Смерть в бриллиантах

– Боже, когда же они умерли? – спросила королева.

– Полагаю, в воскресенье, неделю назад, – ответил сэр Хью, быстро подсчитав в уме. – Тридцать первого. В тот вечер, когда в доме играли в карты. Они, должно быть, пролежали там…

– Черт побери!

Все взгляды устремились на Филипа.

– Я сломал запонку. – Герцог протянул испорченную вещь ближайшему молодому адъютанту. – Разыщите моего камердинера и достаньте замену. Быстро, а то опоздаем.

Он встретился взглядом с королевой, и та увидела, как он раздражен. Похоже, это были те самые запонки “Британия”, которые он лично спроектировал и заказал в память о недавнем путешествии по Южному полушарию.

– Полагаю, в газетах напишут, что я тоже к этому причастен, – проворчал он.

Его новый личный секретарь кашлянул:

– Уже пишут. Прошу прощения, сэр, у меня не было возможности вас предупредить. Я только что прочел статью. В ней отмечено, что вы тоже ужинали в клубе тем вечером.

Филип мрачно уставился на него:

– Надо полагать, они указали, что уже в одиннадцать я благополучно лежал в своей постели?

– Нет.

– И не укажут. – Он театрально пожал плечами и взглянул на жену: – У меня есть лишь личная охрана и Ее Величество, чтобы засвидетельствовать мою невиновность.

При этих словах пять пар глаз вопросительно уставились на королеву. Помедлив секунду, она ответила им улыбкой и слегка приподняла бровь. Свита позволила себе легкий смешок.

– Газеты не утверждают, что вы были среди гостей декана, сэр, – заверил его личный секретарь. – Лишь то, что вы принадлежите к его кругу.

– Еще чего, ни к какому кругу я не принадлежу. И кто вообще этот чертов декан?

– Батское аббатство, – подсказала королева.

– А. Да, мы его знаем, слегка. Приличный тип. Служил в часовне Святого Георгия. Едва ли можно назвать его нашим другом.

– Запонки, сэр.

Румяный адъютант вернулся, побрякивая шпорами; в протянутой руке лежала замена.

– Пора двигаться, – сказал Филип. – Надену в машине. Газеты тоже захвати. Почитаю на коленях, никто не заметит. Время снова выступать животными в зоопарке.

Заключительным событием дня должна была стать речная прогулка по Сене, и королева ждала ее с огромным нетерпением. Что может быть романтичнее, чем проплыть в апреле под мостами Парижа в сопровождении мужа, оставив за спиной Эйфелеву башню и видя впереди освещенный силуэт собора Нотр-Дам?

О чем она не подумала – возможно, зря, ведь это было черным по белому написано в графике, – так это о том, что рядом с ней будет президент Франции. Они ведь находились на его катере. Президент и Филип стояли на расстоянии вытянутой руки от нее – слишком далеко, чтобы непринужденно беседовать с президентом, тем более чтобы Филип мог поделиться с ней своими мыслями о плакатах, развернутых в их честь вдоль набережных.

Разглядеть что-либо королеве было трудно, потому что прямо в лицо ей был направлен стоявший в паре футов от нее прожектор. Она лишь смутно различала на берегу толпу, еще более плотную, чем когда-либо. Люди, притиснутые друг к другу, вытягивали шеи, и королева забеспокоилась, как бы те, кто занимал первые ряды, не упали в воду. Если и существовал способ провести в Париже менее романтический вечер, ей он был неизвестен.

Но ее новое платье сияло в свете прожектора, а щеки сводило от улыбки. Филип, с ухмылкой глядя на Дом инвалидов и освещенную картину с изображением наполеоновских солдат, казался довольным. На воде он всегда чувствовал себя в своей стихии.

Пока они скользили по реке, королева размышляла о том, что говорила Бобо про клуб “Артемида” и про ночь, когда произошло убийство. Она представляла одетую в шелк и бриллианты бедную девушку, задушенную в комнате с мужчиной, которого, скорее всего, не знала. Чем не повод задуматься, особенно когда на тебе самой шелк и огромное количество бриллиантов.

Какая ужасная смерть. Наверное, девушка чувствовала себя одной во всем мире.

Королева осознала, что отвлеклась, и бросила взгляд на берег; перед собором Нотр-Дам в несколько рядов стояли хористы и пели неземными голосами. Вскоре катер миновал остров Сен-Луи и небо внезапно озарилось вспышками фейерверков.

