Цена бессмертия. Генерал

– Манипуляция статусом, – констатировал Виктор.

Но самое интересное начиналось дальше. Содержание экспертизы. «Эксперты» утверждали, что книга пропагандирует «религиозную ненависть» и «унижение достоинства человека по признаку отношения к религии». На чем строилось обвинение? На словах. В тексте комментария к «Гите» употреблялось слово «глупец» по отношению к людям, живущим лишь материальными интересами. Эксперты сделали вывод: это разжигание вражды к социальной группе «не кришнаиты».

Виктор представил, как по этой логике можно судить Достоевского за слово «идиот» или Библию за фразу «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога».

Но Виктор искал не логические ошибки. Он искал связь. Ниточку, ведущую к центру структуры. И он нашел её в показаниях Валерия Свистунова. В суде этот «эксперт» под присягой признался, что при проведении исследования пользовался… материалами с антисектантских сайтов. Не научными монографиями. Не первоисточниками. А пропагандистскими ресурсами, контролируемыми Дворкиным и его командой.

Генерал открыл на ноутбуке схему, которую начал рисовать еще вчера. Дворкин создает ресурс (например, iriney.ru или k-istine.ru). На ресурсе публикуется статья: «Кришнаиты – это фашисты». Эксперт в Томске получает заказ от прокуратуры (или ФСБ). Эксперт открывает сайт Дворкина, копирует оттуда тезисы и вставляет их в «Заключение комплексной психолого-лингвистической экспертизы». Суд принимает это заключение как истину. Книга запрещается.

Таким образом, информация, сгенерированная в центре, прошла через «отмывочную» в виде провинциальных доцентов и стала судебным решением.

– Это не экспертиза, – прошептал Виктор. – Это легализация лжи.

Он нашел еще один интересный момент. В том же Томске действовал некто Максим Степаненко, руководитель миссионерского отдела епархии. Человек из структуры РАЦИРС. Пока шел суд, этот деятель развернул в местных СМИ настоящую ковровую бомбардировку. «Кришнаитская зараза», «духовные террористы» – заголовки кричали. Степаненко хвастался в своем отчете: «Мною написано много статей… организован приезд профессора Александра Дворкина».

Давление на суд. Прямое, неприкрытое. Судья – тоже человек. Он читает газеты, он смотрит телевизор. Если из каждого утюга говорят, что подсудимый – монстр, судье очень трудно оправдать его, даже если в деле нет ни одного доказательства вины.

Виктор отложил томский файл и взял папку с делом Игнатьева. Почерк был тот же. Абсолютно тот же. Вместо «Бхагавад-гиты» – научные отчеты лаборатории. Вместо «религиозной ненависти» – «психологическое насилие» и «создание зависимости». Вместо Свистунова – другой эксперт, но из той же обоймы. Виктор сверил фамилии. Да, этот психолог, подписавший заключение по Игнатьеву, регулярно выступал на конференциях РАЦИРС.

Генерал встал и подошел к окну. Ночной город жил своей жизнью, не подозревая, что в это время, в десятках судов по всей стране, решаются судьбы людей на основании того, что кому-то не понравилось слово в книге или термин в научной статье.

Это была подмена понятий глобального масштаба. Правовая оценка деяния (украл, убил, обманул) заменялась лингвистической оценкой текста. Тебя судили не за то, что ты сделал. Тебя судили за то, что ты сказал. Или даже за то, что ты мог бы сделать, начитавшись «неправильных» книг.

В материалах томского дела прокурор так и заявила: «Фактов совершения преступлений не зафиксировано, но заявление сделано, чтобы предотвратить возможные преступления». Превентивное правосудие. «Особое мнение» из фантастического фильма, только вместо провидцев в ванне с молоком – бородатые мужики с дипломами религиоведов.

