Соль и Свет

Б.А.Д. Ванн

Соль и Свет

Глава 1

ПРОЛОГ

В реставрационной мастерской Эрмитажа пахло терпентинным маслом, кофе и даммарным лаком. Резкий, смолистый, въедливый запах, но именно так для Лены пахла вечность.

Она задержала дыхание. Кисть «нулевка», колонок, волосок к волоску, зависла в миллиметре от бедра Данаи. В этом месте, на стыке золотистой кожи и темной драпировки, старый лак помутнел и пошел мелкой, как паутина, сеткой кракелюра.

Перед Еленой Солль стояла задача не переписать картину, а вылечить. Впустить свет обратно в слой, который Рембрандт положил здесь почти четыреста лет назад.

В Эрмитаже стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает в музеях после закрытия, где только гул климатической установки – ровный, утробный звук, похожий на дыхание спящего зверя, напоминал о времени.

Идеальный климат. Идеальный мир, запечатанный в вакууме.

Лена коснулась холста. Мягко. Едва-едва. Полимеризованное масло приняло свежий мазок. Она выдохнула.

За толстым бронированным стеклом февраль заносил снегом Санкт-Петербург. Метель билась в стекло, но здесь, внутри, стихии не существовало. Здесь существовало только золото. Теплое, живое свечение, льющееся с полотна. Говорили, что Рембрандт добавлял в краски толченый янтарь. Лена знала, что это миф, но каждый раз, работая с лессировками, хотела в это верить.

Лампа над мольбертом мигнула.

Лена отдернула руку. Профессиональный рефлекс, чтобы не смазать работу.

Лампа мигнула еще раз. На секунду тело Данаи стало серым, мертвым, потом снова вспыхнуло теплом.

– Ну же, – прошептала Лена, глядя на люминесцентную трубку: – Не сейчас. Снова эти скачки напряжения.

И тут исчез звук.

Умер гул климатической установки. Перестали шуметь увлажнители. Щелкнуло где-то в стене реле.

И все затихло. Тишина стала абсолютной. Она давила на уши, как толща воды.

С ней вместе пришла тьма.

Не просто выключился свет в помещении. Он исчез везде. Погасла лампа над мольбертом. Умерли зеленые огоньки на пультах охраны. Даже дежурная подсветка в коридоре, которая всегда пробивалась сквозь щель под дверью, пропала.

Лена замерла в темноте, сжимая кисть так, что заболели пальцы. Запах скипидара вдруг стал удушающим.

Она сделала шаг к окну. Пол скрипнул. Звук прозвучал как выстрел.

А потом, где-то далеко, за толстыми стенами дворца, что-то ухнуло. Стекла задребезжали. С потолка посыпалась мелкая, сухая пыль.

Лена вскинула голову. Тьма стояла такая, что она не видела даже собственной вытянутой руки.

Она сделала еще пару шагов, чтобы посмотреть на набережную. Туда, где секунду назад еще текла река из автомобильных фар, где подсвечивались Ростральные колонны, где светились окна домов на Ваське.

Сейчас там не было ничего.

Город исчез. Черная, ледяная пустота поглотила абсолютно все. Ни огонька. Ни отблеска. Только снег, летящий из черноты в черноту.

Лена прижалась лбом к холодному стеклу. Оно еще держало музейное тепло, но холод с той стороны уже начинал просачиваться, выискивая щели.

Авария на подстанции? Теракт? Война?

Отключения электричества периодически случались, но чтобы вот так? Совершенно весь город?

Ладно. Она точно знала, что нужно делать.

В полной темноте, ориентируясь только на память кончиков пальцев, Лена вернулась к станку и нашла на ощупь тяжелую бархатную ткань.

Она не побежала к выходу. Она не стала искать связь.

Она накрыла «Данаю». Бережно, подтыкая края, чтобы ни одна пылинка, ни один сквозняк не коснулись еще сырого слоя лака.

