Искусство духовной жизни

Бог есть любовь

Новый Завет дает нам самое совершенное понятие о Боге: «Бог есть любовь» (1 Ин. 4: 16). Да, Ветхий Завет содержит очень много о Нем, о Его вездесущии, милосердии, справедливости… Но именно Новый Завет дает высшее понятие: Бог есть любовь. Даже для людей Церкви это было чрезвычайным откровением.

Бог есть любовь. Но, смотрите, какой момент: слово «Бог» мужского рода, а «любовь» – женского. И у нас может возникнуть недоумение: «Какая-то антиномия получается!» Но Бог живет не логикой, не рациональным умом. Он живет тоньше, глубже, и поэтому употребляемые нами земные понятия говорят о Господе только отчасти, не могут в полной мере выразить Его недоступную, непостижимую для нас природу. Мы оперируем категориями мужского и женского рода, а Бог вне этого. Не случайно в монашестве, если оно правильное, истинное, не должно быть мужского или женского: оно среднего рода. Монахи – подражатели ангелам, а ведь ангельский род – не мужской и не женский. Это совершенно другая форма бытия.

Божий мир живет иными, непонятными для нас категориями. Да, отчасти мы оформляем его доступными нам понятиями, но это всего лишь отчасти. «Отец, Сын и Святой Дух» тоже нельзя понимать грубо, по-земному, ведь Они живут абсолютно другой, неведомой нам природой. Отец, Сын, Святой Дух: трое – это одно, а одно – трое.

В Боге вообще очень много антиномий, много якобы недоразумений для нашего ума. Но в значительной степени в богословии наш ум сам является большим недоразумением. Он становится таковым, когда пытается объять необъятное. Пространство религиозности познается и принимается не рассудком, а сердцем. Сердце часто живет неоформленными состояниями и откровениями.

В Боге всегда должна оставаться тайна. Если вам вдруг в Его природе все стало понятно, значит, Господь для вас умер и родился идол. Идолопоклонники всегда хотели очертить Бога четко, ясно и удобоваримо для себя, поэтому создавали очень понятных идолов, наделяя их человеческими свойствами, и в этом своем творчестве унижали Его великость, надмирность до земных понятий.

Христиане же всегда оставляли в Боге невместимость, чрезвычайность. Это и вводит человека в благоговение – не в страх, а именно в благоговение! – перед неведомым и великим. Нашему неведомому и великому имя – любовь. Поэтому оно нас не леденит животным страхом, а вызывает благоговейное чувство восхищения перед чем-то очень чистым и светлым. Не случайно мы говорим, что «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1: 5).

Господи, дай нам до конца чувство удивления, благоговения перед Твоей величиной и в контрасте с нею – чувство нашего ничтожества, темноты перед Твоим ослепительным, чистым светом! Чтобы это чувство рождало в нас такую короткую молитву: «Помилуй меня, великий, светлый, чистый Бог, Который есть любовь. Помилуй меня, того, кто есть грязь, нелюбовь, зависть, ненависть, осуждение, клевета и злословие! Вот это – я, а Ты, Господи, – свет!» И поэтому самая главная молитва христианина: «Помилуй меня, Иисусе, помилуй меня».

* * *

Господь в Евангелии понуждает нас к сверхъестественной жизни, к сверхъестественному подвигу. Говорит, что все люди, даже неверующие, знают нравственный закон, и каждый в свою меру старается его соблюдать. И Он все время нам задает планку чуть выше, дает нам задание сверх меры: «Если все люди просто соблюдают нравственный закон, вы должны соблюдать не просто нравственный, а сверхъестественный» (Лк. 6: 31–36).

Человеку свойственно любить любящих его, сторониться гонящих его, иногда даже злиться, обижаться, сердиться на них – это естественные силы души. Животное тянется к тому, кто его ласкает, и бежит от того, кто его гонит. Это инстинкт. Естественные инстинкты в нас заложены от рождения. Мы их даже не осмысливаем, а просто действуем: приласкали – мы уже невольно пошли; оскорбили – мы в сторонку…

И вдруг Господь говорит: «А Я прошу вас быть чуть-чуть выше естественной меры. Хочу, чтобы вы стали сверхъестественными, потому что Я – сверх естества, потому что Я есть любовь, а любовь не знает границ». Если у любви появляются границы, она перестает быть любовью и становится коммерческими отношениями, ну, или простой человеческой симпатией. К сожалению, я все время констатирую тот факт, что мы часто понимаем любовь в формате чувств. Но любовь – это не чувство или, по крайней мере, не столько чувство. Любовь – это Бог. Любовь – это не «что», любовь – это «Кто». И когда мы живем любовь как «что», мы ее унижаем до формата чувств.