Первоначальная настороженность постепенно сменилась радостью. Она представила себе безымянную молодую пару в толпе: его руки у нее на талии, спину прикрывает теплая и надежная грудь, и они вместе тянут шеи и, никем не замеченные, смотрят на фейерверки.

Да, это было бы прекрасно.

Она повернулась к президенту и по-французски произнесла что-то благодарственно-дипломатичное. Прожектор все еще светил ей в лицо; катер развернулся и пошел обратно.

глава 4

– Скромный ланч, – сказала королева-мать. – На троих. Ты, должно быть, измотана поездкой. Тебе нужно восстановить силы, Лилибет.

Королева была счастлива после насыщенного пятидневного визита во Францию снова оказаться в Виндзорском замке. Она провела радостный вечер с детьми и еще час играла с ними сегодня утром. Они рвались распаковать подарки, неизбежно слишком хрупкие, а вскоре и вовсе забытые, потому что отец затеял с ними игру в догонялки. Он был так же счастлив их обществу, как они – его возвращению.

После этой суматохи было так приятно снова оказаться среди знакомых картин и антикварной мебели в солнечной утренней гостиной в Роял-Лодж – резиденции матери на территории замка. Королева отказалась от бокала шампанского, поскольку у нее намечалось несколько встреч, но мать и сестра взяли с подноса дворецкого по бокалу.

– Чем занят сегодня Филип, ты знаешь? – спросила Елизавета-старшая.

– Полетами. Он хотел воспользоваться хорошей погодой. Кажется, в Саутгемптоне.

Королева нашла силы улыбнуться, как будто не тревожилась за каждую минуту, которую Филип проводил в небе. Дело было не столько в самих полетах, сколько в посадках. Один военный пилот “Спитфайра” как-то сказал, что каждая посадка – это, по сути, управляемая авария. В прошлом уже случались инциденты на волосок от беды. Филип находил это ужасно смешным. Она – нет.

– Повезло ему, – сказала королева-мать с улыбкой. Она прекрасно понимала, что чувствует дочь, но решила не вмешиваться. – Вы оба были так великолепны в Париже. Кажется, французов ваше возвращение привело в восторг?

– Пожалуй, – застенчиво согласилась королева. – Порой даже чересчур. – Она рассказала о давке в Лувре.

– Господи, музей, – простонала Маргарет. – Они могли бы сводить тебя на Монмартр или на шоу. Я слышала, новое в “Крейзи Хорс” – просто глаз не оторвать.

– Вряд ли бы они меня туда повели! – запротестовала королева. – И в прошлый раз мы видели Эдит Пиаф.

– Эдит Пиаф! – Маргарет скривилась, словно надкусила лимон. – Ив Монтан – вот кто сейчас в моде. Кстати, вы видели месье Диора?

– Видели, – подтвердила королева. – Очень коротко. Он выглядел неважно, бедолага. Он очень лестного мнения о тебе, мама. Сказал, что всякий раз, когда хочет представить себе нечто поистине прекрасное, вспоминает платья, которые мистер Хартнелл шил для тебя в тридцать восьмом.

Королева-мать засияла от удовольствия:

– Мой белый гардероб? Для парижской поездки? Какой милый мужчина. Я, конечно, была в трауре по вашей бабушке, но французский траур такой интересный. Le deuil blanc[12]. Как у Марии Стюарт.

– Но с зонтиками, – добавила Маргарет. Она снова повернулась к сестре. – Я все же думаю, что тебе следовало надеть хоть одно платье от Диора. Ты рискуешь выглядеть старомодно.

Улыбка матери стала чуть более натянутой. Не всегда легко иметь младшую дочь, все еще довольно демонстративно оправляющуюся после самого знаменитого расставания десятилетия. Особенно когда старшая счастлива в браке. И является монархом страны, чья территория опоясывает земной шар.

– Ланч подан, мэм, – объявил дворецкий, и королева вздохнула с облегчением.

Они прошли в столовую, где был накрыт стол. Лакеи стояли наготове. Елизавета-мать знала, что вкусы старшей дочери просты, поэтому заказала только консоме, немного запеченного лосося, зеленые овощи и картофель с сандрингемских полей, а также легкий лимонный поссет – все это в сопровождении весьма недурного пуйи-фюиссе из личного погреба. За десертом разговор зашел о Клементе Мортоне, бедном декане из Бата, чью безупречную жизнь духовного лица обсуждали во всех газетах.

