Цена бессмертия. Генерал

Какая ирония. Американское агентство финансирует человека, который уничтожает религиозную свободу в России под флагом патриотизма.

– Двойной агент? – спросил себя Виктор. – Или полезный идиот?

Нет, на идиота Дворкин не тянул. Слишком системно он работал. Слишком грамотно выстраивал защиту. Он создал идеальный камуфляж. Любой, кто нападал на Дворкина, автоматически объявлялся врагом Православия и России. Он приватизировал патриотизм, как рейдер приватизирует завод, выставив за ворота старых директоров.

Виктор снова посмотрел на экран. Дворкин на видео улыбался. Улыбка была кривой, неестественной, словно мышцы лица не привыкли к этому движению. «Мы должны защитить наших детей от ментального насилия», – говорил он.

Генерал вспомнил фотографии из папки «Кадры». Молодые ребята, последователи Дворкина. Агрессивные, с горящими глазами, готовые громить выставки и срывать лекции. Кто здесь совершает ментальное насилие? Кто превращает молодежь в «православных хунвейбинов»?

Виктор начал писать новый раздел в своем анализе: «Механизм проекции как основа идеологии».

«Объект (А.Д.) систематически обвиняет оппонентов в действиях, которые совершает сам.

1. Обвинение в связях с иностранными спецслужбами – при наличии собственного бэкграунда работы на структуры США.

2. Обвинение в создании тоталитарной структуры – при жестком авторитаризме внутри РАЦИРС.

3. Обвинение в финансовой нечистоплотности – при непрозрачном финансировании собственной деятельности (включая зарубежные гранты).

4. Обвинение в разрушении семей – при том, что деятельность РАЦИРС провоцирует внутрисемейные конфликты на религиозной почве».

Это была не просто психология. Это была стратегия. В информационной войне тот, кто первым крикнул «Держи вора!», обычно сам и украл. Пока оправдывающийся отмывается от грязи, обвинитель захватывает новые территории.

Виктор потер переносицу. Ему стало физически противно. Он привык иметь дело с врагами, у которых есть хоть какая-то честь. Шпионы, террористы, даже бандиты 90-х – у них были свои правила. Здесь правил не было. Была только бесконечная, вязкая ложь, прикрытая цитатами из святых отцов.

Он вспомнил сравнение из одной статьи: «Хлестаков». Гоголевский персонаж. Пустышка, которую окружающие наполнили своими страхами и подобострастием, превратив в значимую фигуру. Но Дворкин был страшнее Хлестакова. Хлестаков просто брал деньги и еду. Дворкин брал души. И он был не один.

Генерал обратил внимание на список «экспертов», подписывающих заключения вместе с Дворкиным. Одни и те же фамилии кочевали из документа в документ. Психологи без практики, религиоведы без научных степеней, юристы с сомнительной репутацией. Это была сеть. Паутина.

Виктор вытащил из папки схему, нарисованную Игнатьевым от руки. В центре – кружок с инициалами «А.Д.». От него шли стрелки. К СМИ. К полиции. К чиновникам. К зарубежным организациям (FECRIS).

– Ты не просто лектор, – сказал Виктор экрану. – Ты узел связи. Хаб.

Он понял, почему Игнатьев проиграл. Профессор боролся с «мнением». А бороться надо было с «инфраструктурой». Дворкин не просто высказывал точку зрения – он запускал протокол. Как только он произносил слово «секта», включался механизм, отработанный годами. Журналисты писали статьи, полиция возбуждала дела, чиновники отзывали лицензии. Это был конвейер по переработке неугодных.

И самое страшное – этот конвейер работал автоматически. Чиновники боялись Дворкина. Боялись попасть в его «черные списки». Боялись, что их обвинят в пособничестве сектантам. Страх был главным топливом этой машины.

Виктор почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Не та горячая злость, что заставляет бить кулаком в стену, а та, что заставляет чистить оружие.

Он закрыл видеоплеер. Лицо Дворкина исчезло, оставив черный экран.

Генерал взял чистый лист бумаги. Ему нужно было сформулировать итог. Профиль врага.

«Психологический портрет объекта “Инквизитор”:

Тип личности: Паранояльный с элементами садизма.

Мотивация: Жажда абсолютной власти и контроля. Компенсация глубинных комплексов неполноценности через доминирование.

