Журнал «Рассказы». После заката – рассвет

После заката – рассвет. Крафтовый литературный журнал «Рассказы», выпуск 46

Авторы: Елена Ермакова, Груслада и Олег Гольдин, Софья Агеева, Софья Барановская и Елена Фольтерн, Максим Лыков

© Издательство «Крафтовая литература», 2026

От создателей

Журнал, который вы держите в руках, был задуман группой энтузиастов как доступное каждому издание, которое будет сочетать в себе необыкновенный /объективный/ отбор литературных произведений с самобытной стилистикой рисунка молодых отечественных художников.

За отбор каждого рассказа в нем отвечают фокус-группы из порядка 30 человек разных возрастов со всей страны. К каждой истории специально приглашенный художник готовит иллюстрацию без технического задания, стараясь отразить саму душу истории, а затем рисует обложку ко всему выпуску.

Мы стараемся находить и приглашать на рассмотрение в нашу коллекцию все самые лучшие /большие/ рассказы, написанные русскоязычными авторами в последнее время. Постоянно мониторим лауреатов литературных премий, а наш самотек уже насчитывает сотни присылаемых работ ежемесячно.

Мы надеемся, что эти истории останутся с вами надолго, вдохновят, как вдохновляют нас, и взбудоражат воображение.

Оформить подписку на журнал «Рассказы» можно на Почте России:

https://podpiska.pochta.ru/press/ПМ637

Или напрямую у редакции журнала:

https://kraftlit.ru/shop/podpiska

Елена Ермакова

Гора для шестипалого

Вьюша пытается научить меня говорить.

– Смотри. Делаешь глубокий вдох. Потом медленно выдыхаешь. Говори «а-а-а» на выдохе. Понял?

Делаю вдох и выдох. Получается хрип. Или что-то вроде лая в лучшем случае.

Вьюша качает головой. Ее младший брат недавно начал говорить, и она еще помнит, как повторяла за ним слоги и помогала складывать их в слова. А я не могу сказать не только слоги, мне и звуки не даются. И дело тут не в дыхании.

Вьюша хорошая. Добрее всех в деревне. Ну, после моего старика, конечно. За ней всегда ходит толпа малышей. Мне стыдно, но и я тоже хожу, хоть и старше ее на два года, подросток. Сегодня повезло, что она нашла для меня минуту. Сидим за деревней, в шалаше, сооруженном давно, в нашем секретном месте на речке. Зима только началась, но холод не шуточный.

– Ладно, раз не хочешь стараться говорить, покажи мне хотя бы желтые глаза, – недовольно говорит Вьюша.

Эх, зря я ей показал секретные глаза. Вьюша болтушка, вдруг про них проговорится. Нутром чую, что видеть их никто не должен.

Но и отказать ей не могу.

Закрываю глаза и заставляю другие глаза проснуться. Однажды видел в зеркале, как это происходит. Сквозь обычную серую радужку проступают желтые пятна, а потом желтизна расплывается и превращает всю радужку в одно желтое целое.

А в голове словно свет вспыхивает. Мир начинает переливаться всеми цветами радуги. Вот и сейчас так. Дотрагиваюсь до Вьюшиной руки и вижу, как шевелятся мысли у нее в голове. И еще разбирает смех, словно мир превращается в веселую книгу с картинками. Желтые глаза появились месяц назад, и я все не могу к ним приспособиться.

Даю Вьюше заглянуть в новые глаза. Ее собственные зеленые наполняются веселым любопытством, и мы хохочем. Точнее, я лаю, а она смеется. Вдруг она останавливается и говорит:

– Слушай, я ведь не об этом хотела сказать. Вчера узнала. Старший собирается забрать меня в свой дом работницей.

О нет. Старший в деревне творит что хочет. Кого угодно из женщин может забрать в услужение. Это значит, Вьюшино детство кончится. С утра до ночи будет работать, и мы с ней совсем не сможем видеться.

Беру Вьюшу за руку и медленно задаю вопрос у нее в голове. Я еще не очень умею пользоваться желтыми глазами, чтобы читать мысли или говорить в голове у других людей, но учусь.

– Что? – удивляется Вьюша. – Могу ли я сказать «нет»? Я уже пробовала, но мать велит слушаться, потому что наша семья у него на плохом счету. Нам все в последнюю очередь достается, а тут еще и я заупрямлюсь.

Вот видишь, Вьюша. Если не умею говорить вслух, так хоть в голове у тебя могу задавать вопросы. Если бы еще и помочь тебе мог!