А в духовном понимании это совершенно другой формат бытия. Поэтому на саркастический вопрос Понтия Пилата: «Что есть истина?» (Ин. 18: 38) – Спаситель ничего не отвечает, ведь истина – не «что», истина – «Кто». «Я есмь истина» (Ин. 14: 6). Это можно перефразировать: любовь не «что», любовь – «Кто». Бог есть любовь.

И христиане приняли эту высшую духовную истину как откровение. Если ее попытаться принять рассудком, он не поймет, обязательно начнет своей убогостью опошлять это понятие. Но если мы выключим рассудок и включим сердце – но не сердце чувств, эмоций, а сердце глубокое, которое молится, созерцает духовные тайны, воспринимает богословские истины, – это сердце начинает по-другому понимать, что Бог есть любовь. Любовь есть не «что», а «Кто». Это не чувство, не эмоция, не сантименты, не сентиментальность; любовь – это Бог. И Он в Своем совершенстве и есть самая настоящая любовь.

И Господь очень хочет приблизить нас к Своему совершенству. Он сошел на землю не для того, чтобы окончательно стать здесь человеком, а для того, чтобы взять человека за руку и потянуть его на небо, дабы он не только топтал эту землю, а немножко всегда возвышался над мирским, возносился к горе своим сердцем. Чтобы он жил высокими духовными, богословскими понятиями, тонкими молитвенными состояниями и ощущениями. Вот чем хочет поделиться с нами Христос. Не просто законом нравственности и правилами поведения в этой жизни: «Делайте так – и будете счастливы». Это слишком примитивно. Он хочет нам дать больше.

Другое дело, что мы не можем взять. Он нам дает, а мы не понимаем, не слышим, что Он нам говорит, не осознаем, какие драгоценности Он рассыпает перед нами. И часто бывает так, что мы, как свиньи, попираем жемчуг. Он говорит: «Я хочу дать тебе высокое». А ты: «Дай мне на сегодня хлеба, и мне достаточно – работы, уюта, здоровья, благополучия детей». – «Да, Я желаю тебе все это дать, Я же тебе даю. Но как Мне хочется заразить тебя чем-то более высоким, заронить в твое сердце жажду чего-то сверхъестественного! Ну, насыться ты уже этим естественным и начни жаждать того, о чем даже говорить сладко и возвышенно, не то что уже жить этим». И поэтому Христос все время в Евангелии задает нам планку выше и выше: «Если вы знаете земной закон чести, доблести, справедливости, Я вас прошу: идите выше, любите врагов ваших».

Конечно, я сейчас говорю эти вещи очень ответственно, со страхом, понимая, что я не соответствую. Но как священник я должен это сказать. Если не стану говорить, у нас даже понятия не будет, что мы не на том духовном уровне. Когда-то очень мною любимый преподобный Софроний (Сахаров), ученик великого Силуана Афонского, еще будучи молодым иеромонахом на Святой Горе, завел разговор о высоком с одним старцем. И он его деликатно так сдержал: «Отец Софроний, давайте говорить о том, что нашего уровня, и не будем говорить о том, что выше, потому что это нескромно и опасно для тщеславия». И тогда этот еще молодой мудрец позволил себе ответить ему: «Знаете, отче, почему я позволяю себе говорить о высоком, не боясь тщеславия? Потому что в контрасте с этой высотой я буду всегда такой грязью, таким ничтожеством… А еще, понимая высоту тех понятий, о которых я сейчас с вами говорю, я никогда не могу удовлетвориться, что я якобы чего-то достиг и можно остановиться, отдохнуть. Эта высота будет постоянно меня тревожить, что я ничтожно мало сделал и ни в коем случае нельзя остановиться и отдохнуть. Нужно делать больше и больше».

