Журнал «Рассказы». После заката – рассвет

Поворачиваюсь и смотрю в его желтые глаза. Хочется огрызнуться, но чувствую, что он не желает зла. Киваю.

– И еще, малыш.

Смутное эхо голоса, когда опускаюсь в воду.

– Больше не продлевай деду жизнь. Это опасно и для него, и для тебя.

Ныряю. Если они не хотят мне помочь, помогу себе сам.

* * *

Вода. Послушай меня. Есть мысль, которая летит, как рыба в беспокойном потоке. Дай мне поймать ее, вода. Как сделать так, чтобы старший вернул мне Вьюшу? Я не такой дурак, чтобы развоплотиться. Я хочу увидеть свою гору, увидеть свою мать. Раз не могу убить старшего, я должен его обмануть.

Вода, шуршащая льдом в ведре, приготовься закостенеть, когда скажу. До дома старшего уже недалеко. Мороз крепчает, на улице ни души. Даже сторожа́ ушли в дом. Но заря скоро. Спешу. Снимаю обувь, босым перебираюсь через забор, едва не перевернув ведро.

Следы. Шестипалые следы перед крыльцом старшего. Много-много. Политые водой. Обледеневшие. Намертво влитые в снег, и ножом не вырежешь лучше. Успел до того, как собака подняла уши и вылезла из будки.

Заря. Не спеши приходить. Дай поговорить с дедом. Они сказали, не продлевай деду жизнь. Придется. Иначе ему сегодня не выдержать. Вся задумка на нем держится.

Дед. Просыпайся, дед. Или нет. Оставайся между сном и явью, но слушай. Главное – слушай. От тебя все будет зависеть. Потому скажу тебе все, что знаю. Расскажу все, о чем сказали духи. Ты смелый, дед. Прости, что придется рискнуть твоей жизнью.

Дед. Усмехается в полусне. Говорит, «внучек, уж не знаю, как ты научился так лихо болтать у меня в голове, но я слишком старый, ничему не удивляюсь. Сделаю, как велишь, и будь что будет».

Сани. Навострите полозья, сани. Сегодня ваш день.

Топор. Пока у меня нет ничего тяжелее тебя.

Руки. Сегодня дело за вами.

* * *

Улицы деревни пусты. Некому смотреть на то, как я тащу деда в санях. Сани у нас широкие, для дров. Когда-то у деда была лошадь, но сейчас сани таскаю я. Без саней деду не дойти. Прячется в старую шубу. Старому следопыту стыдно, что люди увидят его слабым.

Я одет легко, на лице капюшон. Нельзя, чтобы кто-то увидел желтые глаза. Мне жарко, хотя мороз только крепчает. Холод мне на руку. У ворот нет сторожей – как ночью ушли в дом, так и не выходили.

Вытаскиваю деда из саней, ставлю на ноги. Беру за руку и веду к воротам. Шаг, другой. Шаги все увереннее, мне не впервой заставлять его кровь бежать, а поступь становиться тверже.

С грохотом обрушиваю на ворота удар обухом топора. Не часто мне приходится показывать на людях данную от природы силу. Сейчас пришлось. С бешеной руганью из дома вываливается сторож, открывает калитку.

– Беда, родимый, – говорит дед. – Зови старшего. Нечисть в деревню вот-вот пожалует.

Сторож вводит нас во двор, и тут же на крыльце появляется старший. Глаза злобные – вырвали из утреннего сна.

– Наш дом в деревне крайний, – говорит дед. – Вчера следы странные заметили. Ой, глянь, они ведь уже и у тебя по двору потоптались.

Старик указывает на мои обледенелые шестипалые следы. Молодец дед. Шпарит как по писаному. У старшего при виде следов выпучиваются глаза.

– Ночью постучали и вот что тебе передать велели. – Дед протягивает старшему деревянный знак с пятнами крови. – Велели сказать, что ты поймешь, что это за знак. Сами-то высокие, светятся. Глаза желтые.

Старший словно врастает в землю, плечи опускаются. Знак не берет. Страшно ему. Вспомнил черную кровь, вспомнил тот день двенадцать лет назад.

– Уходи, – рычит сторожу. – Вели никому не слушать.

Сторож уходит, слышно, как рявкает на обитателей дома.

– Сказали, что с деревни плата положена. Сказали, ты знаешь, за что. А если не отдашь, спалят деревню, – продолжает дед, но тише. Твердо, без тени сомнения. Старшего он не любит, голосом выплеснул на него отвращение.