Ключевой метод: Дегуманизация оппонента. Создание образа “недочеловека” (сектанта) для оправдания любых репрессивных мер.

Уязвимость: Патологическая нетерпимость к критике. Страх разоблачения. Зависимость от внешнего одобрения (статус “эксперта”).

Оценка угрозы: Высокая. Объект не действует в одиночку. Является оператором разветвленной сети влияния, способной дестабилизировать социальную обстановку и блокировать стратегически важные научные направления».

Виктор перечитал написанное. Слово «садизм» резало глаз, но оно было точным. Только садист может годами преследовать людей, разрушать их жизни и получать от этого удовольствие, называя это «спасением».

Он вспомнил фразу из досье: «Действие Дворкина – это удовольствие, получаемое от человеческих страданий. Это безумие, но, по сути, прикрытие "борьбы с сектами” маскирует стремление Дворкина к тотальной власти».

Генерал отложил ручку. Часы показывали три часа ночи. Дождь за окном прекратился, оставив после себя влажный, тяжелый воздух.

Виктор понимал, что это только начало. Он изучил фасад здания. Теперь нужно было спуститься в подвал. Туда, где лежат финансовые отчеты, где хранятся записи телефонных разговоров, где видны нити, уходящие далеко за пределы Садового кольца.

Он знал, что Дворкин – это не причина. Это симптом. Симптом болезни, поразившей иммунную систему государства. Когда организм перестает различать свои клетки и чужие вирусы, начинается аутоиммунная реакция. Организм начинает пожирать сам себя. Дворкин учил государство пожирать своих лучших людей – ученых, мыслителей, искателей.

Виктор Андреевич выключил лампу. В темноте светящийся индикатор ноутбука казался единственным маяком в океане хаоса.

Завтра он начнет проверять связи. Завтра он встретится с тем журналистом, чья статья стала первым камнем в лавине, накрывшей лабораторию. Нужно понять, кто дал команду «фас».

А пока…

Виктор подошел к книжному шкафу, где стояла фотография его жены. Она умерла десять лет назад. Рак. Сгорела за полгода. Он помнил ее глаза в последние дни – в них была не столько боль, сколько обида. Обида на то, что времени было так мало. Если бы Игнатьев успел… Если бы его не остановили эти «борцы за чистоту»… Возможно, у них был бы шанс.

Он вернулся к столу, чтобы убрать документы в сейф. Взгляд упал на последний лист в папке. Это была не аналитика, а копия письма. Письма, которое Дворкин отправил одному из своих региональных кураторов.

Текст был коротким, но одна фраза заставила Виктора замереть. «Не жалейте красок. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее поверят. Наша задача – не доказать вину, а создать атмосферу нетерпимости. Когда общество будет готово, органы сделают остальное».

Это было признание. Чистосердечное признание в терроризме. Информационном терроризме.

Виктор аккуратно сложил лист и убрал его в отдельный файл. Это был не просто компромат. Это был ключ. Дворкин был уверен в своей безнаказанности, поэтому оставлял следы. Он считал себя охотником, забыв, что любой хищник рано или поздно сам становится дичью.

Щелкнул замок сейфа, скрывая тайны «Инквизитора» за стальной дверцей. Виктор Андреевич подошел к окну и впервые за этот бесконечный день позволил себе закурить. Дым тонкой струйкой потянулся к форточке, растворяясь в ночном воздухе Москвы.

Где-то там, в лабиринтах власти и медиа, паук продолжал плести свою сеть. Но он еще не знал, что в его паутину попала не муха, а шершень. Старый, битый жизнью, но со смертельным жалом.

Виктор затушил сигарету. Рука больше не дрожала.

Глава 3: Вброс

Кафе «Цифра» на Патриарших прудах было тем местом, где кофе стоил как хороший коньяк, а воздух был пропитан запахом дорогих духов и амбиций. Виктор Андреевич чувствовал себя здесь инородным телом. Его потертая кожаная куртка и тяжелый взгляд человека, видевшего изнанку жизни, диссонировали с лощеной публикой, уткнувшейся в макбуки.

Он выбрал столик в углу, откуда просматривался весь зал. Ждать пришлось недолго. Стас Корбаков, автор разгромной статьи «Алхимия смерти: как профессора продают душу дьяволу», вошел ровно в девятнадцать ноль-ноль. Он был моложе, чем Виктор представлял по фотографии. Узкие джинсы, модная оправа очков, нервные движения рук. Типичный представитель «новой журналистики» – быстрый, поверхностный и абсолютно беспринципный.

