Двадцатый рассвет

Баталова Анна

Двадцатый рассвет

Пролог

Часы на моём запястье издали тихий, почти неслышный сигнал. Я подняла руку, посмотрела на экран — ровно полночь. Двенадцать ноль-ноль. Значит, вот он. Тот самый день, к которому я готовилась целый год, хотя, если честно, не готовилась вообще.

Сегодня мне исполнялось двадцать лет.

Я сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела, как за стеклом льёт дождь. Не ливень, не гроза — просто дождь. Ровный, спокойный, будто ему некуда торопиться. Как и мне. Луна висела где-то за облаками, но свет всё равно пробивался — мутный, водянистый, ложился на крыши домов и мокрый асфальт бледными пятнами. Ночь была такой тихой, что я слышала, как капли бьют по карнизу. Кап. Кап. Кап. Как метроном.

На подоконнике, чуть левее от меня, стояло пирожное. Маленькое, с кремовым розочкой и одной-единственной свечкой. Я купила его вчера вечером, в кондитерской на углу, без всякой радости — просто потому что надо. День рождения же. Хотя чьего рождения, если вокруг никого? Квартира пустая. Тихая. Тёмная. Я не включала свет — зачем? Темнота была почти уютной. Привычной. Моей.

Я поднесла спичку к фитилю, и маленький огонёк вспыхнул, задрожал от сквозняка. Оранжевое пятнышко света на чёрном стекле. Единственный источник тепла в этой квартире. Я смотрела на пламя и думала: вот, Ярослава, вот твой праздник. Одно пирожное, одна свеча и один ты — одна я.

Ярослава. Меня зовут Ярослава. Но сейчас, в эту секунду, мне вдруг захотелось быть кем-то другим. Кем-то, у кого есть дома полная комната людей, торт со свечами в форме цифры «двадцать» и смех. У меня был только дождь.

Я задула свечу.

Огонёк моргнул и погас, оставив после себя тонкую струйку дыма, которая изогнулась в воздухе и растворилась. Я отвела пирожное в сторону, на край подоконника, и снова прижалась лбом к стеклу. Оно было холодным. Холоднее, чем я ожидала.

Итак, желание. У каждого оно есть — даже у тех, кто утверждает обратное. У кого-то загадывают любовь, у кого-то деньги, у кого-то здоровье близким. Я загадала другое. Я загадала узнать.

Кто зовёт меня во снах.

Вот уже несколько месяцев каждую ночь, стоит мне закрыть глаза, я слышу его. Голос. Сначала он был далёким, как радио в соседней комнате — слова не разбрать, только интонация, только зов. Я просыпалась в поту, не понимая, что мне снилось, но помня одно: меня кто-то звал. Не кричал, не шептал — звал. Терпеливо и настойчиво, как будто ждал очень давно и готов ждать ещё.

С каждым разом он становился ближе. Я уже различала отдельные звуки, отдельные слоги. А потом — две недели назад — я услышала имя. Своё имя. Вернее, не совсем моё.

«Яра», — сказал голос. Чётко, внятно, так словно кто-то стоял прямо у моего изголовья и произносил его мне на ухо.

Яра.

Никто никогда меня так не звал. Ни мама, ни папа, ни школьные подруги, ни университетские знакомые. Все говорили «Ярослава» — полное, тяжёлое, как будто по бумажке. В детстве пытались звать «Славой» — не прижилось. Была «Роська» в третьем классе, от которой я до сих пор морщусь. Но «Яра»? Никогда. Ни разу в жизни. И вот — во сне — кто-то назвал меня именно так, и это звучало так... правильно. Как будто это имя, которое действительно моё, только я о нём забыла.

Я смотрела в окно. Там, внизу, под дождём, мелькали редкие прохожие. Какой-то мужчина бежал к припаркованной машине, прикрывая голову курткой. Женщина спешила под зонтами, прижимая к себе сумку. Ещё кто-то нырнул в арку, сгорбившись под струями. Все они куда-то бежали. Прятались от дождя, от ночи, от темноты. А я сидела и думала: почему я не боюсь?