– Что за плата? – Старший охрип на морозе.

– Три человека, – говорит дед.

А потом быстро, не давая старшему опомниться:

– А внуку смотри что дали.

Делаю к старшему шаг и протягиваю на ладони камень духов. Вчера все-таки не удержался у костра, прихватил камешек.

Глаза старшего вспыхивают, а рука тянется к моей руке.

Самый важный момент. Когда его рука касается моей ладони, делаю то, что сделал со мной дух с острыми глазами, вытаскивая меня из реки. Заставляю его кровь на минуту остановиться. Сейчас он весь у меня как на ладони, каждый завиток его мыслей. Вбиваю в него приказ и отпускаю. Камень остается у него в кулаке, но мне на это наплевать.

Мой собственный мир качнулся. Еще бы, я сделал то, чего никогда не делал раньше: заставил мысли человека потечь в нужную мне сторону. Надолго ли хватит приказа?

Я был на грани, это я понял по тому, как зарябило в глазах и все вокруг подернулось дымкой. Едва не упал, дед меня удержал. Я-то думал, это я его заставляю стоять на ногах, а тут он подхватил меня.

– Вы на краю деревни живете. Вот вы к ним и отправляйтесь, – нарочито ласковым голосом говорит старший. Ему невдомек, что он повторяет мой мысленный приказ. – А я вам заплачу. И деревню выручите, и заработаете.

Старший роется в кармане штанов и выуживает оттуда монеты. Дед делает вид, что рад. Жалкие монеты. Старший думает, что мы считать не умеем, какую-то мелочь сует. Даже тут обманывает.

– Мы-то и рады уйти. Третий человек нужен. – Снова дед. – За моим внуком девчонка приглядывает. Вьюша зовут. Внук больной у меня, без Вьюши ему не обойтись. Вели и ей с нами уйти.

Смотрю из-под капюшона на камень матери на груди у старшего. Помогай, брат. Это же наш общий враг.

Старший хмурится.

– Девчонку вчерашнюю приведите сюда, – кричит, открыв дверь в дом.

Хорошо. Приказ пока работает. Надолго ли?

Вьюшины глаза становятся большими-большими, когда она видит меня.

Теперь главное – успеть.

За воротами толкаю деда и девочку к саням, хватаюсь за ремни. Дед набрасывает на Вьюшу шубу. Она все молчит.

Бегу так, как в жизни не бегал. Старший очнется вот-вот. Поймет, что не по своей воле отдал девчонку, пустится в погоню. Таких, как Вьюша, не отдают.

Надо добежать до лодок на реке, перебраться на тот берег. А там нырнем в кустарник, заполонивший предгорья. Предгорные тропы я знаю как свои пять пальцев. Потащу деда, а Вьюша побежит за мной. Она сильная.

Кровь стучит в ушах, кажется, что весь мир превратился в дробный стук сердца. Силы почти на исходе, серая пелена перед глазами чернеет. Черная кровь, черный стук, черный снег. Уж очень тяжелы и неповоротливы сани.

Удары становятся громче, отчетливее. Но это не сердце. Это стук лошадиных копыт.

Мы у реки, однако до лодок еще бежать по берегу.

Оглядываюсь и вижу трех всадников – старшего и двух сторожей с самострелами.

Прости, дед. Не успели мы.

С реки вдруг дохнуло густым туманом, всадников заволокло. Удача. Тащу деда к лодкам, Вьюша за нами. Лодки вкованы в прибрежный лед, тут снова пригодится топор.

Пока сажал в лодку деда и Вьюшу, разбивал лед и толкал лодку, потерял время. Повернулся с топором – из тумана совсем близко выскочили всадники. Свобода только поманила.

Отталкиваю от берега лодку. Машу руками – уплывайте!

Сам поворачиваюсь с топором к всадникам. Жаль, не успел взять с саней самострел. Ну что, топор, пора. Надеюсь, успею покончить со старшим до развоплощения.

Поднимаю топор и откидываю с головы капюшон. Всадники застывают, на лицах замешательство. Вид у меня, должно быть, дикий.

Крепкая рука хватает сзади топор за обух, сжимает его тисками.

– Погоди, малыш.

Мне не надо оглядываться, чтобы понять, кто это. От них веет жаром, слышно, как с мокрой одежды стекает вода. Это их всадники увидели. Они в тонком облаке тумана, сродни тому, что играл в прятки со старшим.

