Двадцатый рассвет

Вторая попытка — я действовала умнее. Повернулась набок, насколько позволяло тело, упёрлась правой рукой и попыталась вытолкнуть себя вверх, как отжимаясь. Рука дрожала, мышцы горели, но я поднялась. На локте. Потом — на ладони. Торс оторвался от камня, и холод, который прилип к спине, отлепился с неприятным, влажным звуком, как бинты от раны. Я сидела. Сидела — скособочившись, опираясь на одну руку, с ногами, которые ещё не вполне слушались, — но сидела. Голова закружилась. Не сильно, но достаточно, чтобы мир на секунду поплыл, стены качнулись, синие огни размазались по периметру длинными полосами, и я зажмурилась, стиснув зубы.

«Не падай, — сказала я себе. — Не падай, Яра.»

Яра. Я назвала себя так мысленно — и замерла. До этого я всегда думала о себе «Ярослава». Полное, привычное, моё. А тут — Яра. Как будто голос из сна уже успел что-то изменить. Называл меня так — и я уже называю себя так же. Подчинение? Привычка? Или... что-то ещё? Что-то, что было всегда, только я об этом не знала?

Я отогнала мысль. Не сейчас. Потом. Сначала — сесть. Потом — осмотреться. Потом — понять, где я и как отсюда выбраться. А мысли о том, кто и как меня называет, оставим на потом. На потом, когда я буду в безопасности. Если буду.

Третья попытка — я выпрямилась. Медленно, позвонок за позвонком, как будто собирала себя заново. Спина протестовала: каждая мышца ныла тупой, затяжной болью, как после долгой болезни, когда тело забывает, что значит быть прямым. Я сидела на камне, на этой плите — потому что это была именно плита, я теперь видела это отчётливо, — и холод поднимался снизу, забирался под футболку, по пояснице, по рёбрам. Я обхватила себя руками и дрожала. Мелко, непрерывно, как лист на ветру. Зубы стучали — тихо, но в этой тишине склепа звук казался громким, чужим, нелепым.

Сердце не успокаивалось. Оно билось и билось, тяжёлое, испуганное, и каждый удар отзывался в ушах глухим гулом. Я делала глубокие вдохи — так, как учили на занятиях по йоге, на которые я ходила ровно три недели, прежде чем бросить. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не помогало. Тело знало, что мы в опасности, и никакие дыхательные упражнения это не изменят.

Но я сидела. Сидела и могла смотреть.

И я стала смотреть.

Плита. Я сидела на каменной плите — прямоугольной, широкой, достаточно длинной, чтобы на ней лежал взрослый человек. Это был не просто кусок камня, не пол, не часть поверхности — это была отдельная плита. Вырезанная, отполированная, установленная в центре склепа. Как... как... Я не хотела додумывать. Не хотела произносить даже мысленно то слово, которое вертелось на языке. Плита, на которой лежит человек в склепе. Каменная плита. Прямоугольная. В центре круглого помещения. С факелами на стенах. Синими факелами.

Это гробница. Я лежала в гробнице.

Страх вспыхнул снова — ярче, острее, как будто кто-то плеснул масла в огонь. Я отдёрнула руки от плиты, будто она обожгла, хотя обжигал холод, не жар. Я сидела, вцепившись в край, и смотрела на поверхность подо мной, и вот тогда увидела.

Символы.

Они были вырезаны по краю плиты — по всем четырём сторонам, ровными линиями, на одинаковом расстоянии друг от друга. Маленькие, аккуратные, глубоко врезанные в камень. Они напоминали руны — те, что я видела в книгах, в фильмах, на картинках в интернете. Не славянские, не скандинавские — какие-то другие. Чужие. Я не знала их, не могла прочитать, не понимала, что они значат, но смотрела на них и чувствовала: они что-то значат. Что-то важное. Что-то, что имеет отношение ко мне — потому что я лежала на этой плите, и кто-то заботливо вырезал эти символы по её краю.

