Перформанс

Беатрис Серрано

Перформанс

El Descontento by Beatriz Serrano

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Перевела с испанского Мария Малинская

© Beatriz Serrano, 2023

Cover photograph by Alyssa Jane

All rights reserved

© М. Малинская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Soda Press

* * *

Хавьеру Серрано и Лоле Молино, моим родителям. И всем, кто, проснувшись, не хочет идти на работу

I was looking for a job and then I found a job

And heaven knows I’m miserable now[1].

The Smiths, Heaven Knows I’m Miserable Now

Если приложить немного усилий, чтобы казаться нормальным, можно сэкономить достаточно времени, чтобы стать тем, кем ты на самом деле хочешь стать.

Георги Господинов, «Физика печали»

Часть I. Не влезай – убьет

I

В две тысячи шестнадцатом году интернет целых пятнадцать минут был чрезвычайно озабочен физическим и ментальным состоянием английской «Ютуб»-блогерки по имени Марина Джойс. Джойс выглядела как инфантильная конфетная принцесска с длинными светлыми локонами и огромными голубыми глазами. Она выкладывала наивные видео, в которых примеряла одежду пастельных оттенков, распаковывала подарки от брендов и ела сладости, казавшиеся ей экзотическими просто потому, что были привезены из Азии. Она находилась в некой серой зоне: невозможно было разобрать, к какой категории относится ее контент – эротика или видео для семейного просмотра (а может, и то, и то), а потому ее подписчики были причудливой и разношерстной группой – от маленьких девочек, жаждавших покрасоваться в таком же розовом платьице, до лысеющих мужиков далеко за пятьдесят, дрочивших на ее видео с эскимо.

В определенный момент подписчики стали отмечать незначительные изменения в ее поведении. Все началось с одного видео: Марина Джойс на каком-то празднике улыбалась на камеру, демонстрируя наряд, но что-то в ее движениях, томных и вялых, или в том, как она отвечала на вопросы (секунды на три позже, чем ответил бы человек без проблем с пониманием речи), насторожило ее поклонников. Так родилась теория заговора, согласно которой Марину похитили – то ли ее парень, то ли какая-то секта (какая – никто не уточнял) – и теперь держат в неволе, заставляя публиковать все новые и новые видео.

В качестве доказательств доморощенные детективы приводили нарезку из ее контента: если прислушаться, можно было услышать тихое и тоненькое help me[2]: согласно их теории, она накладывала этот звук поверх видео во время монтажа, чтобы попросить подписчиков о помощи. В других видео Джойс, когда подписчики задавали ей вопросы, казалось, смотрела вглубь комнаты, за свой экран, чтобы получить разрешение похитителя, и только потом отвечала. А еще фанаты предъявляли подборки скриншотов, где на руках и ногах у нее виднелись синяки, царапины и мелкие ранки. Марина Джойс по-прежнему оставалась милой и жизнерадостной, но часто казалась заторможенной – то ли сонной, то ли одурманенной какими-то веществами. Специализированные форумы и «Твиттер» полнились скриншотами: на них были видны мелочи, при помощи которых Марина предположительно пыталась привлечь внимание фанатов. Она оставляла зашифрованные сообщения среди прехорошеньких белых лакированных стеллажей, полных безделушек, которые ей дарили бренды: стеллажи эти служили ей фоном для всех съемок. Фанаты и все, кто подписался на хештег «#спаситеМаринуДжойс», продержавшийся в трендах целых несколько дней, в итоге обратились в лондонскую полицию и потребовали, чтобы их любимицу спасли. Полицейские отправились к ней домой, не обнаружили ничего подозрительного и удалились.

Я думаю о Марине Джойс, сидя в холодной переговорке, которую забронировала для созвона с отделом по работе с клиентами, чтобы обсудить рождественскую кампанию. А еще я думаю о том, что, если бы кто-то из моих близких вызвал сейчас полицию, полиция тоже не обнаружила бы ничего подозрительного: просто девушка сидит в офисе, как Марина просто сидела у себя дома. И только мои настоящие фанаты заметили бы подозрительные перемены в моем поведении – колл за коллом, день за днем, ролик за роликом. Это стали бы обсуждать в интернете, в «Твиттере» появилось бы множество длинных тредов с объяснениями. Может, я бы даже залетела в тренды на несколько часов. Девушка, которая раньше выглядела очень довольной, теперь кажется сонной и заторможенной, может, она даже под чем-то.

