скачать книгу бесплатно
21. Про мой возраст
Подслушала, как Джош описывал меня своему приятелю:
– У меня мировая тётка: ей почти сорок лет, а выглядит на все сто.
Непонятно, почему они не сошлись характерами с Ронским-Понским? Ронский проявляет любовь ко мне в том же духе: писает от восторга мне на ноги.
22. Моя первая любовь
Свою школьную любовь, Вову Запаскина, я любила целых семь лет.
Это сейчас на него тошно смотреть – прикормленный депутат Мосгордумы. А когда-то Запаскин был опасным человеком… Когда-то от одного его взгляда у девушек трепетали сердца и снижалась успеваемость.
Меня Запаскин не любил, и за это я его била. Его бабушка – строгая дама с широкой, как стол заседаний, грудью – почти еженедельно требовала у моих родителей выдачи преступницы. Папа в экстрадиции отказывал. Он не верил, что я способна выкручивать мальчикам руки и кричать: «Жри землю, гад!»
Чего я хотела от Запаскина? На пение романсов под окном рассчитывать не приходилось: мы жили на девятом этаже. Дуэль? Но Запаскину было всё равно, что физрук говорил девушкам: «Ну, понеслись, кобылицы!» Нашим мальчикам даже в голову не приходило вступиться за честь дам.
К девятому классу я была уже согласна на простое «I love you». Вместо этого Запаскин влюбился в златокудрую Ковязину.
Я всё понимала: Ковязина давала ему списывать алгебру. Что я могла противопоставить ей?
Мы с Запаскиным дежурили в кабинете химии. Он мыл первый и второй ряд, я – третий и середину.
– Запаскин, – сказала я, отжимая мокрую тряпку в ведро. – А ты знаешь, что такое эротика?
Запаскин поднялся из-под парты.
– Чё?
Кажется, тогда я впервые поймала на себе заинтересованный взгляд мужчины. Железо надо было срочно ковать, и я вывалила на бедного Запаскина всё, что знала по данному вопросу.
Поздние рассказы Бунина, уличные анекдоты и самиздатовская «Тысяча и одна ночь» произвели должное впечатление. Давно стемнело, а мы с Запаскиным всё сидели друг напротив друга и беседовали о греховном.
– «И возлегли они на ложе любви, и познал он её», – шептала я.
– А хочешь, я тебя научу спирт разводить? – застенчиво спросил Запаскин. – Химичка его под замок прячет, только она не знает, что у её стола крышка снимается.
Он перелил ворованный спирт в колбы. Его локоть касался моего локтя, а левый ботинок наступал на мою туфлю. Но я ничего не замечала – сердце билось, руки тряслись.
Мы отсалютовали колбами великим химикам на стене.
«Я его соблазнила! – пронеслось у меня в голове. – Он специально предложил мне выпить для храбрости».
Его лицо покачивалось в опасной близости. О, этот высокий лоб, эти чуть наметившиеся усики, эта длинная чёлка…
Запаскин почему-то медлил. Видимо, ему нужен был внешний толчок.
– Чего ты хочешь больше всего на свете? – тихо спросила я.
Он медленно прикрыл глаза.
– Честно?
– Честно.
– Стать моряком.
В ту ночь я его так и не познала.
Сначала Запаскин рассказывал мне про море, потом блевал в химичкину раковину, а потом пришёл сторож и сказал, что напишет на нас докладную.
23. Про пионерлагерь
О, вот ещё что вспомнила! Надо написать про моё пионерское детство.
Раздолбанные автобусы завезли нас на территорию лагеря.
– Портянко Вера – первый отряд! – начали выкрикивать вожатые. – Кружкин Миша – седьмой отряд!
Разобравшись, кому куда, мы понеслись к корпусам, стараясь занять тумбочки получше.
– Постели застелить! Чемоданы сдать в камеру хранения! Все выходим на общий сбор отряда!
Сбор назначили на лавочках у входа. Мы крутили головами, вычисляя будущих друзей и врагов.
Охрипшая за день вожатая зачитала лагерные правила:
– Все пионеры участвуют в общественных мероприятиях. В 7:30 зарядка… Каждую субботу – уборка территории. Выходим все без исключений.
– Да знаем, знаем… Не в первый раз приехали. Когда обедать пойдём?
– После того как придумаем название нашему отряду.
Мы затрясли поднятыми руками – вожатая нам очень нравилась, и мы хотели произвести на неё впечатление.
– «Орлёнок»! Наш девиз: «Сегодня – орлёнок, а завтра – орёл, мы верная смена твоя, комсомол!»
– «Дружба»! «Миру – мир, войны не нужно – вот девиз отряда „Дружба“!»
– «Чебурашка»! «Чебурашка – наш герой, за него стоим горой!»
«Чебурашка» всем понравился, но этот вариант был отвергнут воспитательницей.
– Что вы, детсадовцы, что ли? Вы бы ещё «Погремушками» назвались.
– А давайте назовем «Чегевашки», – предложила я. – Ну или «Чегеварщики». А девиз будет «Че Гевара – наш герой…»
Че Гевару воспитательница одобрила, но решила, что «Чегеварцы» будет звучать приличнее.
Утренняя линейка. Зевающие пионеры выстраивались перед трибуной. Вразнобой долбили барабаны.