Виктор не стал махать рукой. Он просто смотрел на вошедшего, пока тот не почувствовал этот взгляд кожей. Стас замер, огляделся, увидел генерала и на секунду заколебался. Но любопытство – или жадность – пересилило. В сообщении, которое Виктор отправил ему утром, значилась сумма за «эксклюзивное интервью», превышающая месячный гонорар фрилансера.

– Виктор Андреевич? – Стас присел на край стула, готовый в любой момент сорваться с места. – Вы писали насчет инсайда по силовикам.

– Я писал насчет инсайда. – Виктор положил на стол распечатку статьи. Бумага легла тяжело, словно была сделана из свинца. – Но тема другая. Расскажи мне, как ты убил профессора Игнатьева.

Стас дернулся, его взгляд метнулся к выходу.

– Я не понимаю, о чем вы. Игнатьев умер от сердца. Я просто написал материал. Это общественно значимая тема. Свобода слова, знаете ли.

– Свобода слова, – медленно повторил Виктор. – Красиво звучит. А теперь давай поговорим о технологии.

Генерал пододвинул к журналисту меню, но не для того, чтобы тот сделал заказ. Он накрыл ладонью диктофон, который Стас попытался незаметно включить.

– Без записи. Это не интервью, Станислав. Это допрос. Только без протокола и адвоката. Пока.

Стас побледнел. В его мире угрозы обычно прилетали в виде судебных исков или банов в соцсетях. Живой, тяжелый страх перед физической силой был ему в новинку.

– Я ничего не делал, – зашептал он. – Мне прислали фактуру. Я просто обработал.

– Кто прислал?

– Я не знаю имен. Это приходит через «Телеграм». Там закрытый чат для проверенных авторов. Скидывают тему, тезисы, контакты экспертов.

Виктор кивнул. Это он и предполагал. Никаких прямых звонков от Дворкина или его команды. Система работала через посредников.

– Расскажи мне про «гнилую селедку», – потребовал генерал.

Стас непонимающе моргнул.

– Про что?

– Метод «гнилой селедки». Ты же учился на журфаке, должен знать. Это когда подбирается абсолютно ложное, но максимально грязное обвинение. Такое, чтобы запах въелся намертво. Игнатьев занимался сенолитиками. Лекарством от старости. А ты в заголовке написал про «продажу души» и намекнул на использование эмбриональных тканей. Откуда это взялось? В отчетах лаборатории этого не было.

Журналист нервно облизнул губы.

– Это было в справке. В «темнике». Там было написано: «Акцентировать внимание на этической недопустимости вмешательства в божественный замысел. Провести параллель с экспериментами нацистских врачей. Использовать термины “биохакинг” и “сатанизм” в одном семантическом ряду».

– И ты провел, – утвердительно сказал Виктор.

– Слушайте, если бы не я, написал бы другой! – голос Стаса сорвался на фальцет. – Это поток. Вы не понимаете, как это работает сейчас. Никто не читает длинные тексты. Людям нужен триггер. Эмоция. Страх продается лучше всего.

Виктор смотрел на этого парня и видел не злодея, а функцию. Инструмент. Стас был частью того, что социологи Лазарсфельд и Мертон называли «наркотизирующей дисфункцией СМИ». Огромный поток информации не просвещает, а усыпляет. Люди читают заголовки, ужасаются и листают дальше, не вникая в суть. Их мозг перегружен, критическое мышление отключено. И в этот момент им в подсознание вгоняют нужный гвоздь.

– Схема, – жестко сказал Виктор. – Рисуй схему. Откуда пришел заказ, где он всплыл сначала, как попал на федеральный уровень.

Стас дрожащей рукой взял салфетку и достал ручку.

– Смотрите… Сначала идет посев. Никогда не начинают с крупных СМИ. Это палевно. Сначала информацию вбрасывают на маргинальный ресурс. Какой-нибудь блог «Правда о культах» или форум «Родители против». Там публикуется анонимный пост: «Мой сын попал в лабораторию Игнатьева и стал странным». Никаких доказательств, одни эмоции.

Он нарисовал маленький кружок внизу салфетки.

