Эммарилиус

– Что происходит?.. – прошептал снизу кто-то.

– Смотрите! Наверху!

Все взгляды, полные страха, благодарности и суеверного трепета, устремились к нему, одинокой фигуре на фоне рассеивающихся туч.

– Кто он?.. Ангел? Бог?

Когда последний кирпич встал на место, Тейн, чувствуя начинающуюся дрожь в руках от непомерного расхода сил, произнес последнее заклинание. Его голос прозвучал на весь город, ровный и безличный:

– Elivio.

Светящийся купол накрыл городок.

– Забудьте все, что видели. Живите дальше, будто ничего и не было.

Но тут в его сознании, ярко и болезненно, вспыхнул образ Леоны. Ее испуганное лицо, ее слова о видео, о том, как одна запись может разрушить все. Хладнокровие дало трещину. Он прочистил горло, и его голос, сорвавшись, зазвучал с новой, почти панической настойчивостью:

– И удалите все, что успели заснять! Немедленно! Сотрите так, чтобы ничего не осталось! Сейчас же!

Купол мягко мерцал, вбирая в себя этот приказ. Лица внизу стали пустыми. Память стиралась, замещалась мирной обыденностью.

Силы покидали юношу. Тейн опустился на землю, едва касаясь ее, и, шатаясь, как пьяный, зашел в гостиницу. В номере он собрал их жалкие пожитки, бросил взгляд на две аккуратно заправленные кровати, где еще час назад царила хрупкая иллюзия покоя.

На стойке регистрации он положил ключ с глухим стуком.

– Благодарю за гостеприимство! – Его голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво, заставив администраторшу вздрогнуть и вымученно улыбнуться в ответ.

Он вышел на пустынную улицу. Дождь кончился. Город был цел, чист и тих. И абсолютно пуст для него. Где-то впереди мчалась машина, увозящая единственного человека, который знал его здесь.

– Доволен собой, спаситель? – прозвучал уставший голос Ру́вика.

– Молчи, – бросил Тейн.

Сил не было вовсе. Лишь бесконечная усталость и холодное предчувствие, что эта битва была не последней. А только началом.

Акт III. Шлейф мускуса, старых книг и кожи

– Черт. Черт, черт, черт!

Голос Леоны срывался на шепот, потом на хриплый выкрик, но это уже не имело значения. В спертом воздухе салона пальцы впились в обивку руля, а нога вжала педаль газа в пол с такой силой, что та, казалось, вот-вот хрустнет.

Паника передалась машине – та рванула с места, взревев шинами по асфальту. Вслед ей – обугленные черные полосы и пронзительный, тошнотворный скрежет, еще долго висевший в воздухе. Трусиха. Бросила. Сбежала.

Взгляд девушки, остекленевший от ужаса, метался между лентой шоссе и зеркалом заднего вида. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, вышибая ритм, от которого темнело в глазах. В горле стоял тугой горячий ком, перекрывающий дыхание. Она ловила ртом воздух короткими, прерывистыми глотками – паника сжимала легкие стальными обручами.

«Сосредоточься, просто смотри на дорогу», – приказывал ей остаток разума, но тело не слушалось. Каждый новый поворот, выплывающий из-за холма, казался смертельной ловушкой. Каждая тень от придорожного дерева на асфальте принимала форму когтистой лапы. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность, наполненную гулом мотора, стуком собственного сердца и навязчивыми парализующими вопросами: «Что с ним? Что там происходит?»

Она сбежала. И теперь этот побег, этот рев двигателя и черные следы на асфальте были единственным, что связывало ее с тем адом, который она оставила позади. И с тем единственным человеком в этом чужом мире, который, возможно, сейчас погибал, пока Леона давила на газ, чтобы спасти собственную шкуру.

Люди бросали машины прямо посреди дороги, выскакивая из них и задирая головы к небу, которое за считанные минуты из безмятежно-голубого превратилось в свинцово-черную массу тяжелых вращающихся туч. Вдали громыхал гром, будто само небо скрипело под давлением неведомой силы. Каждый новый удар заставлял вздрагивать не только людей, но и стекла в домах.

Одни переглядывались в немом недоумении, тыкая пальцами в экраны телефонов, пытаясь запечатлеть апокалиптическую смену погоды. Другие уже крестились, шепча молитвы. Атмосфера сгущалась, буквально висела в воздухе – электрическая, колючая, предгрозовая.