Зачем? Кто это сделал? Для кого?

Для меня?

Я провела пальцем по одному из символов. Камень под пальцем был гладким, отполированным — вырезали давно, очень давно, края знаков сгладились от времени. Я ощупала символ кончиком пальца — линии, изгибы, пересечения. Провела по нему, как слепая, читающая азбуку. Ничего. Я не знала этого языка. Не знала этого мира. Не знала, что эти руны значили — имя, заклинание, предупреждение. Или прощание.

Я убрала руку. Не стала думать об этом. Не стала. Потому что если начну — остановлюсь. Сяду на эту плиту, обниму колени и буду сидеть, разглядывая символы, гадать, что они значат, кто их вырезал и зачем, — пока не замёрзну окончательно. Пока холод не заберётся так глубоко, что выгнать его будет невозможно. Пока страх не сожрёт меня целиком, и я просто останусь здесь — сидеть на чужой гробнице в чужом склепе с чужими рунами, которые я не могу прочесть.

Нет. Хватит. Вставать. Искать выход. Двигаться.

Я осмотрелась — теперь сидя, я видела больше. Склеп был круглым, стены — гладкими, одинаковыми, без единого видимого шва, будто вырезанными из цельного куска камня. Факелы с синим пламенем горели ровно, беззвучно, и их свет был достаточно ярким, чтобы разглядеть стены, но недостаточным, чтобы увидеть детали. Тени лежали густые, тёмные, и в этих тенях могли скрываться двери, проходы, отверстия — что угодно. Я смотрела и не видела выхода. Ни одного. Гладкая стена, ровная, без единого проёма, без единой щели. Как будто склеп был запаян. Как будто я оказалась внутри камня, и выхода не было. Вообще.

Паника поднялась откуда-то из живота, подкатила к горлу, сжала его. Я задышала часто, прерывисто, и на секунду мне показалось, что я сейчас закричу. Просто закричу — от страха, от холода, от невозможности происходящего. От того, что я проснулась на чужой гробнице в запертом склепе, и никто не знает, где я, и я тоже не знаю, где я, и голос, который звал меня четыре месяца, привёл меня сюда, в эту каменную коробку, и теперь молчит.

Я не закричала. Сжала зубы. Сжала кулаки. Сжала всё, что можно было сжать, и сказала себе: встаёшь. Сейчас. Прямо сейчас. Встаёшь и идёшь. Идёшь вдоль стены, по кругу, и ищешь. Ищешь, пока не найдёшь. Потому что выход есть. Выход есть всегда. Даже в склепах. Даже в гробницах. Даже в самом глубоком, самом тёмном, самом безнадёжном месте — выход есть. Его нужно просто найти.

Я встала.

Не сразу. Не с первого раза — конечно, нет, ничего у меня не получалось с первого раза в этом месте. Сначала — ноги. Я свесила их с плиты, поставила на пол. Каменный пол — такой же холодный, такой же скользкий. Босиком. Я была босиком. Когда успела потерять носки? Или я легла на диван без носков? Не помню. Не помню, и это пугало — провалы в памяти, белые пятна, которые становились всё больше. Кто я? Ярослава. Где я? Не знаю. Как я сюда попала? Не знаю. Что мне делать? Вставать.

Я встала. Колени подогнулись — я качнулась вперёд, схватилась за край плиты, устояла. Голова закружилась снова, но слабее, и я устояла. Стояла, вцепившись в камень, и дрожала всем телом, и смотрела на синие огни, и думала: вот, Яра. Вот ты стоишь. Стоишь на ногах в чужом склепе, босиком, в тонкой футболке и джинсах, замёрзшая, напуганная, одинокая. Ты стоишь. Ты живая. Ты двигаешься. Это уже что-то. Это лучше, чем лежать.

Я отпустила плиту. Мир качнулся, но удержался. Я стояла.