Господь задает нам эту планку, и мы должны ее, как путеводную звезду, всегда иметь перед своими духовными очами. Другое дело, если кто-то вдруг почувствовал, что он достиг – все, аминь. Значит, ему пришел духовный конец.

Нужно тянуться, тянуться, тянуться… Как псалмопевец говорит: «С преподобным преподобен будеши» (Пс. 17: 26). Зацепись за преподобного – и тянись, тянись за ним. Зацепись за Христа как за высокую идею, высокую задачу – и ползи, ползи за Ним вслед. Но ни в коем случае не подумай, что ты уже чего-то достиг. Вот это чрезвычайно плохо.

Вера – не усилие, а тайна

Вспомним евангельский отрывок о том, как Господь шел к апостолам, которые переплывали Генисаретское озеро в бурю. Человек и на земле-то не всегда себя чувствует уверенно, а тут, представляете, водная стихия, очень зыбкая, шаткая, опасная. К тому же начинается великое смятение: сильный ветер, тучи, гром, молнии, ливень… Конечно, апостолы находятся в трепете и страхе. А еще с ними нет их Божественного Учителя, Который почему-то сказал: «Вы идите на лодке на ту сторону, а Я потом вас догоню». Как Он их догонит? На чем? И когда они оказываются в самой гуще этой стихии, вдруг видят фигуру, идущую по водам. Первое их впечатление: «Это призрак!» К страху перед бурей и потоплением прибавляется еще и этот испуг, ведь каждый человек боится чего-то непознанного, неосмысленного, неопределенного. Они никогда такого не видели. Никто на земле никогда не видел, чтобы кто-то ходил по водам. Эта личность к ним приближается и вдруг произносит: «Не бойтесь, успокойтесь. Это Я, ваш Учитель» (см.: Мф. 14: 27). Как трогательно услышать это в такой момент! Не обязательно на море, не обязательно в шторм. Каждый из нас проходил какую-то скорбь, боль, когда больше нет сил и мужества, когда никто из близких не может помочь, когда все уже испробовано и нет надежды ни на что земное. Иногда эта тягота бывает настолько невыносимой, тяжелой, что кажется, сердце разорвется. Представляете, в такой точке вдруг услышать: «Деточка, не бойся, Я с тобой» – это так обнадеживает, так укрепляет!

Но все равно в каждом человеке от грехопадения присутствует сомнение. Даже в точке явления Божества, в обилии Его благодати, нас не оставляют сомнения, если мы еще не вызрели в окончательную веру, которая называется святостью. Как бы ни посещал нас Господь – чрезвычайно, удивительно, вдохновенно, – все равно в каждом из нас остается это греховное порождение сомнения: «А может, нет? Может, показалось? Может быть, все равно зло победит?» Бог сказал нам: «Просите – и дастся вам». Эти Его слова мы носим в себе. Но когда встаем на молитву, чтобы о чем-то просить, все равно, хотим мы того или нет, нас точит червь сомнения. Говорим: «Господи, я верю в Тебя», а сомнение нас не оставляет.

Почему так происходит? Бог сознательно оставляет это сомнение, чтобы мы приобрели науку духовного превозможения – превозможения неверия. Но окончательно ни один человек с этим справиться не может. Господь, оставляя сомнение, дает нам другую, главную науку, которую я бы даже поставил на первое место, прежде опыта и искусства: никто из людей не может превозмочь сомнение своей силой. Это дает только благодать Божия. И дает только тогда, когда человек в себе усомнился. Именно в себе, а не в Нем: «Господи, я на тысячу процентов знаю, что Ты есть! Но во мне все равно живет это поражение. И я наконец-то на тысячу процентов понял, что ничего не могу с этим сделать. Господи, соверши чудо! Чтобы ко мне пришла вера, мне нужно не какое-то сверхъестественное явление, а чудо, которое произойдет в моей голове и моем сердце. Вдруг я просто бездоказательно поверю – и все. И мне уже не нужно будет для этого какое-то усилие, убеждение, опора на чей-то совет и опыт, даже на собственный. Ничего этого недостаточно». Окончательная вера – это чудо. Относительная вера – да, в нашей власти.