И тогда небо вспорола ослепительная молочно-белая молния. Оглушительный хлопок прокатился по округе, будто треснула сама ось небес. В толпе вспыхнула паника. Крики, толкотня, бегство в никуда – люди метались, не находя укрытия от невидимого врага.

Автомобиль Леоны петлял по улицам, уворачиваясь от брошенных машин, выскакивал на тротуары, срывал боковые зеркала. Наконец, с визгом шин он вырвался на открытое шоссе, оставляя позади клубы дыма и хаос. Но ощущение угрозы не отпускало. Воздух за окном сгущался, наполняясь статическим электричеством, от которого волосы на руках вставали дыбом. Свинцовые облака клубились, готовые вот-вот обрушиться вниз, а ворвавшийся в салон ветер выл, рвал рыжие волосы и хлестал по лицу.

Девушка не сбавляла скорость, гонимая одной-единственной мыслью: прочь, любой ценой прочь из эпицентра кошмара. Лишь когда в зеркале заднего вида очертания городка окончательно съежились, превратившись в игрушечные кубики под огромным грозовым покрывалом неба, инстинкт выживания на миллисекунду отпустил хватку. Разум, перегруженный адреналином, выдал команду «стоп».

Леона ударила по тормозам со всей силы. Машина взвыла в протесте, ее заднюю часть повело в занос по мокрому асфальту. Девушку с силой швырнуло вперед, ремень безопасности впился в плечо и грудь, а тело, не успевшее среагировать, продолжило движение по инерции. Голова чуть не ударилась о руль, шины взвыли, и в салон тут же ворвался запах гари. Еще сантиметр, еще чуть больше усилия на педали – и резина могла лопнуть или машина перевернуться, навсегда оставив ее здесь, на пустынной дороге между полей, в полной тишине, что обрушилась вслед за воем двигателя и визгом тормозов.

И наступила тишина – глухая, давящая. Ее нарушал только бешеный стук сердца в висках и прерывистое хриплое дыхание. Девушка сидела, вцепившись в руль, и смотрела в зеркало заднего вида. Там, вдали, над городом бушевала сфера света и тьмы, а здесь было только шоссе, уходящее в никуда, свинцовое небо и черные следы ее паники на асфальте.

Дверь машины с глухим скрежетом распахнулась, и Леона выпорхнула наружу. Ветер сразу обвил ее, заставляя дрогнуть, но она не чувствовала холода.

Впереди, над призрачными очертаниями городка, сиял он – огромный полупрозрачный купол, словно сплетенный из самого света. Он мягко обнимал крыши, улицы, растворяя в своей мерцающей толщине клубы дыма и теней. Это была волшебная вуаль, за которой буря стихала, а рушащийся мир замирал в процессе исцеления.

Леона стояла, завороженная, забыв о беге, о панике, о трясущихся руках. Дыхание перехватило, а глаза, широко раскрытые, впитывали невозможное. Каждая клетка ее тела кричала, что такого не бывает, что бури не прекращаются по мановению руки, что города не восстают из руин за считаные секунды. Что люди не летают и не вызывают грозу.

И все же это было. Здесь, перед ней. Реальность, перевернутая с ног на голову.

Тейн был далеко не обычным человеком. Он был воплощением всего, во что девушка перестала верить, – сказок, легенд, силы, превосходящей законы физики. Он явился из ниоткуда и принес с собой не просто опасность, а целый иной мир. Мир, где магия была дыханием, а долг весил больше жизни.

И странное дело – среди всего этого хаоса, страха, бегства и разрушения Леона чувствовала… оживление. Как будто все ее серые, унылые будни, вся горечь неудачи и чувство потерянного шанса растворились в ослепительной вспышке его молний. Она больше не была просто деревенской девчонкой, сбежавшей в город и вернувшейся ни с чем. Она была той, кто стояла на пустынной дороге и наблюдала, как небеса сражаются по велению ее спутника. Она была частью истории, которая разворачивалась прямо сейчас.

Это осознание было горьким и сладким одновременно. Оно было страшным. Но оно наполняло легкие воздухом, которым она не дышала, кажется, всю свою прежнюю жизнь. Она чувствовала себя больше. Значительнее. Живее.