* * *

Ночью, когда дед засыпает, выхожу из дома. Первый снег искрится в лунном свете, чувствую, что желтизна сама, по своей воле заливает глаза. Новые глаза приходят все чаще, видят все лучше. Хочется плясать на снегу, даже несмотря на то, что слова Вьюши не выходят из головы. В свете луны я кто-то совсем другой, чем днем.

Я дух, пляшущий на снегу, всемогущий и смелый. Не отдам Вьюшу деревенскому старшему, пусть не надеется.

Недавно понял, что отличаюсь от своих деревенских собратьев. Я вижу и слышу то, о чем они даже подумать не могут. Я вольная птица, летящая над миром. И только дед и Вьюша привязывают меня к земле. У меня есть мечта. Увести старика и Вьюшу в предгорья, в безлюдье. Построить там, на свободе, дом. Показать Вьюше горы, подняться высоко-высоко, туда, где никто еще никогда не бывал. Горы – самое прекрасное, что есть в мире.

Ноги сами несут к реке. Горы оттуда – как на ладони. Секретные глаза видят так же хорошо ночью, как и днем. Слух тоже обостряется. На днях услышал раскаты хохота, доносящиеся с другого берега стынущей под порывами первого зимнего ветра реки. Деревенские думали, это гроза в горах, но я точно знал, что это был хохот горных духов. Стоило мне его услышать, не сомневался ни секунды.

А сегодня пришла пора наведаться к духам в гости, раз они так близко. Какая-то сила – больше, чем я сам, – зовет меня. Подхожу к реке, сбрасываю сапоги и верхнюю одежду, отношу их в шалаш. Заставляю тело раскалиться и вхожу в реку. В ледяной воде ночью мало кто захочет искупаться, но мне река не препятствие.

За огромными валунами, которые в свое время скатились к реке с гор, пламя костра. В предгорьях за рекой никто не живет, потому духи ни от кого не скрываются. Странно, что забрели так далеко от гор. Стараюсь идти тихо, чтобы снег под голыми ногами не скрипел.

В свете луны шестипалые следы на снегу. При людях я не снимаю обувь, даже когда купаюсь. Еще не хватало насмешек. Шестипалый – так себя иногда называю.

У костра трое. Огненно-рыжие шевелюры похожи на горную лаву, которая вспенилась мелкими кудрями. Смешливые лица, пронзительные желтые глаза. Высокие. Несмотря на зимнюю ночь, одеты совсем легко, кожа как будто светится. Духи.

Играют в какую-то игру, подбрасывают камни. Странные, желтые с серебристыми блестками. Где-то я такие уже видел.

Сижу, затаившись и прижавшись к валунам, слушаю их болтовню. А потом до меня доходит, что голоса звучат у меня в голове. Вслух они не говорят ни слова. Только хохочут лающим смехом.

– Эй, малыш! – Веселый голос заставляет меня вздрогнуть. – Не сиди за камнем. Выходи.

Но этого я как раз не собираюсь делать. Учуяли меня, однако.

– Как ты оказался здесь один?

– Я не один. Я живу на той стороне реки. – Не хотел говорить с ними, но неслышимые слова, похожие на вспышки в голове, сами выплеснулись.

– С людьми? Как ты оказался у людей?

Слышу, кто-то из них встает и идет к моему камню. Вскакиваю и бросаюсь обратно в реку. Вода накрывает с головой, они меня не увидят. Я умею долго держать воздух в легких, очень долго. Хватит, чтобы доплыть до деревенского берега, а туда они не сунутся. Людей они явно недолюбливают.

Пока черная вода сжимает меня в своих объятьях, перед глазами встает лицо моего старика, каким видел его, еще будучи младенцем. Он нашел меня в лесу и вырастил. А недавно я начал понимать, что не просто не был его внуком, но что и вообще не человек.

Сквозь толщу воды ощущаю, как горные духи пытаются высмотреть меня в воде. Да только им это не под силу. Я им не дамся, слишком хорошо знаю реку, валуны на дне, течения, которые, если нужно, унесут меня с глаз долой за считаные минуты.

Если они из племени, бросившего меня умирать двенадцать лет назад, то они просто не имеют права следить за мной и что-то обо мне знать.