И в моем случае все три предположения оказались бы верными. Сейчас конец августа, я хожу в офис, чтобы меньше тратить на кондиционер. Опять понедельник. Я нисколько не продвинулась ни по одному из рождественских проектов, но знаю, что могу говорить достаточно долго, чтобы убедить аккаунт-менеджеров, что у меня сейчас в работе несколько важных задач. Я ставлю на стол ноутбук и стакан воды, кладу рядом маленький блокнот. Стол большой и стоит так, что на лицо мне падает естественный свет. Если чему-то я научилась у ютуберов, так это ставить камеру на созвоне. Мне нравится бронировать эту переговорку, потому что тут нейтральный фон. После созвона я могла бы снять тут реакцию на видео с котами, которые впервые нюхают брокколи и чуть не блюют, или туториал по универсальному макияжу, с которым можно и на работу, и на первое свидание. Перед тем как подключиться, я воображаю, как поздоровалась бы с подписчиками, но в голову приходят исключительно приветствия, достойные умственно отсталой.

В условленное время подключаются остальные, и начинается идиотская череда расшаркиваний и общих мест из тех, что предваряют любую встречу в любой компании в любом уголке мира. «Как вы, девочки?», «Вы в Мадриде или откуда сейчас?..», «Работать на пляже – все равно что не работать», «Непросто все организовать, но того стоит», «Я всем довольна», «Много работы – это же отлично», «Я уже даже подзагорела», «Будет супер, точно!», «Я на связи 24/7», «Ой, там твои детки? Привет им, такие сладкие!». Я улыбаюсь, исполняю свою партию, выдумываю. Расписываю летние планы, которых у меня нет, с людьми, которых не существует. На несколько дней в Марбелью, к моей подруге Питу. Потом – в Сан-Себастьян с моим парнем (хотя не знаю, не рановато ли называть его «моим парнем», заявляю я многозначительно). Да-да, он баск, вы же знаете, мне всегда нравились мужчины с лесорубским вайбом. И все смеются. Простенькие незатейливые шутки, что-то вроде освежающего аперитива, хоть и безалкогольного, чтобы потянуть время и подольше не переходить к рабочим вопросам.

Но вот кто-то берет быка за рога. «Ладно, девочки, к делу». Встреча официально начинается. Они говорят про дедлайны, экзекьюшены, про еще разок посмотреть на то и на это, про вау-эффект, про виральный потенциал, звучит даже слово «дизраптить». Обсуждаются ожидания клиента – в этом году клиент ждет от нас «многого», но так каждый год – всегда «многого», но никогда ничего конкретного. И что в этом году рождественская кампания для нас важнее, чем когда-либо. Я здесь работаю четыре года и каждый год слышу, что в этот раз рождественская кампания важнее, чем когда-либо. Я киваю, нахмурив лоб, и говорю: «Извини, Моника, можешь повторить?», рисуя тем временем в своем «молескине» член, уперший руки в боки. «У нас уже есть бриф по помаде?» – уточняю я и оставляю их переругиваться следующие десять минут – выяснять, кто будет звонить клиенту, чтобы получить от него эту информацию, которая мне на самом деле не нужна.

Так проходит сорок минут. Играть в офис просто, если знаешь как. Работа – это просто роль, которую надо уметь исполнять. Я овладела этим искусством в совершенстве: знаю, как растопить лед в начале встречи. Умею задавать правильные вопросы, чтобы показаться вовлеченной и заинтересованной. А еще знаю, что́ нужно говорить, чтобы время до шести часов пролетело скорее, а делать ничего не пришлось.

Пока мои коллеги что-то обсуждают, я открываю «Твиттер», смотрю без звука видео, как енот ест торт, который специально испекли ему ко дню рождения. На торте три свечки, и енот, судя по всему, боится огня, так что человек задувает свечи вместо него, а енот берет торт своими совершенно человеческими ручками и принимается есть. Я ретвичу. Ищу в «Гугле», можно ли держать енота у себя в квартире в Мадриде. Потом гуглю, сколько лет живут еноты; тот факт, что в дикой природе они живут всего лишь от двух до трех лет, к моему удивлению, слегка меня огорчает.

– Как считаешь, Мариса, когда мы сможем обсудить предметно? – спрашивает одна из коллег.

Я закрываю вкладку с енотом и смотрю на экран «Зума», точнее – на квадратик с моим собственным изображением в правой части экрана. Это освещение и правда идеально подошло бы для записи видео о моей бьюти-рутине.