Купол растворился в воздухе так же внезапно, как и возник. Леона все еще стояла посреди шоссе, машинально обхватив себя за плечи. Пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань футболки, но девушка не чувствовала ни боли, ни наступающего вечернего холода. Взгляд ее до боли впивался в пустую дорогу, ведущую обратно к городу. Минуты растягивались в мучительную вечность. В голове, вопреки всем стараниям, уже начинали копошиться липкие мысли: «Не успел… Не смог… Остался там…»

И тогда – движение. Едва уловимая точка вдали, которая росла с неестественной, почти пугающей скоростью. Юноша не бежал. Он словно скользил по самому воздуху, едва касаясь земли; его темный силуэт вырисовывался на фоне бледного неба. Леона замерла, перестав дышать.

Тейн остановился в нескольких шагах от нее – движение плавное, но в его осанке читалась предельная усталость.

– Леона, я… – начал он хриплым от напряжения голосом.

Больше он ничего не успел сказать. Она сорвалась с места, и в следующий миг заклинатель был стиснут в объятиях с такой силой, что кости затрещали. Леона впилась пальцами в ткань его толстовки.

Тейн неожиданно подпрыгнул на месте, и его глаза широко распахнулись. По щекам, шее, ушам разлился густой предательский румянец. Его собственные руки зависли в воздухе в нерешительности. Хватка Леоны была железной, она вдавила его в себя так, что ему пришлось встать на цыпочки, чтобы не задохнуться. А еще просто потому, что девушка была как минимум на полголовы его выше. Из груди вырвалось тихое, сдавленное «кхм!», больше похожее на писк.

– Ты… Ты жив, – прошептала она в ткань его одежды и вздохнула с облегчением, в котором растворились все ее страхи.

– Л-Леона? – Его голос сорвался на непривычной дрожи, смешанной с легкой паникой.

– Идиот, идиот, идиот! – Слова вырывались у нее между надрывными всхлипами. Каждое объятие становилось еще сильнее, будто она пыталась убедиться, что он реальный, что он цел. – Ты себе не представляешь… как я боялась. Как я думала…

Ее голос потерялся в новом приступе дрожи. И в этот момент что-то в Тейне сдалось. Напряжение, стальная хватка контроля, которую он держал все это время, разом отпустили его. Он обмяк, и сумка с их пожитками выскользнула из ослабевших пальцев, мягко упав на асфальт.

Его руки, до этого неловко висевшие в воздухе, наконец опустились. Сначала это было просто касание – легкое, почти нерешительное прикосновение к спине Леоны. Затем ладони легли плотнее, ощущая под тонкой тканью напряжение ее плеч, частоту дыхания. Юноша стоял, погруженный в странное приятное тепло, красный до корней волос, совершенно потерянный – и желающий только одного: чтобы время застыло на этой секунде.

Где-то у него за спиной, удобно устроившись на опустевшей сумке, сидел Ру́вик, делая вид, что с невиданным интересом изучает форму проплывающего облака.

– Я здесь, – наконец прошептал Тейн. Голос приобрел несвойственную ему мягкость, бархатную от усталости и облегчения. – Я живой. Все позади. Все в порядке.

И он не мог сдержать широкой сияющей улыбки, которая растянула его губы и сквозь которую все еще проглядывала детская растерянность.

Когда хватка Леоны наконец ослабла, он не отстранился. Вместо этого его ладони поднялись к ее лицу. Теплые пальцы нежно легли на ее щеки, смахнули пряди волос и осторожно, почти с благоговением, стерли слезы с ее кожи.

– Как ты? – тихо спросил он, ловя ее взгляд. В зеленых глазах уже не бушевала гроза, осталась лишь усталая, выгоревшая тишина. – Успокоилась хоть немного?

– Я в порядке, – выдохнула Леона, когда ураган внутри наконец улегся, оставив после себя опустошенное, оглушенное молчание.

И вместе с облегчением пришло другое чувство – острая, жгучая неловкость. Она отпрянула от него, как от огня, поспешно вытирая тыльной стороной ладони слезы и сопли с разгоряченных щек.

– Ты… Ты ничего не видел. Забудь. Если хоть раз припомнишь – я тебя прикончу.

Ее голос дрогнул, пытаясь звучать сурово, но вышло лишь жалко и надтреснуто.

Тейн хотел что-то сказать, успокоить ее, но в этот момент на языке явственно выступил солоноватый металлический привкус. Он провел пальцем по губам, замер, глядя на алый след на коже. Недоумение сменилось внезапной ледяной слабостью, которая подкосила его изнутри.

– Все нормально? – нерешительно спросила Леона, заметив, как его взгляд стал отсутствующим, а лицо побледнело.

– Черт… – успел только прошептать юноша.