* * *

Утром готовлю старику завтрак. Он ослаб в последнее время. Если бы не я, он бы давно умер. Он прожил одиночкой, никто из деревни даже и не догадается прийти и спросить, не нужно ли ему чего. А он сам, гордый, никого бы просить о помощи не стал. Он и меня не просит. Только ворчит, когда заставляю его встать с постели и подойти к очагу. Иногда просто переношу его к огню. Я сильный, гораздо сильнее, чем любой ребенок моего возраста. И высокий.

Охотиться мне легко, я нахожу тропы животных, хорошо стреляю из самострела. Но убивать их не люблю, поэтому предпочитаю рыбалку. Еще знаю ручьи, текущие с гор, на той стороне реки. По их берегам водятся особенные камни. К предгорьям люди не ходят, я один брожу по ночам. На камешки у меня чутье, беру только те, что мельник называет драгоценными. Он соглашается обменивать их на муку. Остальные не трогаю, пусть лежат на тех местах, какие они сами для себя выбрали. Ждать очереди на муку от старшего, который на все в деревне наложил лапу, не собираюсь. Сами справимся. Мы со стариком вольные люди.

Помогаю деду добраться до огня, даю в руки тарелку. Пока ест, дотрагиваюсь до его плеча и задаю вопрос у него в голове:

– Дед, когда ты нашел меня, на мне или рядом со мной не было никаких знаков или особых вещей?

Старик кашляет, когда слышит вопрос. Не ожидал, что мой голос прозвучит у него в голове. В глазах испуг.

– Дай-ка мне вон тот ящик. – Отдышавшись, старик пальцем указывает на ящик, где хранит рыболовные крючки, гвозди и всякую металлическую мелочь.

Там, среди всей этой ржавчины, находит на самом дне плоскую деревяшку, на которой вырезан знак нашей деревни, заляпанный черными пятнами. Такой знак висит на шее у старшего как знак власти.

– Вот этот был знак, но не на тебе. Где я тебя нашел, там кровью всё пропиталось, черной, не людской. А в кустах вот этот знак, с оборванным ремешком. Ума не приложу, как он там очутился. Знак-то старшему принадлежал. Я тогда подумал, что из дома старшего какая-то женщина беременная, или с ребенком, сбежала, а в лесу ее нечисть задрала. Ты в снегу, в черной луже лежал. Кровь эта яму в снегу проела, и ты из ямы кричал. Голый был, но на ощупь горячий. Не стал тебя старшему отдавать, нехороший он человек.

Дед начинает задыхаться. Слишком много сказал, все на одном дыхании. Нельзя ему волноваться, сердце слабое.

Беру его за руку.

– Тихо, – говорю ему в голове. – Все понял, не волнуйся. Ешь давай.

Слегка сжимаю его руку, заставляя сердце биться спокойнее, не трепетать, как птица, готовая выпорхнуть из надоевшей клетки. На самом-то деле я далеко не все еще понял, но старика пока беспокоить нельзя.

* * *

Беру рыболовные снасти и ухожу на речку. На самом деле, это видимость для старика. Снасти в шалаше оставлю, а сам в деревню пойду, к Вьюше, рыбу вечером добуду.

Пока иду, вспоминаю его слова. Черная кровь – кровь нечисти. Ошибаешься, дед. Это у меня черная кровь, а я разве нечисть? И та кровь подо мной – скорее всего, кровь моей матери. Такая же черная и горячая, как и моя. Иногда по ночам, на грани яви и сна, мне даже кажется, что слышу ее крик. Она с кем-то боролась, истекая кровью. Интересно, кто в те годы был старшим в деревне?

Наверное, такие, как я, обладают памятью уже с рождения, потому и помню смутно материнский голос. Кстати, почему я лежал в снегу голым? И даже если моя мать погибла, куда подевалось ее тело?

Вьюшина мать возится у колодца, наливает в ведра воду. Кричит:

– Вьюшу больше не ищи, Немой. У старшего она теперь живет. Забрали ее. К старшему тебе хода нет. И вообще – шел бы ты отсюда.

Останавливаюсь и стою как вкопанный. Плевать на Вьюшину мать. Она считает меня убогим, которого ее дочь из жалости привечает.

Но, получается, я Вьюшу потерял, вот в чем беда. Надо было раньше, самым ранним утром прийти. Она заперта теперь в доме за множеством засовов, под охраной здоровенных верзил у ворот.

* * *

Весь день хожу вокруг дома старшего. Забор прочный. К ночи понимаю, как проникнуть внутрь. Пора проверить, на что я способен, если действительно имею отношение к горным духам.