– Через четыре недели, – говорю я.

– Четыре? Клиент хочет увидеть промежуточный результат к концу сентября, чтобы определиться с бюджетом, а это через три недели, – говорит другая.

Мне хочется ответить ей, что мне насрать, как сделал бы на моем месте любой, кому посчастливилось жить на наследство, но вместо этого я с достоинством листаю пустые страницы записной книжки и бормочу: «Дай-ка я кое-что уточню». Рисую еще один крошечный член на одной из страниц и наконец говорю: «Дай мне две недели». В итоге все довольны. Секрет прост: нужно всегда сперва называть одну цифру, а потом выдавать другую, заранее заготовленную, как поступают наперсточники или ловкие торговцы на Растро[3], чтобы покупатели думали, что урвали суперскидку.

Мы прощаемся – улыбки, многочисленные «спасибо за все», парочка «на связи». Я выхожу из «Зума». В горле так пересохло, что даже собственную слюну глотаю с трудом. Оставшись наедине с собственным отражением в экране, я вновь думаю о Марине Джойс. Думаю, если прибавить звук, зазвучит голосок help me, и можно будет вызывать полицию.

Мне тридцать два года, восемь из них я работаю в рекламе, четыре – в этом самом агентстве. Я пришла сюда на стажировку, потом меня взяли копирайтером, а теперь у меня не самый высокий, но все же руководящий пост, несколько человек в подчинении и абсурдное англоязычное название должности, которое пригождается, лишь когда надо покрасоваться на «Линкедине» да поотвечать на светские вопросы в «Тиндере». Правда же в том, что я ничего не умею и не понимаю, как оказалась в этой точке. Думаю, просто наловчилась играть в офис – так, что окружающие поверили, что я суперпрофессионал.

Моя работа – быть милой и продавать воздух. Я читаю бриф какого-нибудь несчастного продукта, точно такого же, как все остальные: красная помада, парфюм с цветочными нотами, пылесос с миниатюрной насадкой, которую можно запихнуть в любой угол, потому что она треугольная. Я думаю о том, какая чушь волнует нас всех, любого из нас, хоть мы и считаем себя самыми умными: как не быть страшным, не вонять в конце рабочего дня, не запустить дом. Рынок создает потребности, а моя работа – переводить их на язык простых смертных. Так, я продаю не красную помаду, а идею – быть эффектной, запомниться, оставить след, отпечаток губ на воротничке рубашки красивого мужчины. Я продаю не духи, а идею – тебя запомнят благодаря твоему аромату, ты западешь кому-то в душу, ты больше не будешь скучной серой личностью, которая тратит два часа каждый день на дорогу на работу и обратно. Я продаю вероятность того, что сегодня, вот именно сегодня, благодаря этому аромату с фруктовыми нотами с тобой произойдет что-то невероятное. Я не продаю очередной никому не нужный пылесос. Я продаю идею чистого и хорошенького дома, уголка, оформленного а-ля «Пинтерест», в котором можно сделать фотографию, запостить в «Инстаграм»*[4] и собрать гору лайков. И я запускаю креативную идею – точно такую же, как все предыдущие и последующие креативные идеи, все, что уже были, и все, что еще будут. The lipstick effect*[5]. Аромат воспоминаний. Дом твоей мечты. Идею покупают, несут нам деньги, я принимаю поздравления – а дальше все сначала.

Я восемь лет делаю одно и то же и понимаю, что в этом нет никакого смысла. Что мир был бы куда лучшим местом, если б работ вроде моей не существовало. Я знаю, что играю на чужой неуверенности в себе и на страсти к дешевой популярности в обществе, где стать лучше невозможно. И знаю я это, потому что сама после восьмичасового рабочего дня и смол-токов в лифте, вызывающих у меня целую гамму суицидальных мыслей мелкого пошиба (к примеру, пробить себе руку степлером, чтобы сбежать наконец со встречи, иллюстрирующей истинное значение и масштаб слова «бесконечный», или облиться кипятком из чайника, чтобы провести пять-десять дней на больничном), часто верю, что решение всех моих проблем – это платье в цветочек из «Зары», произведенное в Бангладеш, которое преследовало меня весь день на каждом сайте, что я открывала, и которое несомненно будут носить в следующем сезоне миллионы женщин. Это платье сделает из меня другую женщину, точнее, новую версию меня самой – весеннюю, расслабленную и веселую. Я знаю: когда мы что-то покупаем, платим мы не за вещь, а за обещание лучшей жизни. А еще я знаю, что пользуюсь посредственностью и деньгами клиентов, для которых самый смелый творческий акт в жизни – добавить лишнюю ячейку в экселевской таблице.