– Мне так жаль его, – сказала королева-мать. – Очаровательный мужчина. Отличный партнер по картам, в хорошем смысле, знаете. Просто приятный, здравомыслящий собеседник. И его проповеди всегда такие короткие. Сисси вне себя. Вся семья все себя.

Сисси, двоюродная сестра и подруга детства декана, была одной из фрейлин королевы-матери. Она хорошо ладила с собаками и была любима всеми. Королева сочувственно кивнула и спросила, дружит ли с деканом Филип, о чем ее мать, как она полагала, должна была быть осведомлена.

– Возможно, они подружились на войне, – признала королева-мать. – Вот только Филип служил во флоте, а Клемент – в королевской артиллерии, так что сомневаюсь. В армии Клемент отлично проявил себя, знаете ли. Совершенно невозможно, чтобы он был замешан в эту историю, и не только потому, что так говорит Сисси. Я своими глазами видела, как этот человек накрывает клочок бумаги стаканом, чтобы вынести на улицу паука. Конечно, в Германии он наблюдал всякие ужасы, но война есть война, не так ли, и это совсем другое дело? И потом, остается вопрос с этой девицей в тиаре. Как, они говорят, ее звали?

– Джина Фонтейн, – тут же отозвалась Маргарет. – Как Марго.

– Как кто?

– Балерина, мама.

– Марго Фонтейн? Боже мой, они родственницы?

– Нет! Марго на самом деле Пегги Хукэм, и одному богу известно, как на самом деле звали ту девицу. Газеты пишут, что она итальянка.

– Так что же с ней? – спросила королева у матери.

– Вообще-то, я думала скорее о тиаре, – ответила та. – Клемент рассказал Сисси, что полиция показала ему фотографию бриллиантов: на случай, если он знает, откуда они. Конечно, он понятия не имел, но рассказал, что тиара украшена розами и маргаритками из розовых и белых бриллиантов и листьями из бледно-зеленого хризолита. Довольно необычное сочетание. Похоже на тиару Зеллендорф двадцать четвертого года. Картье, очень изящная, сделана для Лавендер Хоксмур-Зеллендорф. Она напоминала сельский английский сад. Такая прелесть. Я подумывала в прошлом году купить ее для тебя, Маргарет, когда она выставлялась на аукцион, но, конечно, выходило слишком дорого. – Она вздохнула. – Приходится внимательно следить за карманными расходами.

Маргарет не скрывала разочарования.

– Маргарет Роуз, – многозначительно сказала она, делая упор на свое второе имя.

– Да, и я о том же.

– Кто же ее купил, мама?

– Не знаю, в том-то и дело. Я спрашивала, но все держали язык за зубами. Какой-то иностранный джентльмен, полагаю. Сейчас все деньги там. Американец, наверное, или Ага-хан, или шах. В общем, тиара испарилась. Какая жалость, прекрасная была вещь.

Она замолчала, чувствуя, что если младшая дочь выглядит мечтательной и слегка рассерженной из-за бриллиантов, то старшая смотрит на нее с оттенком осуждения. Она подняла руки и извиняющимся голосом проговорила:

– Пойми, девушку я не знала, а вот с тиарами знакома близко. Я просто хотела сказать, что если это действительно Зеллендорф, то как она к ней попала?

После ланча королева предложила прогуляться, но Маргарет вставила сигарету в длинный мундштук и попросила у одного из лакеев огня.

– Хм, – задумчиво протянула она, выпуская дым. – Крессуэлл-Плейс. На этой улице возможно все. Думаю, это как раз такое место, где можно найти труп и украденные бриллианты.

Королева повернулась к ней:

– Неужели?

– Абсолютно. Я бывала там пару раз. Там живет художник, который устраивает чудесные вечеринки. Крошечный домик, прямо как кукольный. Все гости не помещаются. Играют на саксофоне и танцуют на лестнице, это ужасно смешно. Никто не знает, с кем разговаривает: с биржевым маклером, дамой полусвета, шпионом или со мной. – Она насмешливо приподняла бровь. – Понимаю, почему декану там нравилось.

Мать была шокирована:

– Сомневаюсь, что декан выбрал эту улицу именно по этой причине. Сисси говорит, Клемент унижен невероятно. И так расстроен. Подумать только, подобное творилось под его крышей! А если бы он был дома, когда пришел убийца?

