Соль и Свет

А Лена почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Грудь сжало. Слезы потекли сами, горячие, по морщинам, по пыли.

Она не плакала очень давно.

–

Отключить! Отключить этого идиота! – заорал конферансье,

когда

его

единственный

глаз

налился

кровью:

–

Барон!

Уберите

эту

помеху!

Это

срывает

нам

торг!

Публика роптала. Музыка Баха для них была просто навязчивым, странным шумом, который глушил голоса и мешал сделке. Все дергались, ища глазами провод.

Лена не двигалась. Она закрыла глаза. Чувствовалось, как музыка смывает с нее ржавчину, пот, усталость и яд.

Смывает цинизм и боль в стершемся суставе. Она на мгновение снова оказалась в том мире, где лак, тишина и золотистой свет «Данаи». Музыка была как вода, как чистый, не отравленный воздух.

Виолончель доиграла короткую, совершенную часть, и оборвалась. На ее место вернулся свист статики, как будто кто-то хлопнул дверью. А потом и тот затих.

–

Пятнадцать

черных!

–

кто-то

вернул

зал

к

реальности. Глухой, едва отдышавшись, вернул контроль.

–

Пятнадцать

Черных!

Раз!

Пятнадцать

Черных!

Два! Лена кивнула. Хватит.

–

Продано!

–

крикнул

Глазастик.

–

Агент

Куратора

за пятнадцать черных, получает этот лот! Поздравляю!

Пятнадцать Черных были немыслимыми деньгами. Лена не смотрела на купившего. Она взяла чистую,

стерильную тряпку и аккуратно свернула картину обратно в тубус. Ее работа была закончена, но надежда, что однажды мишки вернуться на музейные стены, оставалась.

Глухой же лихорадочно пересчитывал черные купюры, стараясь не замарать их своими потными пальцами.

–

Солль,

дорогая!

–

он

буквально

сиял:

–

Ты

сделала

мне кассу! Барон доволен, я доволен! Все счастливы! Держи свою долю!

Он выделил Лена черную стопку. Деньги были старыми, но их, очевидно, берегли, и Печать Торгового Альянса на них была практически нетронута. Это были чистые деньги, высшая валюта Котельной и всего этого мира. Она взяла пачку и пошла на улицу.

Барон уже ждал у выхода, потный и довольный.

–

Пятнадцать

процентов,

Барон,

–

Лена

протянула

ему банкноты: – По твоей справедливости.

–

Черт

бы

тебя

побрал,

старая

карга,

–

проворчал

Барон

и сгреб свои купюры с жадностью: – Можешь спуститься в котельный бар. Пить там и есть на халяву. Но только

сегодня.

Лена задумалась над его предложением и кивнула. Протянула, стоявшему на входе, клерку одну из своих черных купюр.

–

Конвертация,

–

сухо

сказала

она:

–

Мне

нужны

красные

и синие. По сегодняшнему курсу.

Тот совершенно без эмоций выполнил ее просьбу. Только лишь сверился с курсовой доской, висящей рядом.

Лена разменяла одну черную на более ликвидную, жизненно важную валюту. Получила взамен большую стопку красны и синих купюр, со штампами всех местных сообществ. Это были совершенно разные, старые, выцветшие банкноты, единственно важной частью которых, был цвет бумаги. И те самые штампы.

Тим смотрел во все глаза.

–

Ба…

это

сколько

крыс

можно

сейчас

купить?

–

Заткнись,

–

ласково

сказала

Лена

и,

впервые

за

день,

улыбнулась.

Они пошли в бар. Тот находился в бывшем машинном зале. Печка-буржуйка, длинная стойка из стальных листов, лампы на батарейках. Здесь было меньше света и больше тепла.

Лена и Тим заняли самый дальний столик, у стены. Ей принесли чистый спирт. В этом мире, чтобы снять напряжение, нужен был не кофе, а дезинфекция изнутри.

Вторая пошла медленнее.

Она смотрела в мутную жидкость и в который раз задумалась.

Зачем ей все это нужно? Чтобы Тим съел еще больше жареных крыс? Чтобы самой не сдохнуть от астмы в пустоши? Или чтобы хоть кто-то помнил, как пахнет настоящее утро?

Тим ковырял ложкой серую кашу из миски.

–

Ба…

а

тот,

кто

играл

ту

музыку…

он

живой? Лена задумалась.

–

Живой,

–

наконец

сказала

она:

–

И

это

был

Бах.

Гул Котельной стал тише, а успех аукциона фальшивее. Тим хлебнул немного из своей лампочки с пойлом.

–

Нормально ты его, ба! Имприматура! – он засмеялся, забивая

рот

мясом,

чтобы

перебить

вкус:

–

Он

даже

слова такого не знает! Мы теперь богачи, да? Купим мне новую

броню?