Мы смотрим на этот мир и не можем поверить, что он создался сам собой. Если кто-нибудь придет и скажет: «Этот храм не отец Сергий строил. Он сам упал с неба», – вы улыбнетесь: «Ну, мы же не дураки! Что ты нам рассказываешь?! Здесь видно, что человек сначала голову, сердце приложил, а потом и руки. Вы что, хотите сказать, что миллион лет песчинки падали, слипались в кирпичи и потом кирпичи складывались в эту красоту? Видно же, что у всего этого есть творец». Мы смотрим на мироздание, ищем смысл жизни, и такая вера нам доступна. Но она не окончательная, не совершенная, потому что все равно параллельно, в ногу с этой верой всегда идет сомнение.

А вот чтобы иметь веру, которая была в начале пути у апостола Петра, нужно чудо. «Иди ко Мне по воде» – встал и пошел. Но на полпути вторглось сомнение – стал утопать. Эту веру может дать только Бог. Человек сам ее взять не может. Как бы дерзок, мужественен он ни был, это не во власти человека. Поэтому апостолы молились: «Господи, умножь нашу веру!» Они были непосредственно рядом с Ним, целовали Его руку, обнимали Его. И даже в такой близости они просят об умножении веры. Представляете? А мы смотрим на иконы и говорим: «Господи, где Ты?» Ученики Христа понимали, что вера – от Бога. Вера – это сверхъестественное состояние. Вера – это чудо. Все остальное – рассуждение, философия.

Нам нужна вера, чтобы не отчаиваться, не малодушествовать, не искать где-то на стороне, а быть верными даже до смерти. Господи, умножь нашу веру и убери наши сомнения! Когда есть вера, можно творить вопреки, даже если рассудок говорит: «Ты этого не сможешь. Взвесь хорошенько – это просто невозможно». А вера говорит: «Встань и иди». И бывает результат.

* * *

Обратимся к евангельскому отрывку, рассказывающему о другом событии на Генисаретском озере. Рыбаки, в числе которых был будущий апостол Петр, трудились всю ночь, ловили рыбу, но так ничего и не поймали. Господь подошел к берегу и сказал им: «Чада, возьмите Меня в лодку, отплывем немножко, и Я буду с лодки проповедовать». Когда Он вошел к ним в лодку, сказал: «Закиньте сети в озеро». Петр стал Ему противоречить: «Учитель, мы всю ночь их закидывали. Сегодня рыбы нет, мы остались без улова». Но Спаситель настаивает: «Прошу тебя, сделай по Моему слову». И, слава Богу, в Петре происходит такой неожиданный, мгновенный, детский, без рассуждений акт веры: он видит незнакомого человека, который явно не рыбак, слышит от Него вроде бы нелогичное повеление и произносит вдруг такие хорошие, золотые слова: «Господи, как велишь, так я и сделаю». Они забрасывают сеть, и в нее попадается столько рыбы, что одна лодка не осиливает, не может принять такое количество. Тогда они зовут другую лодку, чтобы весь улов взять с лихвой.

В этот момент вера Петра увеличивается до неимоверных размеров. Вдруг в нем открывается внутреннее духовное зрение, и он начинает понимать, что находится сейчас в каком-то сверхъестественном общении и Тот, Кто стоит с ним в лодке, – не просто учитель. Учителей много, но этот – Чрезвычайный Человек! Петр осознает это не головой: в голову такое не вмещается, ведь она – слишком грубый инструмент, не способный видеть сверхтонкое и сверхглубокое. Внутри его сердца происходит торжественный, величественный акт веры, которая вдруг его посетила как факт, как Аминь. Есть – и все, без рассуждений.

Эта вера дает ему понимание, перед Кем он стоит, что Он – самое великое, что есть в мире. И Петра посещает божественный страх, трепет, от которого вдруг вырываются слова: «Господи, выйди от меня, я человек грешный» (Лк. 5: 1–8). Он в контрасте с этой величиной и святостью начинает всем своим существом очень остро переживать: «Кто же я перед Богом? Червь я, не человек, ничтожество, прах». И это в нем вызывает сначала животный страх – как бы это Величие не попалило его греховности. Потому что грех не может присутствовать рядом с великой святостью – он рассыпается, не выдерживает ее огня. Святость попаляет любой грех. И в этот момент апостол переживает, что он весь – грех, как говорят, до корней волос. Даже не до корней волос, а до самых глубин своего сердца, он весь – грех, который оказался перед величайшим огнем святости. И в нем возникает естественное чувство самосохранения: сейчас эта святость попалит его, потому что, по большому счету, его грех входит в каждую клеточку его тела, и когда он будет попаляться, будет страдать каждая клетка. В нем сначала рождается этот животный страх, а потом другой, более высокий: страх благоговения и умиления перед святостью, которая находится перед ним. И тот второй страх тоже заставляет его сказать: «Господи, отойди от меня. Я не могу вынести этого. Моя греховность не вынесет такой величины благодати. Она для меня невместима».