Из его носа хлынула темная горячая струйка. Она потекла по губам, залила подбородок, каплями падая на серый асфальт. Мир перед глазами поплыл, превратившись в водянистые пятна, а в ушах поднялся высокий, пронзительный писк, заглушающий все остальные звуки. Ноги больше не слушались, стали ватными и чужими.

Сердце Леоны гулко ударило в груди, когда она увидела, как заклинатель пошатнулся. Время замедлилось, растянулось в тягучую немую пленку. Он потерял равновесие, и его тело, став непомерно тяжелым, начало падать.

Инстинкт сработал раньше мысли – Леона бросилась вперед, вытянув руки. Ей удалось подхватить юношу под плечи прежде, чем его голова с глухим стуком ударилась бы об асфальт. Заклинатель беспомощно и тяжко рухнул на нее, и девушка не удержала этот груз, едва устояв на ногах. Она осела на землю вместе с ним, обхватив его голову руками. Пальцы девушки, ледяные и беспомощные, тряслись, скользя по его лицу.

– Тейн? Тейн! – Ее голос сорвался на крик, в котором не осталось ни неловкости, ни бравады – только нарастающая волна ужаса. – Очнись! Слышишь меня? Ру́вик, что с ним?!

Не в силах сдержать дрожь, она прижала его к себе, шепча в пустоту больше для своего успокоения:

– Держись… Все будет хорошо… – Но голос снова предательски сломался, вырываясь уже воплем: – Ру́вик, насколько все плохо? Скажи хоть что-нибудь!

Белый комок света метнулся в воздухе, описывая тревожные беспорядочные петли, как растерянный светлячок в бутылке. Его сияние пульсировало неровно, выдавая внутреннее смятение.

– Хотелось бы и мне знать ответ на этот вопрос. – В его голосе не было обычной ехидны, лишь редкая, почти человеческая растерянность. Фамильяр мелькнул перед лицом Тейна, будто сканируя его состояние. – Его энергия нестабильна: резкий всплеск, затем спад. Он не рассчитал сил.

Леона не стала ждать большего объяснения. Собрав все свои силы, она обхватила Тейна под плечи и попыталась приподнять. Он был невысоким, но обмякшая тяжесть его тела оказалась невероятной ношей. Каждый мускул в спине и ногах протестовал, когда она, спотыкаясь и задыхаясь, потащила юношу к открытой двери машины. Это была изматывающая, неблагодарная задача – втиснуть его, расслабленного и негнущегося, на заднее сиденье, стараясь не ударить головой о косяк.

Ру́вик оказался бесполезен, когда требовалась физическая сила. Он мог объяснить теорию любого магического закона, но не мог добавить мощи ее мышцам. Его знания, обширные и глубокие, в этот миг оказались пустыми, ведь ответа на единственный важный вопрос – выживет ли Тейн – в них не было.

Наконец, с последним рывком, она завалила Тейна на задние сидения. Его голова беспомощно откинулась, по подбородку все еще стекала алая дорожка. Леона вдохнула прерывисто, вытирая окровавленные ладони о джинсы. Она посмотрела на Ру́вика, который застыл в воздухе над грудью хозяина; его свет стал приглушенным.

– Что теперь? – спросила она хриплым от усталости голосом. – Что мне делать?

– Ехать, быстро. И надеяться, что его организм справится с перегрузкой. Я постараюсь стабилизировать потоки энергии изнутри, но я все же не лекарь. Я лишь… часть Тейна.

Леона кивнула, не ожидая утешительных ответов. Она захлопнула дверь, вскочила на водительское место и рванула вперед по дороге, даже не пристегнувшись. В зеркале заднего вида бледное лицо юноши казалось чужим и хрупким.

Каждый гул двигателя, каждый шорох одежды отдавался в ней с неестественной громкостью. В голове у Леоны крутился рой вопросов, но, даже взглянув на Ру́вика, обычно непробиваемого, а теперь погруженного в молчаливую напряженную озабоченность, она не решалась нарушить этот призрачный покой. Слова казались ей сейчас чем-то пугающе невесомым и бесполезным. Она стискивала пальцы на руле, стараясь унять дрожь в руках, и делала вид, что это просто холод; притворялась спокойной, будто от этого что-то зависело.

Усталость, копившаяся весь день, бесследно испарилась под накатом адреналина. Ее сменила странная холодная ясность. Сколько миль они проехали? Леона давно сбилась со счета. Время спуталось, потеряв четкие границы и превратившись в одно сплошное «до» – до деревни, до ответов, до конца этого пути.