Стена. Ближайшая стена была в трёх шагах. Я подошла к ней — медленно, переставляя ноги, как после долгой болезни. Каждая нога была тяжёлой, как налитая свинцом, каждый шаг — усилие. Не от слабости — от холода. Мышцы не слушались, потому что были скованы холодом, заморожены, как мясо из морозилки. Я двигалась, и с каждым движением тело чуть оттаивало, но холод не уходил. Он держался. Вцепился. Не отпускал.

Я прислонилась к стене. Прижалась ладонью — мокрой, ледяной. Провела рукой по камню. Гладко. Ровно. Никаких щелей, никаких выступов, никаких дверей. Только камень. Гладкий, как стекло. Как будто стены вылили, а не сложили. Как будто склеп не построили, а вырезали изнутри — кто-то выскоблил камень изнутри и оставил идеальную, гладкую, круглую коробку без единого выхода.

Я шла. Медленно, влево, по кругу, прижимаясь к стене. Рука скользила по камню — и я водила ею методично, внимательно, как слепой, который ищет дорогу. Пальцы ощупывали каждый сантиметр, каждую неровность, каждый бугорок. Гладко. Гладко. Гладко. Синие факелы горели по верху, и свет их падал на стену косо, ложился неровно, оставляя тени. Я смотрела — и не видела. Видимость была плохая: синий свет искажал очертания, тени ложились густые и странные, и я не могла понять, где неровность стены, а где игра света. Всё казалось выпуклым, всё казалось вогнутым, всё обманывало.

Я шла и думала.

Думала о том, что никогда в жизни не представляла себя в такой ситуации. Никогда. Я — обычная девушка. Студентка. Третьекурсница. Я хожу на пары, я ем в столовой, я сижу в библиотеке, я засыпаю на диване под плед. Я не герой из книги. Не воин. Не маг. Не избранная. Я — Ярослава, и мне двадцать лет, и я не умею выбираться из склепов. Не умею. Мне никто не показывал. Я не читала об этом. Не учила. Я умею сдавать экзамены и готовить макароны. Вот что я умею. Вот мои навыки. И ни один из них не помогает мне сейчас.

Я шла, и стена не кончалась. Круг. Я шла по кругу — и стена смыкалась, возвращала меня к началу, к плите, к рунам, к синим огням. Я прошла полный оборот — и ничего. Ни двери, ни проёма, ни трещины, достаточно большой, чтобы протиснуться. Гладкий камень. Идеальный. Запечатанный.

Сердце снова забилось чаще. Паника подступала — я чувствовала её, как чувствуешь прилив тошноты: сначала лёгкое головокружение, потом холод в животе, потом — накатывает. Я остановилась, прижалась спиной к стене, закрыла глаза и дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Так. Медленно. Ровно. Ты не умрёшь. Ты не останешься здесь. Выход есть. Ты просто плохо ищешь. Ты напугана, тебе темно — точнее, синим светом, который хуже темноты, — и ты плохо видишь. Иди ещё раз. Ещё один круг. Руки по стене. Пальцы. Каждый сантиметр. Что-то должно быть. Должно.

Я открыла глаза и пошла снова. Второй круг. Рука по стене, пальцы по камню, глаза в тени. Я шла медленнее, чем в первый раз, — останавливалась, ощупывала каждый участок, нажимала, стучала костяшками. Глухо. Глухо. Глухо. Сплошной камень. Ни полости, ни пустоты. Ни звука, который отличался бы от остальных.

И тогда — на середине западной стены, если я правильно ориентировалась, а я не была в этом уверена — пальцы зацепились. Не за щель, не за выступ — за что-то маленькое, выступающее из стены. Тонкое, длиной в фалангу пальца, холодное, металлическое. Рычаг. Маленький рычаг, торчавший из камня так незаметно, что я не видела его, хотя прошла мимо дважды. Только пальцы нашли. Только рука, скользящая по стене, нащупала. Я замерла, не дыша, и ощупала находку. Металл. Холодный, шершавый, слегка загнутый на конце, как маленькая ручка. Вросший в камень, но подвижный — когда я нажала, он качнулся. Чуть-чуть. Как будто давно не был в употреблении и заржавел на месте.