– Лаге-е-ерь! Стой, раз-два!
Начальник Василь Василич – взъерошенный, замученный похмельным синдромом мужичок – махал на нас руками: «Давайте быстрее!» По утрам у него вечно трещала башка.
– Товарищ председатель совета дружины! Отря-я-яд…
– Че-ва-ва-ва!
– К утренней линейке готов! Наш девиз…
– Че-ва-ва-ва-ва-ва-ва!
Серьезная девочка-председатель сказала «вольно», и мы расслабились.
На трибуну взошёл гроза наших тумбочек – лагерный врач Виктор Палыч, именуемый в народе Интерполыч.
– У второго отряда опять проблемы с койками. Я вчера прошёлся по корпусу – сплошная неаккуратность! У койки в первой палате вместо головы – ноги! Как вам это нравится?
Пристыжённые, мы молчали. Тишина стояла такая, что было слышно, как за трибуной чесалась бездомная колли по кличке Моя.
Интерполыч поднял над головой облезлого пупса с западающим глазом.
– Кукла Юля-Чистюля переходит седьмому отряду!
В седьмом – ликование, во втором, нашем, – скорбные вздохи.
– Кто спит в первой палате? – шипела воспитательница. – А ещё девочки, будущие матери!
Я незаметно отступила за спины товарищей.
Вадька Солнцев – лучший друг и соратник – нагнулся к моему уху:
– Ну что, идём сегодня Мою дрессировать?
– Идём. Мне Матвеев булку с маслом в дурака проиграл. Ты выходи после завтрака и стой под окном, я тебе скину.
Интерполыч строго следил, чтобы пионеры ничего не выносили из столовой: он боялся, что у нас в палатах заведутся крысы (хоть мы не возражали). Тем не менее контрабанда процветала. Ловля рыбы, вызывание гномиков, карточная игра – всё это делалось «на хлеб».
Мы с Солнцевым особо нуждались в хлебе – мы надеялись с его помощью приучить Мою убирать за нас территорию.
Во время «Весёлых стартов» я заманила её за трансформаторную будку, украшенную плакатами «Не влезай – убьёт!» и «Пионер растёт смелым».
Моя влюблённо смотрела на бутерброд.
– Видишь пустую бутылку? Неси её сюда!
Глаза Моей светились преданностью и полным непониманием.
– Фас бутылку! А я тебе хлеба с маслицем дам!
– Моя, ты дура! – кипятился Солнцев. – Тебе русским языком говорят: фас!
Ни уговоры, ни угрозы не помогали: Моя соглашалась приносить только палки, которые мы сами же ей и кидали.
После обеда был скандал. Василь Василич носился, как казнокрад перед проверкой, орал на вожатых, но причину гнева не объяснял.
– Всех повыгоняю! На секунду отвернуться нельзя!
Что случилось – мы узнали, вернувшись к корпусу. У крыльца, виляя хвостом, сидела Моя, а рядом валялась поллитровка, только что привезённая Василичем из сельпо.
Перед родительским днём нас погнали на сбор лекарственных трав. Это называлось «трудовой десант».
– Все организованно выходим на мать-и-мачеху! – кричали воспитательницы фельдфебельскими голосами.
Интерполыч бегал между отрядами и проверял наличие головных уборов. Моя восторженно носилась за ним.
Солнце в небе, пот на лбу, скука в сердце. По зелёному склону, как жуки, ползли пионеры.
– Кто сдаст меньше всех травы, того не отпустим на родительский день! – подбадривало нас руководство.
Мы знали, что это враньё, но нам всё равно было страшно. Родительский день для пионера – всё равно что побывка для фронтовика.
– О, бурёнка! – заорал Солнцев.
Со стороны дороги на поле забрела одинокая корова. У неё были большие глупые глаза и шкура, похожая на чёрно-белую карту. Забыв обо всём на свете, мы ринулись к ней.
– Назад! Она кусается! – Интерполыч метался, растопырив руки, но мы обходили его с флангов.
Мы любим коров! Нам нужно срочно погладить это прекрасное животное! Мы хотим отдать ей нашу мать-и-мачеху!
Корова несколько секунд смотрела на нас, а потом бросилась наутёк. За ней, скуля и повизгивая, понеслись Моя и пионеры. Следом – воющее начальство.
Мы не зря играли в «Зарницу». По всем правилам военного искусства мы взяли корову в тиски и прижали к реке. Спасаясь от нас, она запрыгнула на стоящий на берегу трактор и замычала, вызывая подмогу.
– Ах вы, нехристи! – Почтальонша Анфиса бежала к нам, размахивая хворостиной.
– За что?! – только и успел охнуть Интерполыч, сражённый наповал.
Подхватив ситцевую юбку, Анфиса вскарабкалась на трактор.
– Никому в город звонить не дам!
Атака тут же захлебнулась. Анфисин телефон был единственным средством связи с Большой Землёй.
Родительский день. Всех моих подружек давно разобрали, и я одна осталась сидеть на воротах при въезде на территорию. Как выяснилось потом, папа забыл, в какой лагерь сдал ребёнка, и приехал совсем не туда.
Ко мне подошёл Стас Сундуков, вожатый четвёртого отряда.