Кривая обозначает любовь.

Крест – испытание.

Горизонтальная черточка – привязанность.

Взглянем на сами цифры.

«1». Минерал. Строгая вертикальная черта. Ни привязанности, ни любви, ни испытаний. У минерала нет сознания, он – первая стадия материи.

«2». Растение. Горизонтальная черта, над ней кривая. Растение привязано к земле, горизонтальная черта символизирует корень, мешающий ему двигаться. Оно любит небо и подставляет ему свои листья и цветы, чтобы впитывать свет.

«3». Животное. Две кривые. Животное любит землю и небо, но ни к тому, ни к другому не прикреплено. У него одни эмоции: страх, желание… Две кривые – это два рта, кусающий и целующий.

«4». Человек. Крест. Он на развилке между «3» и «5». Четверка – момент испытания. Либо она развивается и становится мудрецом, пятеркой, либо возвращается в свою стадию «3», животного.

«5». Человек мыслящий. Обратное «2». Он связан с небом верхней горизонтальной чертой и любит землю – нижняя кривая. Это мудрец. Он преодолел свою животную природу. Он отошел от событий и не реагирует ни инстинктивно, ни эмоционально. Он победил своей страх и свое желание. Он любит свою планету и своих соплеменников, но наблюдает за ними издали.

«6». Ангел. Просветленная душа, освобожденная от обязанности перерождаться во плоти. Она вышла из цикла перерождений и превратилась в чистый дух, больше не чувствующий боли и не имеющий больше элементарных потребностей. Ангел – это кривая любви, чистая спираль, идущая от сердца, спускающаяся к земле, чтобы помогать людям, и завершающая кривую вверху, чтобы достичь высшего измерения.

«7». Бог. Или по меньшей мере бог-ученик. Ангел, поднимаясь, достигает высшего измерения. Как и «5», он имеет связь с верхом. Но вместо кривой любви книзу у него прямая линия. Он воздействует на мир снизу. А еще «7» – это крест, перевернутая «4», то есть испытание, перекрестье. Она должна чего-то достигнуть, чтобы продолжить подъем.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, (повторение статьи из тома IV).

17. Первый праздник в амфитеатре

Что же еще выше? «8»?

Бой часов, три протяжных удара. Мы торопимся на центральную площадь, к столетней яблоне. Другие боги-ученики в белых тогах прибежали туда раньше нас. Это люди разных возрастов, в том числе те, кому на Земле уже не бывать. Все мы смотрим друг на друга, удивляясь тому, что нас так много, и гадая, что в нас такого замечательного, что мы удостоились чести попасть сюда.

Девушка в желто-шафрановой тоге жестами побуждает нас встать в очередь.

– Это Ора, – шепчет мне Эдмонд Уэллс.

– Не могу сказать, у меня нет часов [2].

Мой наставник улыбается.

– Ты не понял. Ора – греческая полубогиня.

– Их тоже двадцать четыре?

– Нет, – шепчет он мне на ухо, – всего три. Эвномия – Ора Дисциплины, Дика – Ора Справедливости и Эйрена – Ора Мира. Полубогини они потому, что их мать – Фемида, богиня Закона, а отец – Зевс, царь богов.

По тому, как ловко эта Ора строит нас в очередь, я заключаю, что это первая, Эвномия. По-гречески «эв» значит хороший, как в слове «эвфония» – благозвучие.

Ученики по очереди подходят к Эвномии, та отмечает явившихся и указывает им, куда идти. Я тоже называю себя, и Ора пытливо на меня смотрит. Наверное, тоже задается вопросом, не тот ли я, «кого ждут».

Но она всего лишь отправляет меня на Северный проспект, в Амфитеатр.

Там, у входа, опять толчея. Другая Ора, без сомнения, Дика, тоже сверяется со списком. Я умудряюсь заглянуть ей через плечо и увидеть, что Жюль Верн в ее списке зачеркнут и заменен… Эдмондом Уэллсом. Неужели мой наставник заменил экспромтом убитого писателя?

Я называю свою фамилию и получаю коробочку. Любопытство заставляет меня сразу ее открыть. Внутри лежит крест размером с ладонь, с ушком из прозрачного стекла и с цепочкой, чтобы повесить его на шею. На обратной стороне креста три колесика, на каждом буква.

– Анх, – подсказывает Эдмонд Уэллс, – скипетр богов.

Скипетр богов… Под ним номер моей виллы, 142857.

Не отставая от моего наставника и друга, я вхожу в амфитеатр. Полукружьем рядов и центральной сценой он похож на стандартный античный амфитеатр. Ученики собрались кучками и взволнованно переговариваются.

– Прямо как детский сон, – говорю я.

Но мой друг предлагает другую гипотезу:

– Или как в книге. Как если бы кто-то все это описал. Читателю достаточно склониться над страницами, чтобы сценка ожила. С нашим участием.

Я с сомнением пожимаю плечами, но он уверенно продолжает:

– Какой-нибудь писатель, поклонник древнегреческой мифологии, так живо все описал, что вдохнул в свое описание жизнь. По мне, все на свете рано или поздно превращается в роман.