Я стояла, держа пальцы на рычаге, и думала.

Думать — это, наверное, было умно. Обдумать. Взвесить. Оценить риски. Что будет, если я дёрну? Что откроется? Выход? Или что-то хуже? Может, это ловушка. Может, тот, кто построил этот склеп, оставил рычаг для тех, кто захочет выбраться — а может, наоборот, для тех, кто не должен. Может, за стеной — не выход, а что-то страшнее. Может, этот рычаг открывает не дверь, а... я не знала. Я не знала, что могло быть хуже запертого склепа с синими факелами и рунами на гробнице.

Но я знала, что хуже — остаться. Хуже — стоять здесь, замерзать, медленно, по одному градусу в час, и ждать. Ждать, пока холод доберётся до сердца. Ждать, пока синие огни погаснут. Ждать, пока голос вернётся — или не вернётся. Ждать — бессильно, слепо, покорно.

Я не хотела ждать.

Я дёрнула рычаг.

Металл скрипнул — тонко, пронзительно, как несмазанная петля. Звук разнёсся по склепу, отразился от стен, заметался кругами, и я вздрогнула всем телом. Сердце ударило — один раз, тяжело, как молот, — и замерло. Я стояла, вцепившись в рычаг, и не дышала.

Тишина. Долгая, мучительная, как пауза перед взрывом. Секунда. Две. Три. Я уже решила, что ничего не произошло, что рычаг сломан, что я ошиблась, что выхода нет, что я...

Грохот.

Справа от меня — справа, совсем рядом, в полуметре от того места, где я стояла, — стена сдвинулась. Часть камня — целый блок, широкий, в рост человека — отъехал в сторону, медленно, тяжело, с низким, утробным звуком, который шёл из-под земли, из глубины, из самого камня. Пыль посыпалась сверху — мелкая, серая, оседала в синем свете, как пепел. Камень скользил по камню, и звук был такой, будто два мира тёрлись друг о друга, неохотно, тяжело, после долгого сна.

Проход.

Открылся проход.

Тёмный, узкий, уходящий куда-то вниз — или вперёд, я не могла понять, потому что синий свет факелов не проникал дальше порога. Там, за стеной, была темнота. Настоящая, абсолютная, без единого огонька, без единого проблеска. Густая, как вода, чёрная, как чернила. Оттуда тянуло воздухом — другим воздухом. Не таким, как в склепе, не таким затхлым и мёртвым. Живым. Влажным. С запахом земли, камня, воды. И ещё — чем-то ещё. Чем-то, чему я не могла дать названия, но что казалось... древним. Очень, очень древним.

Я стояла на пороге и смотрела в темноту. Рука — всё ещё на рычаге. Ноги — босые, на ледяном полу. Тело — дрожащее, замёрзшее, измученное. Сердце — колотящееся, испуганное, живое.

Выход есть.

Я не знала, что за этой темнотой. Не знала, куда ведёт проход, что ждёт в конце, кто — или что — может встретиться. Не знала ничего.

Но я знала одно: я не останусь здесь. Не останусь в этом склепе, на этой плите, с этими рунами, под этими синими огнями. Не останусь там, где меня нашли мёртвой — или почти мёртвой, или спящей, или кем-то, кем я была. Я уйду. Уйду в темноту, потому что темнота — это хотя бы неизвестность, а склеп — это конец.

Прежде чем шагнуть в темноту, я резко, почти судорожно сорвала со стены один из факелов. Синий огонь дрогнул, но не погас — он лишь чуть изогнулся, будто обиженно вздохнул, и снова застыл, ровный и холодный, как лёд. Я сжала древко так крепко, что костяшки побелели, а дерево впилось в кожу. Пальцы дрожали, но хватка не слабела. Пусть это всего лишь кусок дерева с горящей смолой — сейчас он был моим единственным союзником в этом чужом, враждебном месте.