Голос пугал меня. По-настоящему пугал. Я просыпалась с бешено колотящимся сердцем, с пересохшим горлом, и первые секунды не могла вспомнить, кто я и где я. Но после того, как он назвал меня по имени, страх сменился чем-то другим. Любопытством? Тоской? Не знаю. Как будто кто-то протянул руку из темноты — и я не уверена, что хочу её отпустить.

Кто ты? Почему зовёшь меня Ярой? Откуда знаешь это имя, которого не знает никто?

Я знала одно: голос женский. Или почти женский — мягкий, глубокий, с какой-то странной хрипотцой, будто тот, кто говорит, давно не разговаривал. Словно проснулся после долгого сна и теперь, не торопясь, по одному, произносит слова, привыкая к собственному голосу заново.

Четыре месяца. Четыре месяца я носила в себе этот вопрос, как носят занозу — терпимо, но постоянно. Никому не рассказала. Как расскажешь? Случится — посмотрят как на сумасшедшую. Мама — та и вовсе заволновалась бы, начала таскать по врачам. Нет, это только моё. Только между мной и им. Голосом. Тем, кто зовёт.

И вот я загадала желание. Впервые в жизни — не на деньги, не на счастье, не на «пусть всё будет хорошо». Я загадала: покажи мне. Покажи, кто ты. Дай услышать. Дай увидеть. Дай узнать.

Свеча погасла. Желание загадано. Ритуал завершён.

Я сидела на подоконнике, смотрела на дождь и людей, и думала: а что, если он ответит?

Эта мысль — простая, короткая — вдруг наполнила меня таким страхом, какого я не испытывала ни в одном из своих снов. Потому что во сне я не выбирала. Во сне голос приходил сам. А теперь я сама, своими руками, своими губами, задувая свечу, попросила его прийти. Попросила открыть дверь, которую он всё это время лишь царапал с другой стороны.

Дождь за окном усилился. Прохожих не осталось — только пустая мокрая улица, тёмные окна чужих квартир и луна, которая никуда не делась, просто смотрела на меня сквозь разрывы в облаках. Я смотрела на неё в ответ, и мне казалось, что она знает.

Знает, что я сделала.

Знает, что теперь всё будет по-другому.

Мне двадцать лет. Я сижу одна в тёмной квартире, на подоконнике, рядом с пирожным, на котором стоит потухшая свечи. За окном льёт дождь. И я только что загадала желание, о котором ещё пожалею.

Но тогда, в ту минуту, я этого ещё не знала.

Глава 1

Сон пришёл не сразу.

Я помню, как легла — прямо в одежде, не раздеваясь, просто свернулась на диване калачиком, натянула на себя плед и закрыла глаза. Дождь всё ещё барабанил по окну, ровный, убаюкивающий. Пирожное так и осталось на подоконнике — я не стала его есть. Не хотелось. Я думала, что не усну. Думала, что буду лежать, смотреть в потолок, слушать капли и прокручивать в голове этот день — пустой, одинокий, двадцатый. Но усталость оказалась сильнее. Тело само решило за меня, и я провалилась.

Не в сон — в темноту.

Обычно сны приходят с образами. Куски дней, лица, разговоры — всё переплетается, наслаивается, путается. А здесь — ничего. Полная, абсолютная, глухая чернота. Как будто меня выключили. Как будто я перестала существовать, но при этом знала, что существую. Странное состояние — вроде бодрствования, только без тела, без рук, без ног. Только сознание, подвешенное в пустоте.

И тишина. Сначала — тишина.

Я попыталась понять, сплю я или нет. Поняла — сплю. Это знание пришло не как мысль, а как ощущение — какая-то внутренняя уверенность, без доказательств. Конечно, сплю. Только что лежала на диване. Закрыла глаза. Значит, сплю. Логика простая, понятная, и от неё стало немного легче — я ведь знала, что рано или поздно проснусь. Нужно просто дождаться.