– Дальше, – продолжил Стас, увлекаясь. Профессиональный цинизм брал верх над страхом. – Этот пост замечает региональное издание. Не само, конечно. Им помогают заметить. Присылают ссылку с комментарием: «Смотрите, какой ужас творится у вас под носом». Региональщики голодные до скандалов. Они перепечатывают, но уже со ссылкой на «источник». Так слух превращается в новость.

Второй кружок, побольше.

– А вот тут вступаем мы. Федералы. Или крупные агрегаторы. Мы уже не ссылаемся на анонимный блог. Мы ссылаемся на региональное СМИ. «Как сообщает “Вестник Н-ска”, в лаборатории обнаружены признаки деструктивного культа». Всё. Юридически мы чисты. Мы просто цитируем коллег.

– А эксперты? – спросил Виктор. – В твоей статье три комментария. Один от психолога, два от религиоведов. Откуда они?

– Из базы, – Стас пожал плечами. – К каждому «темнику» прилагается список лояльных спикеров. Звонишь, они даже вопрос не дослушивают. У них уже готов ответ. Им нужно только, чтобы их фамилию и регалии правильно указали. «Член Экспертного совета при Минюсте», «Профессор кафедры сектоведения». Эти титулы действуют на читателя как гипноз. Если профессор сказал, что это секта, значит, секта.

Виктор вспомнил документы из папки Игнатьева. Те самые «экспертные заключения». Теперь он видел, как они превращаются в медийное оружие. Это был замкнутый цикл. Дворкин и его люди пишут справку. Справка уходит в СМИ. СМИ раздувают скандал. На основании скандала полиция начинает проверку. А для проверки привлекают… тех же самых экспертов Дворкина.

Круг замкнулся. Идеальная машина по переработке неугодных.

– Деньги, – коротко бросил Виктор. – Кто платит за банкет? Твоя статья вышла на правах рекламы?

– Нет, что вы! – Стас обиженно фыркнул. – Это «социальная журналистика». Но… у редакции есть грантовый контракт. Фонд поддержки традиционных ценностей «Скрепа» или что-то в этом роде. Они выделяют бюджет на цикл материалов о «духовной безопасности». Мы просто отчитываемся количеством знаков и охватами.

– А фонд чей?

– Да кто ж его знает. Учредители – какие-то ОООшки. Но говорят… – Стас понизил голос, наклонившись через стол. – Говорят, деньги там не совсем российские. Точнее, они заходят через сложные схемы. Часть от наших олигархов, которые грехи замаливают, а часть… траншами через НКО, которые формально занимаются культурой.

Виктор запомнил название фонда. «Скрепа». Нужно будет пробить их счета. Если там найдутся следы зарубежных транзакций, это будет бомба. Главные борцы с иностранным влиянием кормятся с той же руки, которую кусают. Или делают вид, что кусают.

– Знаешь, что самое смешное? – вдруг сказал Стас, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искренность. – Я ведь даже не читал труды Игнатьева. Мне сказали: он хочет отменить смерть. А смерть – это основа религии. Если не будет смерти, зачем нужен рай? Зачем нужно спасение? Он покушается на бизнес-модель, которой две тысячи лет.

Виктор посмотрел на него с неожиданным интересом. Этот мальчишка, сам того не понимая, сформулировал суть конфликта точнее, чем все аналитики.

– Ты умный парень, Стас. Жаль, что подлец.

– Время такое, – огрызнулся журналист. – Или ты ешь, или тебя едят. Игнатьева съели.

– Не подавились бы, – мрачно ответил генерал.

Он достал из кармана конверт. Там не было денег. Там была фотография. Снимок, сделанный в морге. Лицо Игнатьева, серое, с заострившимися чертами.

– Это твой гонорар. Повесь над рабочим столом. Чтобы помнить, чем заканчиваются твои «слова».

Стас отшатнулся, словно от удара.

– Зачем вы мне это показываете?

– Затем, что слова материальны. Ты думаешь, ты просто нажимаешь кнопки на клавиатуре? Нет. Ты нажимаешь на спусковой крючок. Твоя статья стала основанием для обыска. Обыск спровоцировал приступ. Ты – соучастник убийства, Станислав. И я хочу, чтобы ты это знал.

Виктор встал, опираясь на трость. Левая рука была спокойна. Ярость, холодная и расчетливая, вытеснила тремор.

– У меня к тебе предложение, – сказал он, глядя на журналиста сверху вниз. – Ты остаешься в этом чате. В «Гласности 2.0». И пересылаешь мне всё. Каждое задание. Каждый контакт. Каждый «темник».