Знаете, есть такое выражение – «расширение сердца». Когда человек молится внимательной, внутренней, сердечной молитвой, в сердце течет обильная река благодати Божией, и оно расширяется. Но если сердце не гибко, если оно еще сухо, черство, это расширение может его разорвать, и тогда произойдет внутренний духовный инфаркт. В человеке происходит духовная жизнь – сердце умягчается, становится податливым и гибким. И тогда на молитве может произойти это расширение, когда благодать Божия, как река, течет в твое сердце, и оно становится огромным, способным ее вместить. И из этого сердца вырывается уже не животный страх, что эта благодать его попалит, а страх, как бы ее не оскорбить, не испачкать, ведь в этом сердце еще очень много грехов.

Иногда у светских, не понимающих духовной жизни людей возникает недоумение: «Почему святые плакали? Казалось бы, грешники должны плакать… Почему святые плачут еще обильнее, нежели они?» Потому что в их сердцах рождается такое благоговение к святыне, что они боятся ее оскорбить, унизить. Благодать по любви Божией идет к ним в сердце и наполняет его. И святой начинает плакать, потому что понимает, что пачкает ее.

Иногда люди, встречаясь с благодатью, говорят: «Отойди от меня, Господи, ибо я человек грешный». И в ответ вдруг слышат: «Смирись навстречу Моему смирению. Моя любовь заставляет превозмогать твою греховность и вопреки входить в твое сердце, не боясь измараться об тебя. Любовь выше этого. Перебори свой страх – и животный, и страх оскорбить, испачкать Мою благодать. Я не боюсь испачкаться. И ты не бойся, прими Мою благодать, если Я ее даю. Это все в Моей воле. Не насилуй ее сам, не тяни к себе. Если уж Я решил, принимай».

Ученики спрашивают Христа: «Почему мы не исцелили? Почему у нас не получилось одно, другое, третье?» И Господь все время отвечает коротко: «По неверию вашему» (Мф. 17: 19–20). Каждый из нас может задать этот вопрос: «Господи, а где нам взять эту веру?» Нужно понять одну важную, фундаментальную истину: вера – не от разума. Она – от чуда. Если вы будете искать ее в логике, пытаться убедить себя, никогда веры не достигнете, потому что на один аргумент всегда найдется другой. Глядя на это мироздание, которое не могло само по себе случиться, вы видите следы Божии, Промысел и премудрость Его, и в то же время вам будут постоянно сопутствовать сомнения. Нельзя обрести веру, размышляя. Ее можно обрести, молясь.

Молиться и размышлять – это наши разные природы. Молиться – одно, а размышлять – другое. Когда мы учимся таинству молитвы, мы не размышляем, просто искренне молимся. Есть такое выражение: «молиться чисто». Чисто – не от греха, а от размышления.

Малыши нашей православной гимназии такие вещи выдают – хоть записывай! Как-то я вел у них урок, и мы с ними рассуждали: «Человека Господь создал. А до человека?» – «Животных». – «А до животных?» – «Растения». – «А до растений?» – «Моря». – «А до морей?» – «Небо и землю». Я спрашиваю: «Деточки, а что было в самом начале?» Один второклассник мне говорит: «Чистый лист». Устами этого ребенка сказал Бог. Малыш произнес очень точную богословскую фразу, ведь когда лист чистый, на нем можно написать, а когда уже «исчирканный», ты на нем пишешь, а все это мешает. Когда мы молимся, наш ум должен быть как чистый лист. Тогда на этом листе можно написать слово «Бог», и оно будет очень ярко звучать. А если лист исписанный, чтобы разглядеть на нем слово «Бог», нужно во всех этих «каракулях» еще разобраться, как-то сконцентрироваться.