– Вряд ли можно спутать декана главного английского собора с вором-ювелиром и его ветреной пассией, – произнесла Маргарет, выпуская новую струйку дыма. Она стрельнула в мать взглядом: – Знаешь, у меня так и нет собственной тиары.

Королева ничего не сказала, но почувствовала досаду. Дело было, конечно же, не в тиаре. Возможно, Маргарет упорно возвращалась к этой теме потому, что у нее действительно не было тиары, тогда как королева не помнила даже точное количество своих. Подобные мысли заставляли ее не судить сестру слишком строго. В хорошие дни Маргарет была сама щедрость.

– …сама.

– М-м?

Маргарет что-то говорила, а она пропустила мимо ушей.

– Я сказала, что скоро ты сама будешь в тех краях, так что сможешь посмотреть на место преступления.

– Разве?

– Мама сказала, что ты собираешься к Деборе Фэрдейл в Болтон. Крессуэлл-Плейс – прямо по соседству.

– О! Да, в пятницу мы приглашены на коктейль.

– Ну так смотри в оба. Ты будешь поблизости от места убийства.

В голосе Маргарет звучало нечто, похожее на удовольствие. Королева очень ждала встречи с подругой, но это новое обстоятельство стало для нее некоторым шоком. И одновременно, осознала она, возможностью.

глава 5

Что Фреду Дарбиширу действительно хотелось бы знать – и это была вовсе не мелочь, – почему ему вообще досталось это дело. По праву оно должно было отойти старшему инспектору Джорджу Венейблзу, который постоянно забирал себе лучшие дела в Челси и Кенсингтоне. Венейблз, несмотря на молодость, ждал повышения до суперинтенданта, и коллеги кружили вокруг него, как планеты вокруг солнца. Двойное убийство практически у него под носом? Священник из высшего общества под подозрением? Упоминание герцога Эдинбургского? Освещение дела на первых полосах всех газет страны – наряду с визитом королевской четы в Париж? В подобной ситуации Венейблз бросился бы по следу, роняя штиблеты.

Но любимец уголовного розыска оказался вдруг “нездоров”. Или у него был запланирован отпуск. Болтали разное, но Дарбишир не верил слухам. Ничто не удержало бы Джорджа Венейблза от достижения его целей – разве что он лежал бы на смертном одре. И на Дарбишира, простого инспектора, вместе с его верным и бесполезным сержантом Вулгаром, свалилась ответственность за всю эту заваруху. От них ждали благодарности, а не подозрений, но инспектор как раз был подозрителен.

Он стоял у поворота на Крессуэлл-Плейс – мощеную улочку с разношерстными двухэтажными домами, так называемыми мьюзами, в двух шагах от Олд-Бромптон-Роуд. Дарбишир по случайности (его дядюшка Билл интересовался этимологией) знал, что слово “мьюз” отсылает к линьке хищных птиц и первые кварталы, застроенные такими домами, – на месте нынешней Национальной галереи на Трафальгарской площади – были возведены для размещения королевских охотничьих соколов. Дядюшка Билл не слишком интересовался историей монархии, поэтому Дарбишир не мог бы сказать, о каком конкретно короле идет речь, но, очевидно, о достаточно древнем, раз он занимался соколиной охотой.

Те постройки сгорели и на их месте соорудили королевские конюшни, но название сохранилось. Позднее в аналогичных постройках держали не только лошадей, но и кареты, а затем – автомобили, а в богатых лондонских семьях в них селили прислугу. После войны почти никто не мог позволить себе слуг, и мьюзы превратились в шикарные pieds-à-terre[13] для золотой молодежи. От соколов к лошадям, от горничных – к богатеньким бездельникам. Дядюшка Билл здесь бы фыркнул: “Был хлев, хлевом и остался”. Но теперь, по-видимому, таким жилищем не побрезговал и декан Батского аббатства. И многие ему подобные. Включая мужчин с элитными спутницами в бриллиантах.

Дом под номером 44, арендуемый Батским деканом, был линялого пастельно-розового цвета, двухэтажный, с гостиной внизу, и изначально предназначался для обслуживающего персонала одного из огромных особняков в Болтоне, в Челси. Как и в большинстве зданий по соседству, в нем сохранился встроенный гараж. По словам декана Клемента Мортона, гараж сдавался отдельно для винтажного автомобиля, что подтвердил владелец транспортного средства. Внутренней двери между гаражом и остальной частью дома больше не было, как и указаний на то, что гаражом пользовались в ночь убийств, так что арендатора гаража из списка подозреваемых пока исключили.