От полного погружения в пучину собственных мыслей ее удерживали лишь гипнотический стук дождя по крыше и мерное, тоскливое скрипение дворников, вычерчивающих на стекле полукруги, тут же смываемые новыми потоками. За окном мир растворился. Небо и земля слились в хаотичное полотно, написанное разбавленной водой тушью, – бесформенные мазки серого, черного, грязно-желтого от редких огней. Деревня казалась миражом, призрачной целью в этом водном хаосе.

Леона ловила себя на мысли, что уже представляет тепло печи, сухую одежду, сосредоточенное лицо Герве́рута – мудрого, знающего, того самого. Она цеплялась за эту картинку, как за спасательный круг, мечтая стереть весь этот день из памяти, как кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Но мир, казалось, сопротивлялся. Каждый поворот дороги был слишком долгим, каждый встречный грузовик, обдававший их грязной волной, – злорадной помехой. Время, и без того утекающее сквозь пальцы, растягивалось предательски, упруго, как смола. Но даже при самом лучшем раскладе, даже если она не сомкнет глаз и дорога будет чиста и безопасна – они никак не преодолеют такое расстояние за день. Даже за два. Путь слишком велик.

Сумерки сгущались стремительно, наползая с полей и перелесков, а ливень лишь усугублял ранние потемки. Свет редких фонарей и расплывчатые пятна фар встречных машин не столько освещали путь, сколько подчеркивали непроглядность ночи. Это были мимолетные, ускользающие видения, едва проступающие сквозь сплошную завесу дождя. Казалось, мир за окном то ли рождается на глазах, то ли безвозвратно размывается.

Машина, будто выбиваясь из сил, начала терять скорость. Двигатель хрипло вздохнул, и стрелка тахометра беспомощно поползла вниз. Леона очнулась от своих мыслей лишь тогда, когда асфальт под колесами сменился мягкой предательской хлюпкостью грунтовой обочины. С последним прерывистым хрипением мотора машина окончательно затихла.

– Что происходит? – прозвучало громче, чем она планировала.

Тишина, прерываемая лишь яростным барабанным боем дождя по крыше, была красноречивее любых слов. Ру́вик молчал. Леона сжала руль, будто пытаясь вдохнуть в железо волю к движению, затем резко дернула рычаг ручного тормоза. Безрассудство диктовало один путь – действовать. Выудив из бардачка фонарик, она распахнула дверь, и ночь ворвалась внутрь – пронизывающая холодом и запахом промокшей земли.

Свет фонаря был слабым – желтоватое пятно едва пробивало пелену дождя, превращаясь в туманное свечение, которое скорее подчеркивало непроглядную тьму, чем рассеивало ее. Присев на корточки, Леона попыталась заглянуть под днище. Из-под машины несло сыростью и гарью, а тусклый луч скользил по мокрому металлу и брызгам грязи. Даже если бы у нее под рукой волшебным образом оказался целый арсенал инструментов, диагноз остался бы тайной. Мысль об открытии капота, о попытке что-то понять, пока ледяная вода заливается за воротник и слепит глаза, казалась верхом абсурда. Это было бы не решением, а лишь еще одной унизительной данью беспомощности.

Леона хорошо разбиралась в механизмах. Ее руки привыкли чувствовать упрямство металла и угадывать недуги двигателя по едва уловимым переменам в их дыхании. Но сейчас знание было бесполезно. Даже ее опыт подсказывал одно: в кромешной тьме, под ледяным шквалом, любая попытка вникнуть в суть поломки превратилась бы в пародию на ремонт. Она лишь еще раз, уже машинально, провела лучом по мокрому брюху автомобиля, мысленно составляя список вероятных причин; но этот список повисал в воздухе, бессильный и не нужный сейчас никому.

Она выпрямилась, ощущая, как струйки воды стекают по спине. Машина стояла, смиренная и темная, как раненый зверь. А вокруг бушевал мир, который не просто был безразличен к их беде – он, казалось, воспользовался ею, чтобы окончательно захлестнуть их своим холодным, безжалостным дыханием. Прогретый салон оставался последним островком, и он стремительно остывал.