Но сначала накормлю старика. Иду к реке – та потихоньку затягивается льдом ближе к берегам, где поток слабее. Интересно, мои рыжеволосые родственники еще там, на другой стороне? Костер свой уже разожгли?

Под утонувшими корягами в пещерах, прорытых рекой, дремлют, скованные ледяным сном, самые крупные рыбы. Они никак не ожидают, что чей-то взгляд проникнет во тьму потаенных мест, а пальцы крючками вопьются в жабры.

Сражаясь в воде со взбесившейся рыбиной, представляю себе, что сжимаю горло старшего. Его ледяные глаза навыкате наливаются кровью, грудь вздрагивает от напряжения, а потом опадает, вминается в спину под моими руками.

Выходя на берег, скриплю зубами, но сквозь яростный шум крови в ушах слышу голос матери: «Нельзя». Нельзя? Почему это нельзя? И откуда вдруг ее голос в голове?

Топориком, припасенным в шалаше, отрубаю рыбине голову. Одним ударом. Все, на том успокоился. Действительно нельзя. Нужно соображать, чтобы пробраться к старшему в дом, а стук черной крови в ушах только мешает.

Чтобы окончательно прийти в себя, развожу костер, разделываю рыбу и начинаю жарить на камнях. Заодно сушу одежду. Поджарю рыбу наполовину, а потом старик в сковороде на очаге дожарит. Он любит готовить, пусть порадуется.

И радуется. Хлопочет над сковородкой, ожил.

– Дед, кто был старшим в деревне, когда ты меня нашел? – спрашиваю старика, тронув за плечо.

Старик заметно вздрагивает. Ему еще надо привыкнуть к тому, что я могу говорить в голове. Горные духи как-то умеют это делать, не прикасаясь друг к другу, мне пока такое искусство не под силу. Мне нужно коснуться человека, чтобы к нему обратиться. Если бы не Вьюша и не горные духи, я бы деда тревожить не стал, но сейчас очень надо.

– Так нынешний старший уже тогда старшим был. Он на всех советах как-то побеждает, его всегда выбирают. Уж кто так его любит, не знаю. Или от страха, что ли, за него руку тянут.

* * *

Скоро наступит самый темный час ночи, наблюдаю за домом старшего. Дремлю, сидя за большим дубом, примостившись между корней. Жду, когда уйдет свет луны, чтобы позвать желтые глаза.

Все, что дальше, – дело ловкости и силы, а этого мне не занимать, даром что ветки дуба почти касаются забора, а ставни чердачного окна имеют щель. Все защиты дома рассчитаны на людей – не на таких, как я. Да и ледяная ночь мне на руку.

Дом огромен, и понять, где живут служанки, сложно. Если бы не секретные глаза, до утра бы провозился, бродя по дому. Что-то вроде настойчивого зова приводит меня к комнате, которую определяю как главную спальню. Дверь заперта изнутри, но я теперь знаю расположение комнат, потому из чердака вылезаю наружу и с крыши по веревке добираюсь до нужного окна.

Ночь черна без звезд, ветер колет ледяными иглами. Заставляю тело раскалиться и прижимаю горячие ладони к заиндевевшему стеклу. Наверное, я похож на летучую мышь – вампира из сказки, припавшего, расправив крылья, к чужому окну.

Сквозь проталины на стекле от горячих ладоней желтые глаза обшаривают комнату. На огромной постели вздулось тело старшего, волосатая рука выползла из-под одеяла. На полу гора одежды. На столике под самым окном нож в ножнах и знак старшего, такой же, как тот, что у меня в кармане, только новее. А еще камень на цепочке. Знакомый. Вспоминаю, что не раз видел его на груди у старшего. Такими же камнями, желтыми с серебряными прожилками, играли горные духи. Получается, это не случайный камень. Особенный, как-то очутившийся в руках у старшего.

Но почему зов привел меня к этому окну? Вьюши я здесь не вижу.

Или это камень? Неужели камень меня позвал?

Перевожу взгляд на старшего. Если бы мог коснуться его руки и прочитать мысли у него в голове… Но это невозможно. Он за стеклом. Только духи могут говорить друг с другом на расстоянии. А рыться в чужой памяти на расстоянии могут? Безмолвно говорить – это одно, а рыться в памяти – другое.

Закрываю глаза и пытаюсь воззвать к своей черной крови, несущей древние знания. Может, смогу прочесть хотя бы сны старшего?

Ответ не приходит, решаю всмотреться в камень на столике, прямо у меня перед глазами.