Но ждать было страшно.

Потому что тишина не длилась долго.

Сначала — далёкий, едва различимый гул. Как будто где-то очень далеко, за километры, за моря, за горы, кто-то произнёс слово. Я не расслышала что. Только вибрацию — голосовую, живую, человеческую. Кто-то говорил. Или пел. Или звал. Я не могла разобрать, и от этого неразборчивого, чужого, но настойчивого звука по всему моему несуществующему телу прошла дрожь. Мурашки. Только мурашек-то быть не должно — тела же нет. Но они были. Я их чувствовала. Так отчётливо, будто кожа на месте, будто я не пустота, а плоть и кровь.

«Это сон, — сказала я себе. — Просто сон. Ты спишь на диване, под пледом, и дождь стучит по окну. Всё в порядке. Ты проснёшься.»

Я не поверила себе. Не в тот раз.

Гул приблизился. Теперь я слышала — это голос. Женский. Знакомый. Тот самый. Я узнала его мгновенно, как узнают лицо близкого человека в толпе — не по чертам, а по чему-то неуловимому, что нельзя описать. По дыханию. По интонации. По тому, как он слегка тянет гласные. Четыре месяца я слышала его каждую ночь. Четыре месяца просыпалась с этим звуком в ушах. И каждый раз он был ближе, каждый раз — яснее. Как будто кто-то шёл ко мне сквозь туман и с каждым шагом обретал плоть.

«Яра».

Вот оно. Моё имя — не моё имя. Слово, которое никто и никогда не произносил наяву, которое существовало только в этих снах. Яра. Два слога. Короткое, как выдох. Я слышала его — чётко, раздельно, без искажений, без эха. Голос назвал меня по имени, и от этого мне стало так страшно, что я попыталась закричать. Не смогла. Рот не открывался — его ведь и не было. Руки не поднимались — их тоже. Я была заперта в собственной темноте, в собственном сне, и кто-то чужой знал моё имя.

«Яра».

Громче. Ближе. Словно голос перемещался — не приближался по расстоянию, а просто становился больше, заполнял собой пространство, вытеснял темноту. Я чувствовала, как он вибрирует где-то в затылке, как резонирует в пустоте, в которой я висела. Это было физическое ощущение — звук, который бьёт изнутри, как головная боль, только вместо боли — страх. Чистый, животный, первобытный страх.

«Яра!»

Ещё громче. Я пыталась проснуться. Пыталась изо всех сил — напрягала то, чего не было, сжимала то, чего не чувствовала. Мысленно кричала: «Хватит! Прекрати! Оставь меня!» Голос не слушал. Или не слышал. Или не хотел слышать. Он продолжал звать, и с каждым разом в нём проступало что-то новое — нетерпение. Не злость — нет. Нетерпение. Как будто тот, кто звал, ждал слишком долго и наконец-то увидел меня, и теперь боялся, что я снова ускользну.

«Яра!»

Громче. Чётче. Ближе.

Я уже не висела в пустоте — я ощущала себя. Ощущала, что у меня есть спина, есть руки, есть голова. Но всё это было во сне, всё это было нереально, и я цеплялась за это нереальное ощущение, потому что оно было единственным, что связывало меня с настоящим миром. Если у меня есть тело — значит, я могу проснуться. Значит, есть куда возвращаться. Есть диван, плед, дождь за окном, пирожное на подоконнике. Есть жизнь. Моя, обычная, двадцатилетняя, одинокая — но моя.

«ЯРА!»

Крик. Не зов — крик. Раздался у самого уха — так близко, так оглушительно, что я почувствовала, как воздух в темноте дрогнул, как будто кто-то действительно наклонился и заорал мне прямо в ухо. Звук прошёл сквозь меня — насквозь, от макушки до пяток, — и я проснулась.

Не сразу.