Пришли все-таки. Почуяли, что я в беде. Я-то думал, они на эту сторону реки никогда не переберутся.

Старший и сторожа мгновенно разворачиваются и исчезают в лесу.

Все получилось.

Сзади меня обнимают тонкие Вьюшины руки. Они с дедом так никуда и не уплыли.

И тут Вьюша наконец-то заговорила. Притянула к себе мою голову, шепчет:

– А глаза-то у них желтые, как у тебя. Но я их не боюсь. Совсем.

Киваю ей. Туман над рекой окончательно раздергивается, открывая горы.

Груслада, Олег Гольдин

ЭКСПЕДИЦИЯ «НАДЕЖДЫ»

Всякий раз, отправляясь в странствие, я перечитываю этот дневник, дабы не забывать, что суть вещей не всегда такова, какой кажется, а сокрытое от глаз зачастую значит больше, чем видимое.

Личный дневник Сергия Акакиевича Смолова, лейб-медика императорского двора.

Выписка из УКАЗА ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

«…Всемилостивейше повелеваем назначить лейб-медика Нашего двора, доктора медицины и алхимии, Сергия Акакиевича Смолова, в силу особых обстоятельств и по рекомендации Медицинской коллегии, главным ученым советником в экспедицию на бриге «Надежда», дабы исследовать Предпоследнее море, кое доныне остается загадкою.

Целью сей экспедиции определяется поиск кратчайшего пути к заморским колониям, изучение природных свойств Предпоследнего моря, составление карт и предписаний для безопасного мореплавания.

По завершении экспедиции доктору Смолову надлежит представить подробный отчет Нам лично.

В случае благополучного возвращения и успешного исполнения возложенного на него поручения доктору Смолову будет даровано Наше высочайшее благоволение, а также иные милости, соразмерные его заслугам.

Сей указ вступает в силу немедленно…»

* * *

«Друг мой, Сергий Акакиевич, приказ Ее Величества ошеломил меня своей неожиданностью.

Впрочем, размышляя о причинах оного, я осознал, что нам нечему удивляться. Вы слишком быстро и высоко взлетели, к тридцати годам став лейб-медиком при цесаревиче, – такого успеха двор не прощает. Враги нанесли вам сокрушительный удар: слухи о продаже аптекарских патентов дошли до монарших ушей. А ссора с княжной Софьей Дмитриевной только ухудшила ваше положение (государыня души не чает в крестнице и никому не прощает ее слез).

Я всячески пресекал гнусные сплетни, но я, увы, не всесилен. Вы вправе считать сию экспедицию ссылкой, но не спешите отчаиваться, помните, что в столице остается верный друг, готовый поддержать вас в трудную минуту.

Позвольте дать совет, коими вы прежде дорожили и никогда не пренебрегали: уезжайте немедля. Со временем завистники умолкнут, и к вашему возвращению я вновь расположу к вам Ее Величество.

Пребываю с искренней привязанностью к вам,

Иоганн Готлиб,

лейб-медик Ее Императорского Величества»

* * *

«Господин Смолов,

едва ли я смогу выразить словами все то, что творится у меня на душе.

Вы подлец! Я обманулась, приняв за искренность ваши признания. Мне стало доподлинно известно, что вы волочились за всеми фрейлинами Ее Величества, выбирая ту, через которую упрочили бы положение при дворе. Теперь я понимаю, что ваш интерес ко мне произошел от чрезмерной амбиции, впрочем о чем еще может мечтать человек вашего положения?

Ослепленная чувствами, я не заметила коварства. Вы выбрали меня лишь затем, чтобы через родство с князьями Барятинскими вознестись на небывалую высоту. Но вы просчитались. Я никогда, слышите, никогда не стану вашей женой! Мне претит сама мысль видеть вас подле себя. Вы чудовище! И я молюсь о том, чтобы нашлась сила, способная остановить вас.

Не утруждайте себя объяснениями и не ищите встреч со мной.

С.»

2 июня

Выписку из Указа и письма я вкладываю в дневник как напоминание о моей опале. Все, к чему я долго стремился, рухнуло в одночасье, стоило мне, отвергнув разум, поддаться чувствам. Та, ради которой я рискнул всем, презирает меня и попрекает худым происхождением. Вы, Софья Дмитриевна, лишь избалованная девица, неспособная понять чужой души. Друг мой Готлиб, вы не выступили в мою защиту, убоявшись гнева государыни, так пусть это письмо навсегда останется немым свидетелем вашей трусости. Завистники и недоброхоты, шептавшиеся за моей спиной, знайте: я не сдался! Преуспев в экспедиции, я вернусь, и вы пожалеете о каждом брошенном в меня камне.