Ценность моей работы измеряется неизмеримым понятием «импакт». К примеру, иногда нам удается сделать вирусный ролик, о котором говорят все-все-все. Или придумать мелодию, которую напевают в метро и на улице. Или выиграть премию в области рекламы, о которой никто, кроме рекламщиков, и не слышал и которая важна лишь клиентам, вложившим кучу денег в ролик с моделью, которая мечтает лишь о двух вещах: съесть гамбургер и чтоб ее обняли. Правда же заключается в том, что, если ты висишь на каждом плакате в метро, вполне вероятно, что люди в парфюмерном корнере «Эль-Корте-Инглес» станут чаще просить именно твои духи, но я не думаю, что у слогана «Аромат воспоминаний» импакт больше, чем у «Аромат, который запоминается». Я хорошо продаю идеи клиентам. Заставляю их поверить, что они уникальны, что у них невероятный продукт, а наша кампания разделит их жизнь на «до» и «после». Я флиртую, льщу им и хохочу над их шутками. Клиенты работают на бренды, которые не хотят рисковать, потому что им это просто ни к чему. Если вдруг они о чем-то высказываются, то лишь потому, что об этом высказались уже абсолютно все, так что это стало безопасным. Феминизм, устойчивое развитие, инклюзия, разнообразие. Все это глупости. К нам обращается бренд с антицеллюлитными кремами и кремами от морщин, который хочет уйти от негативных ассоциаций с этими продуктами и дать женщинам ощущение собственной силы и власти. Это значит, целью кампании будет не убедить женщин, что они старые или толстые и им необходим крем, а дать понять, что, какими бы они там ни были, они достойны этого крема.

Я выкручиваю кондиционер на максимум и пишу письмо студентам, которые в сентябре начинают учиться в магистратуре по рекламе в одном частном университете, где я веду занятия благодаря англоязычному названию моей позиции на «Линкедине».

«Дорогие будущие студенты,

в рамках подготовки к началу нашего курса я прошу вас выполнить тестовое задание. Это поможет мне понять уровень группы и подготовить методические инструменты для совместной работы.

Задание: разработать рождественскую кампанию для крупного косметического бренда. Вам нужно продумать как стратегию (запуск кампании, сроки, темп работы, график), так и конкретные креативные идеи для четырех видов продукта: парфюм, губная помада, крем для лица 40+ и тени для век. Срок сдачи – через три дня.

Спасибо».

Я подхожу к кулеру и наливаю воды в крошечный стаканчик, пью, глядя в окно на Гран-Виа. Представляю, как студенты читают письмо и радуются, полагая, что «тестовое задание» даст им возможность выделиться на фоне остальных. Они только-только окончили бакалавриат, полны энтузиазма и радости жизни. У их родителей есть деньги, чтобы оплатить им магистратуру, после которой им удастся найти неоплачиваемую стажировку в каком-нибудь агентстве, где, если повезет, они смогут потом остаться. У их родителей есть деньги, чтобы оплатить детям работу, которая даст им доступ к другим вакансиям, доступ, которого у большинства людей нет. Через несколько дней эти студенты пришлют мне идеи, я выберу лучшие и представлю своей команде, чтобы докрутили и сделали презентацию. С годами я обучилась искусству работать как можно меньше. В офисе все равно что на охоте: чем меньше шевелишься, тем меньше шансов, что тебя пристрелят.

Я наливаю воды в следующий стаканчик и выхожу из пустой тихой переговорки. Мой кабинет полон пластиковых стаканчиков, я бесконечно пью, пытаясь утолить жажду. Частенько вечером я бросаю их в мусорку и сама выношу пакет из страха, что кто-то из коллег решит, что мне плевать на дельфинов. Стаканчиков столько, что из них можно было бы построить крепость или собрать абстрактное произведение искусства из тех, что вызывают у зрителей в водолазках сдержанных оттенков и в крупных черепаховых очках одобрительные кивки, а у тех, кто покупает одежду в торговых центрах, возгласы, что с таким бы справился и их четырехлетний сын. Мне смутно помнится, что не так давно, возможно, на прошлое Рождество, компания подарила нам бутылку для воды – при вручении был сделан акцент на том, как нам важно устойчивое развитие. При этом в офисе семнадцать градусов – а на улице тридцать восемь.