– Вы с ума сошли? – прошептал Стас. – Они меня вычислят. У них служба безопасности…

– У них – служба безопасности. А у меня – тридцать лет оперативного стажа и полное отсутствие тормозов, – Виктор наклонился к самому уху журналиста. – Если ты откажешься, я солью информацию о том, что ты взял у меня деньги за этот разговор. И приложу аудиозапись, которой якобы нет. Тебя не просто уволят. Тебя сожрут твои же. Ты станешь «сектантом», «предателем», «педофилом» – кем угодно. Ты же знаешь, как это делается. Ты сам это делал.

Стас смотрел на него расширенными от ужаса глазами. Он понял, что попал в капкан, из которого нет выхода. Генерал использовал против него его же оружие – страх и шантаж.

– Я… я попробую, – выдавил он.

– Не пробуй. Делай. Первый отчет завтра к утру.

Виктор развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Он вышел на улицу, где вечерняя Москва сияла огнями витрин и фар. Воздух был прохладным, но после душного кафе он казался живительным.

Генерал шел по бульвару, прокручивая в голове полученную информацию. Схема была примитивной, но эффективной. Как автомат Калашникова. Минимум деталей, максимум убойной силы.

«Гнилая селедка». Создать ложную ассоциацию. Игнатьев – ученый? Нет, он лидер культа. Лаборатория – научный центр? Нет, это притон для экспериментов над людьми. Студенты – аспиранты? Нет, это зомбированные адепты.

Язык. Все дело в языке. Они меняют значения слов, подменяют понятия. Это лингвистическая война. И чтобы победить в ней, нужно не оправдываться. Нужно бить по источнику сигнала.

Виктор остановился у скамейки и достал телефон. Пришло сообщение от Володи «Севера». «По твоему запросу. Фонд “Скрепа”. Учредитель – кипрский офшор. Директор – бывший помощник депутата, ныне член совета РАЦИРС. Обороты – сотни миллионов. Основные траты: “информационные услуги” и “организация конференций”. И еще кое-что. Они оплачивают перелеты некоему Александру Д. в Париж и Брюссель. Регулярно».

Виктор усмехнулся. Пазл складывался.

Деньги шли через офшоры, отмывались через «патриотические» фонды и тратились на то, чтобы уничтожать российскую культуру и науку руками российских же журналистов. А руководил этим человек, который регулярно летал в Европу на отчеты.

Генерал вспомнил слова из статьи про «наркотизирующую дисфункцию». Общество спит. Оно перекормлено скандалами, оно устало бояться, поэтому ему подсовывают все новые и новые пугала. Сегодня это «биохакеры», завтра будут «цифровые сектанты», послезавтра – кто угодно, кто посмеет поднять голову и предложить альтернативу угасанию.

Но самое страшное было не в деньгах. Самое страшное было в том, что Стас был прав. Люди хотели верить в ложь. Ложь была проще. Ложь объясняла сложный мир простыми схемами. Почему ты беден и болен? Не потому, что экономика не работает, а потому что «сектанты» и «враги» портят духовную ауру.

Он сел в машину и включил зажигание. Теперь у него была ниточка. Фонд «Скрепа». Финансовая артерия. Если пережать её, монстр начнет задыхаться. Но сначала нужно было разобраться с юридической стороной вопроса. Стас упомянул «Экспертный совет». Это была та самая печать, которая превращала ложь в официальный документ.

Завтра ему предстояло погрузиться в мир судебных крючкотворов. В мир, где лингвистическая экспертиза может стоить человеку свободы, а отсутствие запятой в уставе – жизни целой организации.

Виктор тронулся с места, вливаясь в поток машин. Он чувствовал себя вирусом, проникшим в систему. Пока еще незаметным, но уже начавшим свою разрушительную работу.

В кармане вибрировал телефон. Стас прислал первый скриншот из закрытого чата. «Задание на неделю: дискредитация законопроекта о домашнем насилии. Тезис: “Лоббирование интересов ювенальной юстиции и разрушение традиционной семьи”. Спикеры: Дворкин, Новопашин. Бюджет на посев увеличен».

Виктор сжал руль. Война шла не только за науку. Война шла за каждый дом. И методы были одни и те же. Ложь, страх, подмена понятий.

– Ну что ж, – подумал генерал. – Посмотрим, как вы запоете, когда мы включим свет.