Виктор вернулся к столу. Ему нужно было понять, как именно они ломают защиту. Ведь у Игнатьева были адвокаты. Были свои рецензенты. Он нашел ответ в протоколе заседания. «Суд отказал в приобщении рецензии доктора наук Иваненко, так как у суда нет оснований не доверять экспертизе, проведенной по поручению следствия».

Вот он, бетонный блок, о который разбиваются любые аргументы. «Нет оснований не доверять». Эксперт со стороны обвинения априори прав, потому что он «государственный» (даже если он частник, нанятый следствием). Эксперт со стороны защиты априори подозрителен, потому что его нанял «сектант».

Виктор вспомнил, как в девяностые бандиты решали вопросы. Там тоже были свои «понятия». Но даже бандиты уважали силу факта. Если ты не брал деньги, тебе трудно было предъявить, что ты их брал. Здесь же факты не имели значения. Значение имела интерпретация.

Генерал достал из сейфа книгу самого Дворкина «Сектоведение». Толстый том в твердой обложке. Он открыл его наугад. «Мормоны – это не христиане, это оккультная секта с тоталитарной структурой…» «Сайентология – это мафиозная структура…»

Виктор взял лист бумаги и начал выписывать фразы, применяя к ним ту же методику, которую эксперты Дворкина применяли к «Бхагавад-гите».

Цитата: «Все секты – это раковая опухоль на теле общества».

Анализ по методике РАЦИРС: Использование метафоры болезни («раковая опухоль») формирует у читателя чувство отвращения и страха, дегуманизирует представителей религиозных меньшинств, приравнивая их к смертельно опасной патологии. Содержит признаки возбуждения ненависти к социальной группе «члены новых религиозных движений».

Цитата: «Их нужно изолировать, пока они не заразили остальных».

Анализ: Призыв к дискриминации и ограничению прав граждан по религиозному признаку.

Виктор усмехнулся. Если применить к Дворкину его же оружие, он должен сидеть по 282-й статье УК РФ лет десять. Его книга – это концентрированный экстремизм. Это учебник ненависти. Но Дворкин на свободе. Он является председателем Экспертного совета по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Минюсте РФ. Он учит прокуроров и следователей.

Почему? Потому что он – «свой». Он часть иммунной системы, которая сошла с ума и атакует здоровые органы, считая их чужеродными.

Виктор нашел в документах еще одну интересную деталь. Кемеровский государственный университет. Туда отправили «Гиту» на повторную экспертизу, когда томская развалилась под тяжестью собственной глупости. И что? Кемеровские эксперты слово в слово повторили выводы томских. А потом выяснилось, что декан факультета в Кемерово – близкий друг Дворкина и член РАЦИРС.

Это была сеть. Не просто информационная, а кадровая. В каждом ключевом вузе, на каждой кафедре философии или психологии у них были свои люди. «Спящие агенты», готовые проснуться по звонку и написать нужное заключение.

Генерал представил карту России. Томск, Кемерово, Владимир, Новосибирск, Москва. Везде горели красные точки. Опорные пункты инквизиции. Они захватили не банки и телеграфы. Они захватили кафедры. Они контролировали производство смыслов.

Виктор почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он привык воевать с врагом, которого можно увидеть в прицел. Но как воевать с профессором, который с милой улыбкой подписывает бумагу, отправляющую невиновного в тюрьму или в могилу, как Игнатьева?

Он вспомнил лицо Игнатьева на той фотографии из морга. Профессор умер не от сердечного приступа. Он умер от унижения. От того, что дело всей его жизни смешали с грязью люди, которые не прочитали ни одной его статьи, но зато внимательно изучили методичку «Как распознать секту».

В папке лежала копия счета. Оплата за проведение экспертизы. Сумма была смехотворной. Пятнадцать тысяч рублей. Жизнь ученого, судьба лаборатории, будущее российской геронтологии – всё это было уничтожено за пятнадцать тысяч рублей. Столько стоила подпись «эксперта».

Виктор сжал кулак. Костяшки побелели.

– Дешево же вы стоите, господа ученые, – прорычал он.