Желтое к желтому. Помоги, камень. Помоги, раз позвал. Ты знаешь старшего лучше всех. Дай увидеть то, что случилось с Вьюшей.

В голове вспышка. Вижу старшего, сидящего на краю кровати ко мне спиной. Спина голая. Напротив него, распахнув глаза от ужаса, стоит Вьюша, прижав к груди руки. На ней только ночная рубашка. Получается, старший забрал ее к себе в дом не сегодня утром, а вчера вечером. А ночью притащил к себе в спальню.

Старший заставляет ее сесть на кровать рядом с собой, водит пальцем по щеке. Мои руки сжимаются в кулаки, но отрывать ладони от стекла надолго нельзя, иначе стекло подернется туманом и я перестану слышать и видеть камень.

Палец старшего ползет к Вьюшиной шее. Девочка вскакивает и бросается к двери. Старший не мешает ей уйти, он напитался Вьюшиным страхом, как охотник питается добычей. К тому же добыча все равно в ловушке, можно не торопиться.

Камень замолкает, гаснет.

У меня в кармане нож, замахиваюсь, чтобы рукоятью разбить стекло. Если разобью, всего секунда нужна, чтобы добраться с ножом до старшего.

«Нельзя». Голос матери. Что-то сильнее меня отводит руку от окна.

Камень? Это ты со мной говоришь, камень?

«Считай, что это заклятье. На окне лежит заклятье. Тебе надо поговорить со своим племенем. Они расскажут».

* * *

Не помню, как скатился с обледенелой крыши в колючие объятья дуба, как, обрывая ветки, свалился на землю. Бежал, задыхаясь, к реке, высматривая костер духов на той стороне. Поплыл прямо в одежде. Глотнул воду, в которую дальний костер вдруг плеснул оранжевым.

Вылезая на берег, поскользнулся. Никогда со мной такого не было. Сильная рука подхватила и не дала упасть. Все три духа стояли на берегу.

– Тихо, малыш. Ты так полыхаешь, что ненароком накличешь грозу.

Вырываю руку, но иду с ними к костру. В руке покалывания, словно она побывала в речном водовороте. Вот оно, прикосновение духа.

Не знаю, с чего начать.

– Говорить ничего не надо, просто дай руку, и мы все поймем, – успокаивает тот, что помог мне выбраться из реки.

Раскрывает ладонь. Она большая, в два раза больше моей.

Мотаю головой – нет. Всего секунду он держал меня за руку, но показалось, что кровь потекла в другую сторону, а мир перевернулся. Я запомнил то жжение, не хочу повторять.

Духи и похожи друг на друга, и разные. У того, кто мне помог, глаза острые, словно иглы, хотя в уголках губ прячется смех. Второй – сразу видно – хохотун. У третьего самая буйная шевелюра. Может, хозяин вулкана?

– Помогите снять заклятье с дома, куда заперли мою подругу! – В голове грохот, слова похожи на раскаты грома, так волнуюсь. Духи переглядываются. Должно быть, я и их оглушил.

– Нет заклятья на горного духа, – говорит тот, что со смешливым лицом. – Если ты почувствовал, что перед тобой преграда, значит, кровь тебя о чем-то предупреждала. Есть вещи, которые духи не должны делать. Например, убивать людей.

Он, что, догадался, что я хотел убить старшего?

– Почему? – Руки невольно сжимаются в кулаки. Да, я хотел напасть на старшего, зря не напал. Если бы знал, что заклятья не было, обязательно бы разбил стекло и напал.

Духи садятся у костра, я с ними. Дают каменный бокал с чем-то горячим, пахнущим травами. Немного успокаиваюсь, и духи тоже.

– Мы не можем вмешиваться в жизни людей, – говорит хозяин вулкана. – Их жизни хрупки. Не имеем права. Мы хранители гор, а не судьи людям.

Делаю еще один глоток из бокала, и странное жжение в горле растекается по телу теплом. Э, нет, духи. Для вас люди – существа из сказок, а я с ними вырос. Кто может мне запретить вмешиваться в их жизни?

– Люди приходят и уходят, народ за народом, – продолжает дух. – Большинство исчезает бесследно, мало кто способен чему-то научиться и перерасти человеческое. Есть у духов такой закон: если вмешаемся в людские жизни, нам грозит развоплощение на долгие годы. Твоя кровь знает об этом лучше, чем ты сам. Наши предки тоже когда-то были людьми, но мы ушли от них далеко, и наша кровь, пережившая изменения, хранит память о границах, через которые нельзя переступать.