Это было самое страшное — пробуждение. Не резкое, не как от толчка, а медленное, вязкое, как если бы я поднималась со дна глубокого колодца. Темнота не отпускала. Я знала, что просыпаюсь — сознание возвращалось, мысли прояснялись, — но глаза не открывались. Веки были тяжёлыми, свинцовыми, будто кто-то держал их пальцами. Я пыталась — напрягала мышцы лица, пыталась поднять верхние веки, и они не поддавались. Как будто приклеились. Как будто заперты.

И тогда пришёл холод.

Не тот холод, что бывает, когда раскрылся во сне. Другой. Глубокий, костный, проникающий. Он шёл снизу — от спины, от того, на чём я лежала. Поверхность подо мной была твёрдой. Не мягкий диван, не тёплая постель — твёрдая, гладкая, ледяная поверхность. Камень? Металл? Я не знала. Я знала только, что это не мой диван. Это не моя квартира. Это не там, где я заснула.

Страх — настоящий, всепоглощающий — накрыл меня волной, от которой перехватило дыхание. Я лежала на чём-то холодном и твёрдом, в темноте, с закрытыми глазами, и не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Ни руки, ни ноги, ни пальцы — всё было скованным, чужим, не моим. Холод поднимался от спины к плечам, от плеч — к шее, от шеи — к затылку, и я чувствовала, как он обнимает меня, медленно, нежно, как живое существо.

«Это сон, — подумала я. — Это всё ещё сон. Я не проснулась. Мне просто снится, что я проснулась. Так бывает. Так бывает.»

Я повторяла это про себя, как заклинание. Так бывает. Так бывает. Мне снится, что я лежу на чём-то холодном. Мне снится, что я не могу открыть глаза. Мне снится, что я не чувствую рук. Это всё сон. Сейчас я по-настоящему проснусь, на своём диване, под пледом, и услышу дождь, и пойду на кухню, и налью себе воды, и всё будет нормально. Всё будет нормально.

Но дождя не было слышно.

И пледа не было.

И дивана не было.

Только холод. Только темнота. Только чужая твёрдая поверхность под спиной и страх, который забирался под рёбра и сжимал что-то там, внутри, так сильно, что я подумала — вот так умирают от страха. Вот так это и происходит. Не в больнице, не от болезни — а просто лежа в темноте, на холоде, не в силах пошевелиться или открыть глаза.

Я попыталась снова. Собрала все силы — всё, что у меня было, каждую каплю воли, каждую искру сознания — и попыталась открыть глаза.

Не получилось.

Снова. Ещё раз. Пожалуйста. Пожалуйста, откройтесь. Я хочу видеть. Хочу знать, где я. Хочу понять, что происходит. Хочу увидеть, что это — моя квартира, что я просто упала с дивана, что лежу на полу, и мне просто холодно, и всё объяснимо, всё просто, всё не страшно.

Глаза не открывались.

И тогда я услышала его. Снова. Тихо, совсем тихо, на самом пороге слышимости — как последнее слово перед тем, как повесить трубку. Как выдох, который почти растворился в тишине.

«Яра.»

Я перестала дышать. Всё тело — то, что от него осталось в этом состоянии между сном и явью — окаменело. Я слышала. Слышила не во сне — я была уверена, что не во сне. Я просыпалась. Я чувствовала холод. Я чувствовала поверхность под спиной. Я чувствовала страх — настоящий, телесный, со вздрагивающим сердцем и пересохшим ртом. И голос был здесь. Не в голове, не в темноте сна — здесь. Рядом. Надо мной. Или сбоку. Или везде — я не могла определить, откуда он звучал, потому что он звучал отовсюду.

«Яра, — сказал голос, и в нём теперь не было нетерпения. Не было крика. Была тихая, усталая, почти ласковая интонация, с какой говорят с человеком, которого долго ждали и наконец-то нашли. — Я нашел тебя.»

И в этот момент я открыла глаза.