Таинство молитвы предполагает, что в уме и сердце – чистый лист, на который мы все время пишем: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», «Пресвятая Богородица, спаси нас». И это читается очень четко и определенно. А если в уме и сердце нечисто, очень много мыслей – попробуй разбери, где Бог, а где суета, мишура. Все смешано в серую массу.

Мы все понимаем, что для спасения, для богообщения нам в первую очередь нужна вера, и пытаемся убедить себя в ней. Но никогда не убедим, потому что, как сказал святитель Григорий Богослов: «Вера – это непытливая убежденность». Что такое «непытливая убежденность»? Это не то, что ты сам себе доказал. Вера – это настолько высоко и тонко, что доказать ее нельзя, не существует ни одной теоремы. Вера приходит как дар от Бога, как сокровище, как нечаянная радость. Ты мучился, мучился, убеждая себя, и параллельно с этим тебя все время одолевали сомнения. А потом ты все оставил, отпустил и только начал говорить: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» – и вдруг к тебе пришла вера. Не от убежденности, а как чудо.

На Афоне, в монастыре Дохиар, где находится чудотворная икона «Скоропослушница», мне довелось познакомиться с одним духовным младенцем – монахом Харлампием. Господь так устроил, что он родился с совсем детским разумом, был как блаженный. Все, кто приходил в монастырь, конечно, в первую очередь шли к геронде, чтобы услышать его духовное слово. А этот чудак просто там присутствовал. И вот однажды мне рассказали историю, как приехал на Афон один европейский профессор, который понимал, что жизнь кончается и весь его научный багаж, все его ученые степени скоро останутся за стенкой гроба. Наконец-то человек начал понимать… Он почувствовал нужду в Боге, но убедить себя не мог. Потому что в этом не убеждаются, это приходит как дар. Профессор прошел весь Афон и старался через убеждение найти Господа. Одного старца посетил, другого, один монастырь, второй, третий – и никто его не убедил. Потому что он шел не тем путем. В Боге не убеждаются, Его встречают как неожиданное событие. И вот после всех монастырей он приходит в Дохиар и в святых вратах видит Харлампия. Они приветствуют друг друга, и монах спрашивает: «Что ты сюда пришел?» – «Я веру искал. Весь Афон обошел – ничего не нашел». Харлампий берет его за руку и говорит: «Пойдем». В центре монастыря есть очень глубокий колодец. Когда-то в Дохиаре не было воды, монахи очень страдали в южном сухом климате от недостатка влаги. И Архангел Михаил совершил чудо: дал им этот колодец. И вот Харлампий подводит к нему профессора: «Смотри, у нас раньше не было воды. Архангел Михаил нам дал ее». Профессор начал саркастически смеяться над верой этого духовного младенца: «Ну, ты расскажи мне еще про Архангелов, про инопланетян… Они прилетели и колодец вам тут выкопали?» И вдруг этот Харлампий вознегодовал, вцепился ему в пиджак, трясет и кричит: «Как ты смеешь не верить в Архангелов?!» Зачерпнул воды и говорит: «На, пей!» Потом тот профессор рассказывал: «Я выпил – и стал верующим».

Почему я привел в пример этот случай? Вера – не от размышления, не от убеждения. На каждый ваш аргумент сатана вам даст другой, и вы будете мучиться, пока не поймете, что нужно бросить все эти «за» и «против» и просто начать молиться. И в таинстве молитвы вдруг к вам придет: все очень просто, как Господь говорит в Евангелии: «Да, да; нет, нет» (Мф. 5: 37). Вот – черное, вот – белое, вот – Бог, вот – сатана, Его противник. Повернусь к нему спиной.

Каждый из нас желает укрепить свою веру. Я хочу дать вам подсказку: не ищите веры в логике, потому что Бог иррационален. Не ищите Его рационально. Бог не вмещается в рамки рацио. Ваша голова лопнет, не сможет Его вместить. Ваше сердце разорвется, потому что Бог больше, шире. Расслабьтесь. Остановитесь. В размышлениях вы себя в вере не убедите. Никто вас не убедит, ведь ее нельзя передать другому, рассказав о чем-то великом. Веру можно передать духом. И когда к нашим великим старцам приходили люди, они не убеждали их словом, лишь говорили: «Давай помолимся». Помолились – и вдруг что-то произошло.