–

Мы

купили

себе

время,

Тим,

–

сказала

Лена,

наливая

себе очередную порцию: – И лекарства. Ты видел тех людей внизу?

За

синие

купюры?

Мы

купили

себе

право

не

быть

ими.

–

И

всего-то,

картинку

продали,

–

Тим

не

понимал

ее грусти. Он видел только результат.

–

Картинка? Она и так принадлежала миру, Тим, – Лена вздохнула:

–

Я

просто

поменяла

немного

красоты

на

наши жизни. И на…

Она не договорила, потому что к их столу подошла тень.

Это был Агент. Тот самый, в сером комбинезоне, который наблюдал за ней во время аукциона. Он не вписывался в интерьер бара. Его комбинезон был слишком серым, слишком чистым и слишком целым для этого места.

Человек держал руки за спиной и смотрел на Лену с вежливым, почти анатомическим интересом.

–

Елена Солль, – произнес он. Голос был ровным, лишенным эмоций,

как

у

синтезатора

речи:

–

Ваша

лекция

о

кракелюре была впечатляющей. Моему нанимателю нравятся люди, которые видят суть вещей, а не только их цену.

Тим напрягся. Его рука скользнула под стол, к ножу. Агент даже не моргнул.

–

Убери железо, напарник, – спокойно сказала Лена, делая глоток

спирта:

–

Если

бы

этот

серый

черт

хотел

нас

убить, мы бы уже не дышали. Чего вы хотите?

Агент улыбнулся на эти слова и достал из нагрудного кармана маленький, плоский предмет. Это был чип памяти. Черный, матовый, с золотистыми контактами. В мире ржавчины и бумаги он выглядел как осколок упавшей звезды.

Чип лег на стол, рядом с пятном от соуса.

–

Серьезное

дело,

госпожа

Солль.

Работа,

требующая

именно вашей

квалификации.

Здесь

координаты

и

время

встречи.

Мой наниматель не любит отказов, но он умеет быть щедрым.

–

Куратор?

–

спросила

Лена,

глядя

на

чип,

но

не

касаясь

его.

Агент не ответил. Он лишь чуть наклонил голову, что могло означать и да, и нет, и «не ваше дело».

–

Завтра.

Полдень.

Будьте

пунктуальны.

Он развернулся и ушел, растворившись в табачном дыму так же бесшумно, как и появился.

Тим выдохнул, убирая руку от ножа.

–

Это

был

человек

Куратора,

ба?

–

он

потянулся

к

чипу:

– И что ему надо?

–

Не

трогай,

–

Лена

накрыла

чип

ладонью.

Он

был

холодным:

–

Ему

нужно

то,

что

мы

умеем

делать

лучше

всего. Доставать прошлое из грязи.

Она спрятала чип во внутренний карман, к новому ингалятору. Куратор искал что-то. Что-то важное для него. И если он ищет, значит, оно существует. А если существует, Графит мог его видеть или знать того, кто видел. Сталкеры видят все.

Предчувствие, тяжелое и липкое, шевельнулось в груди.

Тим смотрел на Лену круглыми глазами.

–

Ба…

мы

пойдем?

Она посмотрела на стол. Там, среди объедков, лежали купленные на рынке блистеры с антибиотиками.

–

Доедай,

Тим,

–

сказала

она,

поднимаясь:

–

Мы

уходим.

–

Куда?

В

ночлежку?

–

Тим

запихнул

в

рот

последний

кусок хлеба.

–

Я

видел

тут

неподалеку

комнату,

где

можно

спать не на полу. Мы же теперь при деньгах.

–

Нет,

–

Лена

покачала

головой:

–

Спать

будем

потом. Сейчас мы пойдем в Чумной угол.

Тим поперхнулся, смотря, как Лена перекладывает блистеры с антибиотиками в отдельный карман.

– К доходягам? Ба, ты серьезно? Там же зараза! Зачем нам туда? И мы это за свои синие покупали.

–

Это валюта, Тим. Нам не деньгами придется платить,

–

Лена

похлопала

по карману:

–

И

надо

увидится

с

Графитом. Надеюсь, он еще жив.

Она накинула капюшон, скрывая лицо.

–

Идем.

Пока

мы

еще

люди,

а

не

только

продавцы.

Выйдя из теплого, шумного бара в коридор, Лена свернула не к выходу, и не к жилым ярусам, а в темный боковой проход, откуда тянуло сыростью, хлоркой и сладковатым запахом распада.

Где-то впереди, в Чумном углу, умирал человек, который видел то, о чем она только помнила. И он говорил, что у него есть карта.

– Ба, – Тим шел следом, держась за нож, – А если этот Графит сдохнет раньше, чем мы придем?

– Тогда мы будем искать дальше, – Лена не оборачивалась: – Пока кто-то помнит, что было до Отключения, надежда жива.