Офис в августе полупустой. Кто в отпуске, кто работает на удаленке из какого-нибудь места поприятнее, так что мне иногда кажется, что в Мадриде сижу только я одна. Но это приятное чувство. Мне нравится август в Мадриде, потому что в августе в Мадриде никого нет.

Перед тем как войти к себе в кабинет, я останавливаюсь у стола Наталии. Наталия: блондинка, идеальные волосы, стрижка лонг-боб, платье в горошек из «Зары», блокнот с цветными стикерами, ручки и маркеры всех мыслимых цветов и оттенков. Работоспособная, аккуратная, всегда на связи – и все это с целью приглушить внутренний голос, твердящий (и небезосновательно), что в качестве креативщика она особо не блещет. Корпоративный дух – сто из ста. Наталия хочет впечатлить меня, понравиться мне, так что, когда я подхожу, она смотрит на меня глазами, полными света и надежды. Она ждет великолепной возможности, а я рада ей ее предоставить. Наталия постоянно шлет мне письма в восемь вечера – я никогда не отвечаю. Когда я прихожу в офис, она всегда уже на месте, а когда ухожу, всегда говорит, что задержится «еще чуть-чуть».

– У тебя есть пять минут? – спрашиваю я, заранее зная: она скажет «да». Если б я попросила, Наталия с радостью посвятила бы мне все дни, уготованные ей судьбой.

– Конечно.

– Мне нужно кое-что для рождественской кампании. Рыночные инсайты. Что люди покупают в этом году, у кого наибольшая покупательная способность, какие продукты вызывают наибольший интерес. – Мои слова вгоняют в тоску даже меня саму.

Наталия записывает все к себе в блокнот. Она хочет сделать все идеально, и это вызывает у меня нежность. Я знаю: она пришлет мне безупречно выполненное задание, а потом будет рассказывать подругам, как многому здесь научилась и как обожает свою работу. Я знаю: она ни разу не задумывалась о том, что проводить восемь, девять, десять или сорок семь часов в день на работе – это просто трата времени и сил. Я знаю: ей нравятся офис, корпоративная культура, afterwork[6] в баре по четвергам и пиво по пятницам. Она наверняка верит в сентенции вроде «Найди себе работу по душе, и тогда тебе не придется работать больше ни дня». Я знаю, что ее лучшей подругой наверняка станет Сонсолес из эйчаров. Она выйдет замуж, родит детей, купит квартирку на отшибе, в спальном районе, может, недалеко от аэропорта, в жилом комплексе с бассейном. По выходным станет встречаться с друзьями, у которых тоже дети и которые тоже живут в комплексе с бассейном, может, даже в том же самом, и за ужином всегда будет чувствовать себя особенной, ведь у нее креативная специальность. Я знаю: живя такой жизнью, она будет очень счастлива, – и это пробуждает во мне противоречивые чувства. Жалость, укол зависти и нестерпимое желание влепить ей пощечину.

– Хорошо.

– А еще мне нужно, чтобы ты занялась презентацией. Когда все выходят из отпуска?

– Луис и Клаудио – на следующей неделе. Марта – через две.

– Хорошо. Ты справишься?

– Думаю, да.

– Спасибо, Наталия, а я так смогу сосредоточиться на других задачах, – говорю я неопределенно, поворачиваюсь на пятках и направляюсь к себе.

Мой кабинет – стеклянный кубик с видом на весь остальной офис. Обставлен он ровно так, как люди представляют себе кабинет рекламщика. Деревянный стол, на нем – античная статуэтка, выкрашенная в кислотный цвет, стул в скандинавском стиле, пара растений в углу (стрелиция и монстера), ретрошкафчик в духе пятидесятых. Сейчас модно, чтобы у менеджеров среднего звена и особенно у начальников не было своего кабинета: они должны смешиваться с плебсом, демонстрируя, что у нас тут все равны, и неважно, что кто-то получает минимальную зарплату, а кто-то – пятьдесят, восемьдесят, сто тысяч евро в год. В моде опенспейсы, гигантские залы и полное отсутствие личного пространства. Я выступила против перестановки на моем этаже, написав в опросе, присланном по почте, что личное пространство очень важно для творческого процесса, «как отмечала еще Вирджиния Вулф в эссе “Своя комната”», чтобы аккуратненько заронить в организаторах процесса идею, что выгонять всех в опенспейс – это, по сути, мачизм (на самом же деле наличие собственного кабинета позволяло мне спокойно смотреть видео на «Ютубе»).