6 июня

На сборы мне дали всего три дня, и сегодня с рассветом мы отплыли. И хотя я знал, что все покинули меня, я тщетно надеялся увидеть на пристани знакомые лица: отца, друга, любимую…

Бриг «Надежда» больше похож на галеру, чем на корабль, отряженный государыней в экспедицию. О его состоянии судить не смею, лишь по сильному запаху смолы могу предположить, что еще недавно он был на верфи, но команда мне решительно не нравится. С первых же минут я ощутил враждебность, неустанно преследовавшую меня и при дворе; лишь один юнга выдавил едва заметную улыбку.

Вечером меня вызвал к себе капитан Брегов. Карл Августович склонился над столом, заваленным бумагами и картами, и раздраженно перекладывал их из стороны в сторону.

– Господин Смолов, к делу! Прескверно, но команду сколотили наспех, как забор из гнилых досок. В жизни не видел такого отребья. Я разберусь, кто на что годен, а вот…

Он резко кашлянул, посмотрел на платок и продолжил, пренеприятно картавя:

– Не хватало еще, чтобы кто-нибудь приволок на борт тиф, или помер от цинги, или еще что… Осмотрите всех!

– Вас тоже?

– Всех! Шестьдесят пять человек, писарь выдаст список. У вас шесть дней!

NB: меня не покидает мысль, что имя капитана мне знакомо.

9 июня

Никто не смеет противиться приказу капитана, но на осмотр ко мне идут, как на казнь. Боязливая подозрительность команды от моих расспросов лишь усиливается, потому отвечают мне неохотно, порой даже грубо. Только юнга Алешка не разделяет общего настроения и охотно делится всем, что у него на сердце. Даже нужда и голод не отучили открытого, приветливого паренька радоваться самым простым вещам – бликам солнца на воде или доброму слову.

В первую же встречу он рассказал мне о своей жизни со всей искренностью, на которую был способен.

– Это я потом бродяжил. Сначала у дядьки при кузне жил. Как мамка померла, он меня к себе забрал. У него хорошо было, только колотил часто, чуть до смерти не зашиб. Ну я и убег. Только одному совсем худо.

– Как же ты оказался здесь?

– Повезло-о-о… – расплылся в улыбке Алешка.

– Не хочешь обратно, на сушу?

– Не-а, зачем? Здесь кормят и не бьют почти. Чего еще надо?

Я не устаю удивляться тому, какое разное у нас понимание счастья.

12 июня

Едва завершив осмотр команды, я доложился капитану:

– Цинги, тифа, поносов и прочих телесных недугов не обнаружено. Я нашел следы старых ран, несколько грыж, легкое истощение или, наоборот, полноту, но заболеваний, кои могут навредить в путешествии, нет.

Признаюсь, состояние команды меня порадовало, ибо при знакомстве она произвела на меня тягостное впечатление и я готовился к худшему. Успех в экспедиции – добрый способ вернуть расположение государыни, и я намерен бороться со всем, что может этому воспрепятствовать.

Мое воодушевление не укрылось от капитана, он смерил меня взглядом и премерзко хмыкнул, но сказал только:

– Отменная работа! Нам не нужны неожиданности. На «Ревущем» умерло пятеро, прежде чем мы распознали лихорадку.

Наконец я вспомнил, отчего его имя показалось мне знакомым. Осенью в свете шептались о скандале на фрегате «Ревущий». Увлеченный Софьей, занятый новыми снадобьями, я был далек от сплетен и едва ли смогу точно повторить, что именно обсуждали при дворе. Кажется, говорили, что по вине старшего офицера погибли капитан и часть команды.

Правдивы ли слухи? Не знаю, но меня не интересуют чужие тайны, да и свои я раскрывать не желаю, пусть они покоятся под парусами «Надежды».

14 июня

Не проходит и дня, чтобы я не думал о доме. С каждой пройденной милей во мне крепнет яростное желание не просто возвратиться, а с триумфом ворваться в столицу, чтобы все, кто отвернулся от меня, осознали глубину своего заблуждения.