Но была в этом деле и слабая точка. Ахиллесова пята. Виктор нашел её в переписке адвокатов. Статья 307 УК РФ имеет примечание. Эксперт освобождается от ответственности, если добровольно заявит о ложности заключения до вынесения решения суда. Это означало, что они боятся. Они знают, что врут. И если прижать их достаточно сильно, если показать им, что «крыша» протекла, они побегут сдавать заказчиков, чтобы спасти свои шкуры.

В томском процессе защита сделала гениальный ход. Они заказали альтернативную экспертизу в Барнауле. И барнаульские ученые, настоящие, не ангажированные, разнесли заключение томичей в пух и прах. Они доказали, что те использовали ненаучные методы, вырывали фразы из контекста и подменяли понятия. Суд оказался в тупике. Две экспертизы противоречили друг другу.

И тогда система включила административный ресурс. Суд просто проигнорировал барнаульскую экспертизу.

Виктор понял: в правовом поле выиграть у них нельзя. Пока судья играет на стороне обвинения, любые доказательства защиты – это просто макулатура. Нужно бить не по экспертизе. Нужно бить по эксперту. Нужно сделать так, чтобы быть «экспертом Дворкина» стало токсично. Чтобы это означало конец карьеры, позор и нерукопожатность в научном сообществе.

Генерал достал чистый лист и начал составлять список. «Черный список экспертов». Аванесов. Свистунов. Наумов. И еще десяток фамилий, которые мелькали в других делах. Он найдет на каждого компромат. Плагиат в диссертациях. Финансовые махинации. Связи с криминалом. Он разрушит их репутацию так же методично, как они разрушали репутацию Игнатьева.

В дверь позвонили. Виктор вздрогнул. Три часа ночи. Гости в такое время приходят только с ордером или с плохими вестями. Он бесшумно выдвинул ящик стола, где лежал «Макаров». Снял с предохранителя. Подошел к двери, глянул в глазок. На площадке было пусто. Никого. Только на коврике лежал белый конверт.

Виктор подождал минуту, прислушиваясь. Тишина. Лифт не гудел. Шагов не было слышно. Он приоткрыл дверь, быстро забрал конверт и захлопнул замок.

Вернувшись в комнату, он вскрыл послание. Внутри не было письма. Там была фотография. Снимок был сделан телеобъективом. Окно его квартиры. Виден силуэт Виктора за столом, лампа, бумаги.

На обратной стороне фото была надпись, сделанная печатными буквами: «НЕ ЛЕЗЬ В ДЕБРИ. ЛИНГВИСТИКА – ОПАСНАЯ НАУКА».

Виктор усмехнулся. Страх. Они пытаются его напугать. Значит, он подобрался близко. Значит, его копание в судебных архивах задело. Они думали, что он испугается снайпера или киллера. Глупцы. Человек, который пережил девяностые, дослужился до звания генерал-лейтенанта в такой структуре как внешняя разведка, не боится смерти. Он боится не успеть.

Он положил фотографию рядом с делом «Бхагавад-гиты». – Вы правы, – сказал он в пустоту. – Лингвистика – это оружие. И я только что нашел склад с боеприпасами.

Теперь он знал, как они работают. Они берут слово, выворачивают его наизнанку, начиняют ненавистью и взрывают в зале суда. Это была не юриспруденция. Это была черная магия бюрократии.

Виктор посмотрел на стопку бумаг. Среди них лежал документ, который он отложил в самом начале. Заключение по книге самого Дворкина, сделанное независимыми юристами. Там черным по белому было написано: «Содержит признаки экстремизма». Этот документ никогда не был в суде. Ему не дали хода. Но у Виктора были другие суды. Суды общественного мнения. И суды истории.

Он взял телефон и набрал сообщение Стасу, журналисту. «Завтра утром встречаемся. Есть тема. “Как профессора ТГУ стали инквизиторами”. Принеси диктофон. На этот раз запись будет нужна».