Обожаю «Ютуб». Каждый его уголок обожаю. Иногда я начинаю с роликов, в которых собаки как будто произносят слова или целые фразы, а заканчиваю видео о том, как Джордж Сорос купил всю национальную и зарубежную прессу. Обожаю теории заговора, бифы между ютуберами, культурные войны. Обожаю философские и социологические интерпретации разных феноменов. Обожаю буктуберов. Обожаю двадцатиминутные видеоподборки, как дети спотыкаются и падают, или как люди ужасно поют на разных телевизионных кастингах, или как женщины, следуя пошаговым инструкциям по макияжу, вдруг обнаруживают, что неизвестно каким образом вдруг остались без бровей. Обожаю видео, в которых блогеры объясняют, что нужно срочно спасать Бритни Спирс из лап ее отца. Или забавные подборки последних глупостей, которые ляпнул какой-нибудь политик (а на фоне – техно). Обожаю туториалы. Часами могу смотреть, как сделать фантазийный макияж, который мне не пригодится никогда в жизни, или как приготовить блюда, которые я в жизни не стану готовить, или как организовать хранение в огромном доме, которого у меня никогда не будет, или как прямо во время работы делать упражнения для тазового дна, которые я в жизни не стану делать во время работы. Я шарю в кишках «Ютуба», ищу видео, в которых люди впечатываются лицом с размаху в разные виды хлеба, или едут в Японию пробовать живых осьминожек и давятся ими, или обнаруживают Гитлера на Фуэртевентуре. И все же самые мои любимые видео, заставляющие позабыть саму себя, – это видео, в которых кто-то что-то производит. И я имею в виду не полезные вещи вроде стола или стула, а, к примеру, карамельки, или чипсы, или гвозди, или как спрессовывают искусственный мрамор, чтобы получился компактный блок. «Ютуб» – мое окно в большой мир, в котором мне хотелось бы жить.

Я залогиниваюсь, и «Ютуб» показывает мне подборку видео, которые могут меня заинтересовать. Меня интересуют все! Ровно в тот момент, когда я собираюсь кликнуть на одно из них и провалиться в современный аналог кроличьей норы Алисы, звонит телефон в кабинете, и я снимаю трубку, не сводя глаз с экрана. Работа пытается проникнуть сюда и помешать мне открыть окно в мир. Одна из аккаунт-менеджеров забыла сообщить мне, что клиент хотел еще идей насчет завивалки для ресниц, хотя это не главный продукт кампании. «Ключевое слово – праздник», – говорит она. Я отвечаю, что хорошо, возьму в работу, но мне нужно больше информации о продукте, – как будто я всю жизнь жила в подземелье, в недрах городской канализации, и не в состоянии представить себе, что означают слова «завивалка для ресниц». Я кладу трубку.

Запускаю видео с неудачным признанием в любви. Видео начинается следующим образом: парень-американец рассказывает на камеру, что решил сделать предложение своей девушке, но хочет чего-то особенного. Он утверждает, что его девушка «обожает мюзиклы», и поэтому он решил устроить флешмоб в торговом центре. Приходит день Х, они с девушкой шатаются между полками, наверняка ищут что-то будничное вроде освежителя воздуха или носков, – и вдруг парень, покупатели и часть продавцов перемещаются в холл и принимаются плясать вокруг фонтана в стиле итальянского Возрождения под чудовищную композицию Фаррелла Уильямса под названием Happy. Девушка не понимает, что происходит, а когда он опускается на одно колено и достает из кармана кольцо, она впадает в ступор, а затем отказывает ему прямо у фонтана на глазах у сотни людей. Парень рыдает на камеру, твердя, что и подумать не мог, что девушка откажет ему перед такой толпой, но что все равно решил опубликовать видео, чтобы «помочь другим». Я иду в комментарии и, пользуясь анонимностью, щедрым даром интернета, пишу с одного из аккаунтов, с помощью которых инкогнито оставляю свой след в цифровом мире: «Алло, 112? Срочно пришлите скорую, захлебнулась в розовых соплях». Некоторое время я смотрю, как под моим комментарием растет число лайков и начинают появляться рыдающие от смеха смайлики. Число быстро добивает до двенадцати. Я ощущаю легкий подъем, какой, наверное, чувствуют игроманы или наркоманы после того, как хорошенько вмажутся.