Команда по-прежнему настроена недружелюбно, сблизиться мне удалось только с корабельным писарем Хлебниковым и Алешкой.

Лукьян Панкратович, как и я, непривычен к морю. Что за безумец поставил старого мельника вести судовой журнал? Вечные жалобы Хлебникова на качку, солонину и прочие «неудобства» могли бы раздражать, но по-человечески мне понятны. К тому же наши редкие беседы скрашивают мое вынужденное одиночество.

С Алешкой мне проще. Рано оставшись без родителей, он тянется к каждому, кто готов отнестись к нему с участием, и с благодарностью принимает любые крохи заботы. В свободную минуту он бежит ко мне, чтобы вновь приобщиться к естественной истории. Его жажда знаний напоминает мне того мальчишку, каким я был когда-то, целыми днями просиживая над книгами. Алешка смышленый, схватывает все на лету и быстро запоминает.

NB: обучить его грамоте.

18 июня

Сегодня с рассветом мы вышли из порта К.

Квартирмейстер пополнил судовые запасы и по моему требованию закупил перевязочные средства и рассасывающие притирки. Постоянные стычки на борту (за двенадцать дней пути матросы уже семь раз заводили драку) добавляют мне работы. Капитан пытается навести порядок поркой, но это лишь множит моих пациентов и усиливает сходство брига с галерой.

Боцман Криволапов прав: «Пока не притрутся – драки неизбежны».

Для собственных нужд приобрел хирургический атлас и микроскоп, истратив на них значительную сумму.

NB: в следующем порту купить новые скальпели.

22 июня

Наблюдая за командой, я утверждаюсь в мысли, что матросы более суеверны, чем крестьяне из самой глухой деревни. Да и господа офицеры не уступают им – у каждого на шее по «всемогущему» амулету.

Предрассудками, прежде всего, объясняется неприязнь ко мне со стороны остальных. По неведомой причине моряки опасаются цифры «шесть», считая ее дурным знаком, а наша экспедиция состоит из одних шестерок. Писарь рассказал, что известие о дате отплытия команда встретила неодобрительно и даже просила отчалить хотя бы на день позже, а узнав о моем назначении, и вовсе зароптала. Я стал шестьдесят шестым человеком на борту!

Почти ежедневно слышу я рассказы о русалках, которые берут в мужья опытных моряков, о сиренах, заманивающих в бездну одинокие суда, о кораблях-призраках. Но более других меня впечатлила легенда о морском чудовище, настолько огромном, что щупальцы его могут опутать фрегат, и настолько кровожадном, что усмирит его лишь человеческая жертва.

Мне остается надеяться, что команда не выбросит меня за борт в припадке мракобесия.

23 июня

Всякий раз, беседуя с писарем, я удивлялся, почему он единственный на корабле не верит в россказни о подводных тварях. Сегодня я наконец понял, что он просто не успел заразиться суевериями.

Лукьян Панкратович прожил на суше почти полвека и ни за что не вышел бы в море, если бы не острая нужда в деньгах. Вот и нынче о корабельной жизни он говорил сдержанно, зато с удовольствием вспоминал прошлое.

– Мельница Хлебниковых – лучшая в губернии. А все потому, что мы особый секрет знаем! Пуще глаза его бережем, из рода в род передаем, – шептал писарь, потирая ладони, будто на них до сих пор лежала свежая мука.

Но вот старший сын вырос и отказался жить по-старому, по-новому решил работать. Такого Лукьян Панкратович стерпеть не смог и выгнал непутевого сына из дому.

– Ждал, что он одумается да вернется, а он, негодник, где-то деньги раздобыл и свою мельницу пустил. И дела-то у него справно пошли…

Чего Хлебников только не придумывал, доказывая всем, что его мельница лучше новой. Так увлекся кознями сыну, что совсем работать перестал, в долги влез, вот и пришлось на судно наниматься.

– Оставьте его, Лукьян Панкратович, – сказал я, вспоминая споры с отцом, который тоже отказывался понять меня. – Он не должен быть вашим подобием, пусть идет своей дорогой.

– Своей дорогой? Ишь удумал! Жалование получу – ужо я ему покажу.

Глядя на Хлебникова, я все чаще думаю об отце. Насколько же они похожи! Даже судовой журнал, исписанный размашистым почерком, напоминает старые аптекарские тетради.