Развоплощение? Это значит исчезновение? Я мог исчезнуть? Совершенно бесследно?

Но тот голос, который остановил меня… Это говорила не кровь. Уж что-что, а голос своей крови я знаю. Голос, говоривший о заклятье, был другим. Похожим на голос матери.

– Это не кровь со мной говорила. Там был такой же камень, как у вас, когда вы играли у костра вчера. Это он со мной говорил.

Показываю на камешки у костра, рядом с игральными картами. Я их сразу же заприметил, как только к костру подошел. Так и хочется протянуть к ним руку.

– Камень? – перебивает смешливый дух. – Странно. Не со всяким камень будет говорить на расстоянии. А с тобой заговорил. С таким юнцом. Ты его даже в руки не брал.

Дух, который не дал мне упасть на берегу, садится передо мной на корточки и заглядывает прямо в душу своими острыми глазами. А может, мне показалось, что они острые? Сейчас я вижу в них только тепло.

– Как наш камень мог очутиться у людей? Людям не полагается носить наши камни. Дай руку, дай заглянуть в твою память и увидеть его. Ты и этот камень как-то связаны, раз он говорил с тобой. Увидим его – прочитаем его историю. Он-то наверняка знает, как горного малыша занесло к людям.

Мне и самому хочется узнать правду. Похоже, придется дать ему руку. Да и не виноват он, что я вырос в чужом племени. Одиноким-то я не был. У меня есть дед и Вьюша. Кто я без них?

– Братья, – обращается он к двум других духам. Они почти слились со светом костра, почти растворились в свечении. – А что, если это камень позвал нас сюда? Мы все трое услышали зов и пришли на эту речку, к этой деревне. Может, камень позвал нас, чтобы мы нашли малыша? Негоже ему вслепую растить в себе силу. Он таких дел натворит, что и до землетрясения доведет.

И тут я вспоминаю про деревянный знак в моем кармане.

– Есть еще одна вещь, – протягиваю духу испятнанный черной кровью знак старшего, найденный моим дедом двенадцать лет назад.

Дух кладет знак между ладонями и закрывает глаза. У меня от волнения сердце стучит быстро-быстро.

Глаза духа, когда он их открывает, становятся почти оранжевыми, в них плещется пламя костра.

– Этот знак помнит, что случилось с твоей матерью. Я вижу ее. И вижу человека с рыбьими глазами. Она только что родила тебя, в лесу, а он напал на нее. Не надо было ей уходить от гор так далеко. Наши женщины уходят рожать в леса, потому что из лесов мы произошли. Она думала, что еще в безопасности, еще не слишком далеко от гор. Но ее выследил человек из деревни, Наши камни для игры, они приносят людям удачу. Охотник за камнем, одержимый жаждой власти, это знал. К тому же он застал твою мать в минуту слабости.

Камень моей матери. Вот что хотел старший. Вот почему камень говорил со мной ее голосом. Он мой горный родственник, каменный брат по матери. Старший знал, как добыть себе долгие годы власти.

– Куда же делась моя мать? Когда дед нашел меня в снегу, я был один.

Остроглазый дух кивает.

– Твоя мать пыталась убить охотника, чтобы защитить тебя, и развоплотилась. Но она достаточно его испугала, чтобы он убежал. Она его ранила и сорвала с груди его знак. Убить не успела.

– Она вернется в наш мир, – говорит хозяин вулкана. – Мы всегда возвращаемся. Наверняка она пыталась говорить с тобой сквозь туман невоплощенного. Наверняка она за тебя боится. И будет рада увидеть тебя и показать тебе твою гору. Вы встретитесь.

Костер плывет у меня перед глазами. Неужели такое возможно – встреча с матерью? И гора. Моя собственная гора.

– Пойдем с нами, парень, – говорит смешливый. – Обогрейся у костра, и двинемся в путь. Наши горы нас ждут, больше мы здесь задерживаться не можем. К тому же наша миссия окончена. Мы нашли тебя, сказали тебе, кто ты, и дали тебе выбор. Решайся.

Я вскакиваю.

– Моя подруга в опасности. И дед. Помогите мне.

Хозяин вулкана качает головой.

– Не можем, малыш. Мы же объяснили. И ты не можешь.

Поворачиваюсь к ним спиной и иду к реке. Зря я им доверился.

Тот, что помог мне выбраться из реки, идет за мной.

– Будь осторожен, малыш. Даем тебе время до утра. Потом мы уйдем. Постарайся не развоплотиться и возвращайся.