Глава 2

Камень.Первое, что я увидела, — камень. Серый, неровный, с прожилками чего-то тёмного, почти чёрного. Он нависал надо мной — не прямо над лицом, а чуть в стороне, будто потолок шёл под углом. Трещины разбегались по нему паутиной, тонкие, как нити, и в некоторых из них застыла влага — тёмная, густая, блестящая в тусклом свете.В свете синего пламени.Я наконец-то поняла, откуда идёт этот странный, мертвенный свет — от факелов. Не обычных, не с жёлтооранжевым огнём, который я привыкла видеть в фильмах, а с пламенем глубокого, холодного синего цвета. Оно не трепетало, как обычный огонь, не металось от сквозняка — горело ровно, почти неподвижно, будто жидкое стекло, подсвеченное изнутри. И от этого становилось ещё страшнее: всё здесь было неправильным, чужим, словно из сна, где привычные вещи вдруг надевают чужие лица.Холод. Он никуда не делся. Более того, теперь, когда я видела эти синие огни и понимала, что это не сон, не видение, не галлюцинация засыпающего мозга — холод стал реальнее. Осязаемее. Он шёл от того, на чём я лежала. Камень. Камень под спиной, под затылком, под лопатками, под бёдрами. Я чувствовала его каждой клеткой кожи — даже через одежду. Тонкая ткань не спасала — холод проходил сквозь неё, как сквозь марлю, и забирался в мышцы, в суставы, в кости. Я лежала на камне, как на льду.Как я сюда попала?Вопрос возник мгновенно — и повис без ответа. Я закрыла глаза. Открыла снова. Факелы с синим огнём. Камень. Трещины. Всё то же. Ничего не изменилось. Я не проснулась на диване. Не услышала дождь. Не увидела знакомый потолок своей квартиры с трещиной над лампой, которая похожа на молнию. Я лежала на камне, под камнем, в темноте, и не понимала — как.Я легла на диван. Закрыла глаза. Уснула. Снился голос. Голос кричал. Я проснулась. Камень. Вот вся цепочка. Простая, короткая — и абсолютно невозможная. Нельзя уснуть на диване в своей квартире и проснуться на камне в... где?Теперь, когда я смогла повернуть голову — с трудом, через хруст в шее, через боль, которая прокатилась от затылка до лопаток, — я увидела всё пространство целиком. Это был склеп. Круглый, с гладкими стенами, которые шли кругом, смыкаясь где-то высоко над головой. Каменные плиты были выложены по дуге, и на равном расстоянии друг от друга в нишах горели те самые факелы — их синее пламя отбрасывало неровные блики на камень, и казалось, что стены дышат, шевелятся в этом странном свете.Я не знала, сколько я тут лежу.Минуту? Час? Ночь? День? Больше? Я не знала. Не было часов — тех, на запястье, не было. Я посмотрела на свою руку — она лежала вдоль тела, пальцы были чуть согнуты, и я их видела, но не чувствовала. Как чужие. Мои часы, мой маленький фитнесбраслет с тихим сигналом — исчез. Рука была голой. Не то что браслета — следов на коже от него не осталось. Как будто я никогда его не носила.Страх вернулся. Не тот, первый, дикий, животный — а новый, медленный, тягучий, который заползает не в горло, а в голову. Страх разума. Потому что тело можно обмануть — холод, затёкшие мышцы, онемение — всё это можно объяснить. Неудобная поза. Слишком долгий сон. Плохое кровообращение. Но часы? Часы не исчезают от долгого сна. Часы — это предмет. Вещь. Она не может просто перестать существовать. Разве что...Разве что я не сплю.Хватит.Я сказала это себе мысленно — резко, жёстко, как отчитывают ребёнка, который ноет без причины. Хватит. Ты лежишь на камне. Ты не знаешь, где. Не знаешь, как. Не знаешь, сколько. Не знаешь, почему. Хватит проверять — реальность не изменится от того, что ты моргаешь. Ты здесь. Ты здесь, и тебе нужно двигаться.Двигаться.Я начала с пальцев ног. Мысленно — просто послала сигнал, как по проводам, из головы вниз, к ступням. Шевелитесь. Ну? Шевелитесь, пожалуйста.Сначала ничего. Пустота. Я не чувствовала пальцев ног — ни тепла, ни холода, ни давления. Как будто их нет. Как будто ноги заканчиваются где-то выше, обрубленные, и дальше — ничего. Это было страшно. Я вдруг подумала: а что, если они отмерли? Что, если я пролежала так долго, что... Нет. Нет. Не думать об этом. Думать о другом. Шевелить пальцами. Пробовать. Ещё раз. Ещё.И — шевельнулись.Еле-еле. Чуть-чуть. Большой палец на правой ноге дрогнул — едва заметно, на миллиметр, но я это почувствовала. Ощущение было странным: холодное, ломящее, как будто палец пролежал под тяжёлым камнем и только что освободился. Боль — но приятная. Живая. Значит, ноги есть. Значит, нервные пути работают. Значит, я не отмёрла. Я живая. Живая и лежащая на камне в неизвестном месте, но живая.