28 июня

Не успели мы выйти из порта П., как ко мне привели впередсмотрящего Ивана Кречетова. Пациент пребывал в крайнем смятении: жаловался на лютую головную боль, головокружение, тошноту и рвоту желчью. При опросе я выяснил, что накануне он получил удар по голове во время свалки с береговыми.

Я прописал ему кровопускание из правой руки для отведения дурных соков и облегчения головной боли, холодные уксусные примочки на лоб и тугую перевязку головы мокрой холстиной.

По приказу капитана я вновь приступил к осмотру команды.

30 июня

На сей раз матросы и офицеры идут ко мне охотнее. Моряки находятся в обычном своем состоянии, кроме упомянутого Кречетова, да и тому на второй день стало легче. Удаление избыточной черной желчи, охлаждение горячих соков и восстановление циркуляции пневмы принесли свои результаты.

Вчера лейтенант Любимов с легкостью выложил сплетни о господине Брегове (кажется, ни офицеры, ни матросы не питают уважения к капитану).

– Второй осмотр за месяц! Он совсем голову потерял от страха.

– Не преувеличивайте, Роман Орестович, разумная предосторожность, не более.

– Полно, доктор, господин Брегов боится заразы, как сухая палка огня. И бунт на «Ревущем» тому отличный пример. Вы не слышали о том? Когда капитан фрегата «Ревущий» и часть его команды подцепили лихорадку, старший офицер Брегов ссадил всех недужных на островах.

2 июля

После ужина меня вызвал к себе капитан и велел доложить о состоянии команды. Я повторил то же, что и две недели назад, добавив свои последние наблюдения:

– Меня беспокоит общее настроение. Люди скрытны, у тех, кого удалось разговорить, я заметил тревожность, а то и вовсе тягостные переживания. Несколько раз мне довелось услышать о проклятье Предпоследнего моря.

– Почему вас это беспокоит?

– По моему разумению, успех любого поручения зависит от исполнителя оного. Мне бы не хотелось, чтобы низкий моральный дух команды помешал достижению целей экспедиции или отсрочил наше возвращение.

– Торопитесь в столицу? – Его ухмылка лучше слов рассказала, что ему известны истинные причины моего назначения.

– Да, – ответил я как можно спокойнее, – мне хотелось бы возвратиться домой до зимы. После, насколько я понимаю, это будет затруднительно.

– До зимы?! Мы вернемся в лучшем случае весной, если вообще вернемся.

– Боюсь, я не совсем понимаю вас, капитан, вы сказали «если»?

Он долго молчал, раздумывая над ответом, что совсем не свойственно его натуре. Наконец решился.

– В Предпоследнем море гибнут суда, – прокаркал он особенно мерзко, сухо раскатывая «р».

– Это всего лишь слухи, суеверия…

– Из десяти возвращается одно, и то с половиной команды, никто не может ничего толком рассказать. Нам надлежит выяснить причины. Опасность велика, потому и людей дали таких, чьими жизнями не жалко пожертвовать.

Внутри у меня похолодело, и я не нашелся, что ответить.

– Надеюсь на ваше благоразумие, доктор. Не надо обсуждать это с кем бы то ни было.

Уже глубокая ночь, а я, не сумев уснуть, все еще размышляю о Предпоследнем море. Что за тайны сокрыты в его водах?

P.S. Теперь, когда сроки нашей экспедиции неопределенны, я пуще прежнего желаю вернуться домой.

6 июля

Утром я приступил к научным изысканиям: произвел забор воды с различных глубин и исследовал ее свойства. Пока я не заметил ничего необычного, все соответствует известным данным.

Новый микроскоп меня весьма порадовал значительным увеличением, гораздо бо́льшим, чем у старого. Капитан нашел мои действия странными и выразил сомнения в полезности сего инструмента, на что я предложил ему взглянуть в окуляр. Увидев инфузорий, Карл Августович перекрестился, но философски заметил: «Для каждой твари свое место в мире».

В ответ на мои опасения насчет сохранности микроскопа господин Брегов обещал прислать плотника, чтобы сделать футляр.

8 июля

Обещания своего капитан пока не сдержал; думаю, мне не стоит рассчитывать на его содействие. Микроскоп я заворачиваю в полотенце и убираю в сундук, едва закончив работу.

Всякий раз, настраивая микроскоп, я вспоминаю Софью и то, с каким волнением она заглядывала в окуляр. Когда императрица пожелала «повысить ученость своего двора» и велела мне давать уроки ее фрейлинам, княжна Барятинская также приобщилась к естественным наукам.