Он ехал домой, а в голове крутилась фраза, брошенная журналистом: «Смерть – это бизнес-модель». Игнатьев хотел разрушить эту модель. За это его и убили. Виктор не мог вернуть друга. Но он мог обанкротить этот бизнес.

В кармане лежала флешка с данными профессора. Там были не только научные отчеты. Там был список. Список тех, кого «эксперты» уже успели уничтожить. Реабилитационные центры, школы, общины. Тысячи сломанных судеб.

Это был не просто список жертв. Это был список свидетелей обвинения. И Виктор собирался опросить каждого.

Ночь накрыла город, но для генерала она была лишь фоном для работы. Он знал, что самые темные дела делаются при свете дня, под прикрытием красивых слов и экспертных заключений. И его задача – сорвать эти маски. Вместе с кожей, если придется.

Глава 4: Лингвистическая ловушка

Юридический язык всегда напоминал Виктору Андреевичу минные поля, через которые ему приходилось пробираться в Чечне. Один неверный шаг, одна неверно истолкованная запятая – и ты труп. Но там, на войне, мины были честными: они просто взрывались. Здесь же, в тишине кабинетов, слова не убивали мгновенно. Они медленно, методично перемалывали кости, лишали имени, репутации и будущего.

Генерал сидел за столом, заваленным копиями судебных протоколов. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака абзацы, от которых веяло безумием. Если журналист Стас был наводчиком, указывающим цель лазерным лучом, то люди, чьи фамилии пестрели в этих бумагах, были артиллерией. Только стреляли они не снарядами, а «экспертными заключениями».

Виктор потер уставшие глаза. Перед ним лежал толстый том – материалы дела по попытке признания книги «Бхагавад-гита как она есть» экстремистским материалом. Дело слушалось в Томске, в 2011 году. Казалось бы, какое отношение древнеиндийский эпос имеет к современным биотехнологиям и смерти профессора Игнатьева?

Прямое. Это был полигон.

Именно там, в районном суде, обкатывалась технология, которую Виктор про себя назвал «лингвистической ловушкой». Если система сможет объявить экстремистским текст, который является священным для миллиарда людей, то объявить «сатанинской» научную статью о сенолитиках будет проще, чем высморкаться.

Генерал взял в руки маркер и подчеркнул фамилии экспертов. Сергей Аванесов, Валерий Свистунов, Валерий Наумов. Сотрудники Томского государственного университета. Философы, филологи. Люди науки, казалось бы.

Но читая стенограмму их допроса в суде, Виктор чувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться от профессионального ужаса. Это был не научный диспут. Это была спецоперация по легализации бреда.

– «Эксперт – это не тот, кто знает, а тот, у кого спрашивают», – процитировал Виктор фразу, которую приписывали Дворкину. В этой цитате была вся суть их метода.

Он набрал номер своего старого знакомого, бывшего военного прокурора, а ныне адвоката по сложным делам, Семена Ильича. Тот, несмотря на поздний час, ответил почти мгновенно.

– Витя? Ты чего не спишь? Старость мучает?

– Совесть, Сеня. Слушай, объясни мне одну вещь. Статья 307 УК РФ. Заведомо ложное заключение эксперта. Почему она не работает? В трубке послышался сухой, кашляющий смех. – Ты как маленький, ей-богу. «Заведомо ложное». Ключевое слово – «заведомо». Попробуй докажи умысел. Эксперт всегда скажет: «Я так вижу. Это моя научная позиция. Я художник, я так чувствую». И всё. Состав преступления рассыпается. В гуманитарных науках нет линейки, Витя. Там всё зыбко. Слово «глупец» – это оскорбление или констатация факта? Зависит от того, кто платит за экспертизу.

Виктор положил трубку и вернулся к чтению. Семен был прав. Система была идеальной в своей неуязвимости.

Он углубился в детали томского процесса. Это было хрестоматийное пособие по уничтожению здравого смысла.

Прокуратура города Томска подала иск на основании экспертизы, которую якобы провели сотрудники ТГУ. Но вот документ из материалов дела: официальная справка от администрации университета. «Университет не уполномочивал сотрудников Аванесова, Свистунова и Наумова на проведение данной экспертизы». То есть, трое граждан собрались на кухне (или на кафедре), написали бумагу, поставили свои подписи, и прокурор принял это как официальный документ государственного учреждения.