Я продолжала. Левая нога — тот же палец, то же усилие, та же пустота, и наконец — дрожь. Есть. Потом — остальные пальцы. По одному. Я концентрировалась на каждом, как будто училась заново ходить. Каждый палец — победа. Каждый — крошечное доказательство того, что тело моё, что оно слушается, что оно просто спало, долго и глубоко, и сейчас просыпается.Пальцы рук — легче. Они были ближе к голове, ближе к сознанию, и откликались быстрее. Правая рука — я сжала кулак. Получилось с третьей попытки. Пальцы сложились медленно, как ржавый механизм, каждый сустав щёлкнул — тихо, но слышно. Я разжала. Сжала. Разжала. Кисть стала оживать — покалывание, мурашки, онемение отступало, как вода, и за ним оставалось чувство, которого я раньше не ценила: обычное, нормальное ощущение собственной руки. Тёплой, живой, моей.Левая рука — то же самое. Сжать. Разжать. Сжать. Разжать. Пальцы, кисть, запястье. Я двигала ими и думала: вот так, наверное, чувствует себя человек, который очнулся после комы. Не знаю, правда ли это, но мне казалось — да. Тело, которое забыло, что оно тело, и заново учится быть собой.Я попробовала плечи. Приподнять — не получилось. Боль прострелила от шеи до локтя — тупая, ноющая, как от удара. Я зашипела сквозь зубы — звук показался оглушительным в этой тишине. Я даже не сразу поняла, что это я издала его. Здесь было так тихо, что мой собственный вдох казался шумом. Никакого дождя. Никакого гула машин за окном. Никакого гудения холодильника на кухне. Ничего. Только я, мой голос, мой камень, синие огни и тишина, которая была такой плотной, что казалась осязаемой.Я лежала и разминала тело, пальцем за пальцем, суставом за суставом, и каждая мелкая победа стоила усилий, будто я тащила камень в гору. Время потеряло смысл — я не знала, сколько прошло. Минуты? Десятки минут? Час? Я работала с телом, как с упрямой лошадью: уговаривала, угрожала, просила, требовала. Шевелись. Ну давай. Давай же. Ты моё. Ты единственное, что у меня есть. Пожалуйста.Постепенно — так медленно, что я не заметила перехода, — тело стало поддаваться. Сначала руки — я смогла поднять их, чуть-чуть, на несколько сантиметров от камня, и опустить обратно. Потом ноги — согнуть в коленях, выпрямить. Потом — повернуть голову. Не на сантиметр, а по-настоящему, насколько хватало шеи. Теперь я видела весь круг стен, видела ниши с факелами, видела, как синее пламя ровно горит, не дрожит, будто это вовсе не огонь, а какой-то другой свет, которому не нужен воздух.Я лежала на камне, в камне, окружённая камнем, и холод никуда не делся. Он был везде — в стенах, в полу, в воздухе, в моём теле. Я дрожала — сначала мелко, едва заметно, потом сильнее. Зубы застучали. Я прижала руки к себе, обхватила плечи — и почувствовала, какая моя кожа ледяная. Как у мертвеца. Я не знала, какая кожа у мертвеца, но представляла — именно такой. Холодной, неотвечающей, чужой.«Яра», — сказал голос в моей голове. Не снаружи — внутри. Память о крике, который раздался у самого уха. «Яра. Я нашл тебя.»Кто ты? — подумала я. — Кто ты, и что ты со мной сделала? Ты притащила меня сюда? В этот камень, в этот холод, в эту темноту? Зачем? Чего ты хочешь? Кто ты вообще такая?Молчание. Голос не ответил. Может, он и не должен был отвечать — я ведь не вслух спрашивала. Или должен? Я не знала правил. Не знала, как это работает — голос, который зовёт во снах и потом находит тебя на каменном полу в неизвестном месте. Никогда раньше не сталкивалась с таким. Никогда не читала инструкций.Я попыталась сесть. Не получилось — тело было ещё слишком тяжёлым, руки слишком слабыми, а холод забирал последние силы. Я лежала, дрожала и смотрела на синие огни, и единственная мысль, которая стучала в голове, как часы, была простой и страшной:Это не мой мир.Я смотрела на эти ровные синие языки пламени, на гладкие каменные стены, на ниши, выточенные с пугающей точностью, и знала: так не бывает. В моём мире факелы горят жёлтым, стены не бывают такими гладкими, а тишина не бывает такой плотной. Это не мой мир. Не мой город, не моя квартира, не моя реальность. Что-то другое. Что-то, куда меня привели — или приволокли — и где я теперь одна.Одна?Я лежала и вслушивалась в тишину, и мне казалось — или я действительно слышала? — что где-то далеко, за стенами, за камнем, в глубине этого места, кто-то дышит. Тихо, ровно, терпеливо. Как дышит человек, который ждёт.Как дышит голос, который наконец-то нашёл меня.