– Не понимаю, зачем нам снова туда идти. У нас же есть фотографии, – проворчал детектив-сержант Вулгар.

Лен Вулгар возвышался на шесть футов четыре дюйма, был сложен, как шкаф, и невероятно ленив для мужчины в отличной физической форме. Сидя на веслах, он греб пуще мотора; гребец олимпийского уровня, говорили о нем в Скотленд-Ярде, – потому и пошел в полицию. Команда гребцов столичной полиции была высшего класса. Но в реальной полицейской работе, требующей ума и ответственности, он становился обузой. Обычно он был голоден. Был бы и сейчас, если бы перед выездом не успел выпить чаю и проглотить два сэндвича с яйцом. Третий топорщил карман его кителя.

– Судить по фотографии или самому осмотреться в комнате – это разные вещи, – ответил Дарбишир. – Есть риск, что мы что-то упустим.

Под “мы” он, конечно, подразумевал “я”. Вулгар гарантированно упустил бы все на свете.

Констебль, охранявший входную дверь дома номер 44, почтительно кивнул:

– Добрый день, сэр. Сержант.

– Были проблемы?

– Только пара репортеров. Ничего такого, с чем я бы не справился. Вон тот, в дальнем конце, сейчас вас фотографирует.

– Действительно.

Дарбишир достал из кармана ключ и вошел в дом. Вулгар последовал за ним.

– Осторожнее с по…

– Зараза!

Сержант ударился головой о низкую притолоку. Казалось бы, при росте шесть футов четыре дюйма пора привыкнуть пригибаться.

Дверь открывалась прямо в длинную узкую гостиную с кухонным уголком в глубине; правая половина первого этажа была занята гаражом. В дальнем конце, над белой фарфоровой раковиной, имелось маленькое окно, выходившее в крошечный дворик с покрытой плющом стеной. Внушительная фигура Вулгара, казалось, заполнила тесное пространство у входа, где и проходила игра в канасту. Обстановка состояла из двух шатких карточных столиков и старого комода красного дерева, на котором все еще виднелись следы порошка для снятия отпечатков пальцев.

Единственным новым предметом мебели была хромированная барная тележка, хорошо укомплектованная и, как догадывался Дарбишир, принадлежавшая к личному имуществу арендатора. Трудно было представить себе, что высокопоставленный член англиканской церкви будет асом в обращении с шейкером, хотя после знакомства с деканом Дарбишир заподозрил, что мог ошибаться.

Клемент Мортон и трое его товарищей по клубу “Артемида” вовсю пользовались тележкой в ночь на тридцать первое. Декан угостил их коктейлем собственного изобретения на основе лимонного сока и водки. Он утверждал, что именно это стало причиной головной боли на следующее утро, почему он и приказал служанке не задерживаться дольше необходимого и не заниматься уборкой наверху.

“Она очень шумит. Топает по дому, как танк «Шерман». Я не мусорю. Я провел там всего один вечер и уехал домой в тот же день, поэтому решил, что ничего не случится, если она поменяет постельное белье на следующей неделе…”

Гостями в ту ночь были университетский профессор, друживший с Клементом Мортоном еще со времен Оксфорда, уважаемый судья окружного суда и каноник Вестминстерского аббатства. Они были знакомы друг с другом, хотя дружеских отношений не поддерживали. Согласно их непротиворечивым показаниям, каждый из них исчезал у остальных из виду максимум на несколько минут.

Справа Дарбишир увидел примыкавшую к стене лестницу, разделявшую жилую зону и гараж. Между партиями в канасту Мортон и трое других мужчин поднимались наверх по одному разу, чтобы воспользоваться удобствами. Внизу туалета не было – для него просто не хватило места.

Дарбишир мысленно вернулся к комментарию патологоанатома, прозвучавшему полтора часа назад:

“Не собираюсь выполнять за вас вашу работу, но если это дело рук одного из картежников, то я готов съесть свою шляпу”.

Визит Дарбишира в клуб “Артемида” днем раньше обернулся разочарованием. Название клуба звучало торжественно, хотя на самом деле он, скрывавшийся за дверью с улицы неподалеку от Пикадилли, представлял собой, по крайней мере физически, всего лишь несколько помещений, где пили, играли в карты и обедали. Инспектор задумался, походил ли этот клуб на “Трутней” Берти Вустера[14]. Там, правда, был бассейн – так что, наверное, нет.