Я подхватываю его мысль:

– Если так, то писатель наблюдает за нами, как за своими персонажами. Но придумал ли он уже всю историю? Начал с конца или нащупал интригу одновременно с нами, своими героями?

Он смотрит на меня наполовину серьезно, наполовину насмешливо.

Девушка в желтой тоге и венке из цветов и плодов отодвигает нас в сторону, чтобы мы не мешали входящим.

– Третья Ора?

– Нет, эта больше похожа на другую полубогиню, Персефону – воплощение времен года.

Я вдыхаю ее аромат. Похоже на ландыш и лилию. Скорее всего, это Весна. Я любуюсь ее золотистыми глазами, льняными волосами, хрупкими руками. Меня так и тянет к ней прикоснуться, но Эдмонд Уэллс не дает.

Я рассматриваю своих одноклассников, усевшихся там и сям. Здесь хватает знаменитостей: я узнаю художника Тулуз-Лотрека, романиста Гюстава Флобера, Этьена де Монгольфье, одного из двух братьев-изобретателей воздушного шара, мастера керамики Бернара Палисси, художника-импрессиониста Клода Моне, авиатора Клемана Адера, скульптора Огюста Родена. Из женщин мне знакомы драматическая актриса Сара Бернар, скульптор Камилла Клодель, физик Мари Кюри, актриса Симона Синьоре, танцовщица-шпионка Мата Хари.

Эдмонд Уэллс, сама галантность, подходит к последней.

– Здравствуйте, я Эдмонд Уэллс, а это мой друг Мишель Пенсон. Вы, кажется, Мата Хари?

Молодая брюнетка утвердительно кивает. Мы обмениваемся взглядами, не представляя, о чем дальше говорить.

Понемногу смеркается, мы собираемся на верхней галерее. В небе загораются сразу три луны, образующие треугольник. Вершина горы Олимп по-прежнему окутана туманом.

От нетерпения я громко задаю не дающий мне покоя вопрос:

– Что там, наверху?

Первым мне отвечает Винсент Ван Гог:

– Серый фон с красновато-коричневым отливом, отблески оранжевого и синего.

– Загадка, – шепчет Мата Хари.

– Магия, – высказывается изобретатель Жорж Мельес.

– Архитектор Вселенной, – предполагает вполголоса Гюстав Эйфель.

– Кинопродюсер, – говорит Симона Синьоре.

– Принцип всего, – грезит Мари Кюри.

– Мы в Олимпии, – неуверенно напоминает Сара Бернар. – Вдруг там… Зевс?

– Ровным счетом ничего, – произносит резкий голос позади нас.

Все дружно оборачиваются. Перед нами человечек с длинными нечесаными волосами, в круглых очечках, с бурой бородой.

– Ничего там наверху нет. Ни Зевса, ни Архитектора, ни магии… Ни-че-го. Не считая снега и мглы. Как всегда высоко в горах.

В ответ на его уверенные слова на вершине вспыхивает и начинает мигать, как фара автомобиля, яркий свет.

– Видели? – спрашивает Мельес.

– Видел, и что? – фыркает бородатый. – Свет, эка невидаль. Зажгли на макушке горы прожектор, а у вас сразу включается воображение, вы взгляда отвести не можете, чисто комары у лампы. Декорации и мизансцены, вот что это такое.

– Кто вы такой, чтобы так категорично судить? – не выдерживает Сара Бернар.

Человечек низко кланяется.

– Пьер Жозеф Прудон, к вашим услугам.

– Прудон? Теоретик анархизма? – оживляется Эдмонд Уэллс.

– Он самый.

Я слышал об этом смутьяне, но понятия не имел о его облике. Оказывается, он вылитый Карл Маркс. Наверное, борода и длинные патлы были тогда в моде. У него высокий гладкий лоб, волосы связаны на затылке в пучок.

– Прудон – атеист, анархист, нигилист, тем и горд.

– Тем не менее вы перевоплотились… – замечает Сара Бернар.

– Что да, то да. Хоть и не верил ни в какое перевоплощение.

– Да еще ангелом стали…

– Тоже верно, вопреки моему неверию в бесплотность.

– А теперь вы – бог-ученик.

– Дальше я стану богом атеистов, – заявляет Прудон, очень довольный собой. – Скажите честно, вы верите в эту школу богов? Представляете сдачу экзаменов на бакалавра демиургов?

В дискуссии появляется новый участник. У него сильное сходящееся косоглазие, с которым он тщетно борется.

– Там, наверху, – восклицает он в проникновенной манере, – наверняка есть нечто очень сильное и прекрасное. Мы с вами – всего лишь боги-ученики, божки. А он – Великий Бог.

– Как вы это себе представляете? – интересуюсь я.

– Как нечто, превосходящее наше разумение по мощи, величественности, уму, вообще по всему, – отвечает он с экстатическим видом.

Этого нового ученика зовут Люсьен Дюпре, он объясняет, что был офтальмологом. У самого двоилось в глазах, зато помогал ясно видеть другим. Пока не понял, что единственный путь к прозрению – вера.