Глава 3

Сначала я просто хотела сесть. Просто сесть — не встать, не идти, не бежать, а всего лишь приподняться и оказаться в вертикальном положении, пусть даже на этом ледяном камне. Казалось бы, что тут сложного? Села тысячу раз в жизни. С десяток тысяч. Десятки тысяч — на стулья, на диваны, на кровати, на пол, на землю, на бордюры, на ступеньки. Сесть — это же не полёт на Луну. Это не умение, не навык, не искусство. Это рефлекс. Базовое движение, которое человек осваивает в шесть месяцев и потом повторяет всю жизнь, не задумываясь.

Я задумалась.

Потому что сесть не получалось.

Первая попытка — я упёрлась ладонями в камень, напрягла руки, попыталась приподнять торс. Руки дрожали, локти подгибались, камень был скользким от влаги, и ладони соскальзывали. Я поднялась на несколько сантиметров и рухнула обратно. Затылок ударился о камень — несильно, но ощутимо. Боль прошла по черепу короткой вспышкой, и я застыла, дыша часто, мелко, как загнанная собака. Сердце колотилось так, что я чувствовала его не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. Везде. Оно билось о рёбра, как птица о клетку, — отчаянно, быстро, без ритма. Готово было выпрыгнуть, разорвать что-то внутри и вырваться наружу.

Страх. Он стоял за спиной, дышал в затылок, холодный и терпеливый, как этот камень. Не тот страх, который заставляет бежать, — тот, который парализует. Я лежала и боялась. Боялась двигаться, потому что каждое движение отдавалось болью. Боялась лежать, потому что лежать — значит сдаться. Боялась смотреть, потому что каждый раз, когда я открывала глаза, видела синие огни и гладкие стены склепа, которые не имели права существовать. Боялась закрывать, потому что в темноте возвращался голос.