Несмотря на отсутствие бассейна, половина лондонской аристократии и большая часть кабинета министров были членами клуба “Артемида”. Дарбишир кое-что знал о том, что творится в высших кругах, и поэтому не намеревался заранее снимать подозрения с кого бы то ни было. Проблема заключалась не в происхождении декана и его гостей, а в планировке дома. Невозможно было убить на втором этаже двух человек, спуститься по лестнице и остаться незамеченным всеми присутствующими. Гости либо были в сговоре, либо невиновны. Они дружно клялись, что не знают убитых, но разве могли бы они сказать что-то другое?

Инспектор, тяжело ступая, поднялся по лестнице. Он знал, что ждет его наверху.

– Единственное, чего я не понимаю, сэр, – заговорил Вулгар, что даже вызвало уДарбишира интерес, потому что сам он не понимал как минимум дюжину вещей, – это, ну знаете, пара… Почему они не, ну знаете… ничего не делали?

– Гм.

От тяжелых шагов Вулгара, казалось, сотрясался весь дом.

– Я имею в виду, она вся разодета. Она же девушка по вызову, так? Весь дом у них в распоряжении. Согласно показаниям свидетеля, она вошла в дом в десять сорок пять, парня впустила около одиннадцати. Если свидетель прав, у них было добрых сорок, а то и сорок пять минут наедине, пока не заявились клубные картежники… Но они не… ну, вы понимаете.

Патологоанатом только что подтвердил первоначальное заключение: доказательств сексуальной активности между парой не обнаружено, о чем Дарбишир уже рассказал сержанту.

– Как будто их кто-то застал врасплох, прежде чем они добрались до дела, – пробурчал он.

– Вот только никто не входил через парадную дверь, пока не пришел декан с приятелями, – сказал Вулгар, – и признаков взлома с заднего входа нет. Сорок пять минут, шеф. Даже дольше, если они ждали, пока те доиграют, а потом декан поднялся один и по какой-то причине убил их. Чем же они занимались?

– Возможно, тоже играли в карты. Или беседовали о философии.

– Вы серьез… А. Простите, сэр. – Вулгар не всегда понимал, что начальник шутит. – Так что же?..

– Не знаю, сержант.

Дарбишир добрался до площадки второго этажа. Слева находилась спальня Клемента Мортона. Ничем не примечательная комната, обставленная по-спартански, если не считать зеленую стеклянную вазу, которую забрали в лабораторию на экспертизу. За спальней располагалась ванная: маленькая, современная, выложенная ярко-желтой плиткой, дверь которой выходила на площадку. Криминалисты провели в ней много времени, что, по-видимому, сделал убийца или убийцы, к сожалению очень профессионально убравшие все следы.

Дверь справа вела в большую вторую спальню. Комната тянулась вглубь от фасада до задней стены, над гаражом. Именно здесь обнаружили тела. Мортон клялся и божился, насколько это позволительно священнослужителю, что вообще никогда не заходил в эту комнату. По его версии, в агентстве недвижимости сказали, что в ней хранятся хозяйские вещи, поэтому она заперта. Декан утверждал, что как-то попробовал повернуть ручку, но, как он и ожидал, она не поддалась. В дополнительном пространстве он не нуждался и выбросил мысли об этой комнате из головы. Аренда из-за нее была ниже. Служанка подтвердила его слова, хотя уточнила, что, когда она наконец – через неделю после убийств – поднялась на второй этаж, дверь была приоткрыта, что и вызвало ее любопытство.

Тем не менее когда полиция прибыла на место, в комнате не было пыльно или грязно. Если служанка обычно не заходила сюда, кто же тогда навел здесь чистоту? Очередной вопрос без ответа.

Сегодня дверь в спальню была открыта, и Дарбишир шагнул внутрь. Бóльшую часть комнаты занимала кровать с латунным каркасом и толстым матрасом, без постельного белья. Кровать стояла у задней стены, изножьем к эркерному окну, выходившему на мощеную улицу. Именно здесь нашли блондинку – она лежала на спине со скрещенными на груди руками, с вложенным между ладонями букетиком цветов. Мужчина лежал, скрючившись на полу у изножья кровати в луже крови, брюки спущены до колен, из правого глаза торчал тонкий нож. Неудивительно, что крики служанки было слышно чуть ли не в конце улицы.