Генерал выключил лампу. Темнота мгновенно заполнила комнату, но в голове у него было ясно, как никогда. Он не мог отменить законы. Но он мог показать людям, кто именно дергает за ниточки марионеток в мантиях.

«Эксперт – это тот, у кого спрашивают». – Хорошо, Александр Леонидович, – прошептал Виктор. – Скоро спросят с вас. И вопросы буду задавать я.

Он лег на диван, не раздеваясь, положив пистолет под подушку. Сон пришел мгновенно, спокойный глубокий и без сновидений. А на столе, в луче уличного фонаря, белел лист бумаги с цитатой из экспертизы: «Слово “душа” в данном контексте используется для манипуляции сознанием».

Даже душу они умудрились превратить в улику.

Глава 5: Сетевой анализ

Стена в кабинете Виктора Андреевича за последние двое суток изменилась до неузнаваемости. Вместо привычных книжных полок теперь там висела огромная пробковая доска, купленная в канцелярском магазине на углу. На ней, словно карта боевых действий, разрасталась сложная схема. Фотографии, вырезки из газет, распечатки с сайтов, копии судебных решений – всё это соединялось красными нитями, образуя паутину, в центре которой сидел не паук, а человек с благообразной бородой и холодными глазами.

Генерал отошел на шаг назад, опираясь на трость. Левая нога ныла – погода менялась, или, может быть, сказывалось напряжение бессонных ночей. Он смотрел на схему не как следователь, ищущий улики для суда, а как штабной офицер, оценивающий диспозицию противника перед наступлением.

То, что открывалось его взгляду, не укладывалось в привычное понимание «общественной организации».

Обычно НКО – это хаос. Это энтузиасты, грантоеды, городские сумасшедшие, волонтеры. У них всегда бардак с документами, горизонтальные связи преобладают над вертикальными, а дисциплина держится на честном слове. Здесь же Виктор видел совсем иное.

Он подошел к столу и взял маркер. На чистом листе ватмана он начал чертить структуру, которую выявил, анализируя сотни документов из архива Игнатьева и открытых источников.

– Это не кружок по интересам, – пробормотал он. – И даже не секта в классическом понимании. Это спецслужба.

Виктор нарисовал верхний квадрат: «Центр (Москва)». Это был мозг. Аналитический отдел, штаб планирования операций, пресс-служба. Здесь формировались «темники», здесь определялись цели для атаки, здесь распределялись финансовые потоки.

Ниже пошли стрелки к квадратам поменьше: «Региональные резидентуры». Официально они назывались «миссионерскими отделами» епархий или «информационно-консультационными центрами». Но функционал их сотрудников не имел ничего общего с проповедью Евангелия.

Генерал взял со стола распечатку интервью бывшего сотрудника этой структуры, некоего Валерия О. Текст был жестким, откровенным, местами циничным. Человек, проработавший внутри системы годы, описывал её без прикрас.

Виктор перечитал подчеркнутый абзац: «Местный архиерей наш, помню, тогда аж за голову взялся и похвалился Дворкину: какие у нас профессионалы крутые, знают, какое у местного протестантского пастора бельё сушится на балконе. Это раньше надо было ногами ходить… А вот сейчас, с развитием сети интернет, всё стало элементарно просто».

Белье на балконе. Виктор хмыкнул. Это была классическая оперативная установка. Сбор бытовых данных для шантажа или дискредитации. Зачем миссионеру знать цвет трусов пастора конкурентов? Чтобы спасти его душу? Нет. Чтобы в нужный момент вбросить информацию: «Пастор живет не по средствам» или «У пастора странные пристрастия».

Генерал провел линию от «Резидентур» к следующему уровню: «Агентурная сеть». В интервью описывался метод работы в соцсетях. Агент под псевдонимом (условный «Вася») втирается в доверие к членам общин, задает провокационные вопросы, собирает инсайды. «Включает дурака, что хочу вступить в вашу секту… А говорят, что у вас пастор такой жадный…»