Одежда мгновенно пропиталась влагой, превратившись в тяжелую промозглую оболочку, которая неприятно облегала тело и сковывала каждое движение. Вернуться в салон пришлось быстро – не столько от страха простудиться, сколько от осознания: замерзнуть насмерть, сидя в собственном автомобиле на краю забытой дороги, было бы верхом иронии судьбы. Дверь захлопнулась, отсекая рев ливня, но внутри уже витал холод, пробирающий до костей.

– Только этого нам сейчас не хватало, – недовольно зашипела Хэнсон, сбрасывая с себя промокшую насквозь верхнюю одежду.

Ее пальцы лихорадочно рылись в сумке, выискивая хоть что-то сухое. Найдя смятую толстовку, она с жадностью натянула ее, пытаясь удержать в складках ткани остатки тепла собственного тела.

***

Грохот, в котором тонули крики. Глухой безжалостный стук крупных капель о землю, словно отсчитывающий последние мгновения. Каждую секунду раздирала вспышка ослепительного сизого света, и в их мертвенном сиянии мелькали, сменяя друг друга, лица, искаженные паникой, застывшие в беззвучном вопле. Где-то на краю сознания, словно из глубокого колодца, доносился слабый пронзительный плач. И посреди этого ада огромная влажная пасть, источающая запах тления и медного страха, медленно нависла над Леоной. Девушка стояла недвижимо; глаза были расширены до предела, отражая приближающуюся бездну.

Тейн метнулся вперед, но пространство вокруг вдруг стало густым, сковывая каждый мускул. Его руки, тяжелые и непослушные, тянулись к ней сквозь невидимую преграду. Он кричал заклятия, шептал молитвы к силам, которые всегда откликались, но теперь из его горла вырывалось лишь беззвучное шипение отчаяния. Внутри царила леденящая пустота – привычное тепло маны, его вторая душа, бесследно испарилось. Он был лишь призраком, беспомощным свидетелем, обреченным смотреть, как тварь приближается к Леоне плавным, хищным движением. Острый серый клык, холодный, как смерть, коснулся ее кожи, а затем медленно, неотвратимо вонзился в нежную шею.

– Не-е-ет!

Собственный хриплый вопль вырвал его из бездны. Тейн резко вскочил, пространство плыло перед глазами, сердце колотилось о ребра с такой силой, что казалось – вот-вот разорвет грудь. Дыхание сбивалось, ловя ртом липкий спертый воздух. Все тело покрыла холодная испарина, одежда прилипла к телу. Он поднял руки – пальцы мелко и часто дрожали, а их кончики были холодны и нечувствительны, будто его кровь навсегда остановилась в тех кошмарных секундах.

Это был всего лишь сон. Но какой ценой давалось это «всего лишь» – каждый нерв звенел, каждый мускул помнил ужас абсолютной, унизительной беспомощности.

Немного отдышавшись, он нервно осмотрелся. Сознание, еще скользкое от остатков кошмара, цеплялось за знакомые очертания: темный потолок салона, мерцание приборной панели, запотевшее от дыхания стекло. Он был в машине. Реальность медленно заполняла пространство вокруг, вытесняя призрачные образы сна. И тут он почувствовал на себе тяжелый изучающий взгляд.

Повернув голову, Тейн встретился глазами с Леоной. Она не отводила взора, ее лицо в полумраке было маской сдержанного внимания, а в глазах читалась не столько тревога, сколько глубокая настороженность.

– Леона… – вырвалось у него с тихим прерывистым придыханием, больше похожим на стон облегчения.

Да. Это был лишь кошмар. Мысль пронеслась эхом, пытаясь успокоить все еще бешено колотящееся сердце.

– Прости, – его голос звучал хрипло, будто изорванный криком, – ты, наверное, испугалась. – Юноша смущенно отвел взгляд, уставившись на свои дрожащие колени. – Просто… кошмар приснился.

– Все в порядке, – лишь коротко кивнула девушка, но ее плечи оставались напряжены. – Как ты?

– Ты выглядишь бледнее обычного, – сухо прозвучал голос справа.

Маленький фамильяр, Ру́вик, устроился на склоне плеча девушки. Его голубые глаза, обычно светящиеся мягким светом, теперь были подобны двум острым осколкам, впивающимся в своего хозяина.

– Все нормально, – лишь отмахнулся Ла́йбрик.

– Возможно, я знаю, что с тобой происходит, – произнес комочек. – Однако есть один момент, который не дает мне покоя. – Ру́вик сделал паузу, словно подбирая слова. – Лишь на мгновение… я почувствовал, как наша с тобой связь порвалась. Совсем. Будто тебя не стало.