Аккуратно положила кисть рядом с палитрой, повернулась, по памяти нашла выход в коридор. Но перед тем, как закрыть за собой дверь мастерской, она прошептала в темноту:

– Спи.

Где-то далеко, за толстыми стенами Эрмитажа, завыли первые сирены. Лена не догадывалась тогда, что в тот февральский день мир кончился, но знала, что картина должна выжить.

Глава 2

ГЛАВА 1

Легкие горели так, будто она вдохнула не сырой мартовский воздух, а толченое стекло. Каждый вдох со свистом, каждый выдох с хрипом, который, наверное, был слышен на весь Ржавый Пояс.

Семьдесят восемь лет. Худшее время для марафона по пересеченной местности.

– Ба, не отставай! – крикнул Тим, не оборачиваясь.

Он бежал легко, пружинисто, перемахивая через кучи ржавой арматуры и лужи, подернутые радужной мазутной пленкой. На его спине подпрыгивал, примотанный веревкой, старый пластиковый тубус. Он глухо бил парня по лопаткам.

Для Лены этот звук был страшнее выстрелов, грохотавших где-то позади.

– Не тряси, – просипела она, сплевывая вязкую, соленую слюну: – Тим, ради бога. Красочный слой.

Она споткнулась о кусок бетона, торчащий из грязи, как гнилой зуб. Колено пронзила острая боль, но Лена даже не вскрикнула. Надо было беречь дыхание.

Сзади, метрах в ста, снова бахнуло. Самопал. Пуля взвизгнула, ударив в металлическую опору ЛЭП, и осыпала лицо ржавой крошкой.

– Они отсекают нас от коллектора! – Тим резко затормозил перед нагромождением плит, схватил Лену за локоть и буквально вздернул наверх: – Давай, шевели ногами, ба! Если эти черти прострелят нам тубус, Барон не заплатит ни патрона!

– А если они прострелят меня, платить будет некому, не забывай! – огрызнулась Лена.

Она перевалилась через плиту, ободрав ладони о шершавый бетон. С неба сеялась мелкая, едкая морось. Кислотный дождь был обычным делом для Питера еще до Отключения. Он щипал кожу на шее, но Лене было плевать. Она смотрела только на спину Тима.

Тубус. Внутри, свернутый в рулон, лежал кусок холста. Сорок на шестьдесят сантиметров. Фрагмент «Утра в сосновом лесу». Два медведя, смотрящие в туман. Шишкин и Савицкий писали их в девятнадцатом веке, не зная, что через полтора столетия эти медведи будут стоить намного дороже человеческой жизни.

Старый лак. Хрупкий грунт. Если пацан упадет на спину, медведи превратятся в цветную труху.

– Тупик, – выдохнул Тим.

Лена подняла голову. Они выскочили на разрушенную эстакаду. Дорога обрывалась, словно откушенная великаном. Впереди провал метров в пять. Внизу, в темноте, шумела вода, несущая в море кислотные стоки. Оттуда тянуло серой и гнилью.

Тим подбежал к краю, глянул вниз, потом на Лену. В его глазах впервые мелькнул страх. Не за себя. За нее.

– Я перепрыгну, – быстро сказал он: – Разбегусь и…

– А я нет.

Лена прислонилась к ржавому ограждению, пытаясь унять сердце, которое колотилось уже где-то в горле.

– У меня сточенный сустав и эмфизема, Тим. Я пойду на дно, как камень.

Топот тяжелых ботинок за спиной становился громче. Мусорщики. Они не знают, что такое Шишкин. Они знают только, что эта старуха несет хабар.

Лена сунула руку в карман плаща. Пальцы нащупали холодный ребристый цилиндр фальшфейера.

– Тим, – голос Лены стал жестким: – Прыгай. Крепи трос на той стороне. Быстро.

– Я тебя не оставлю им на съедение, ба!

– Ты несешь картину, идиот! – рявкнула она: – Ты здесь контейнер, а я сопроводительная документация. Контейнер сейчас важнее. Прыгай!

Тим скрипнул зубами, отошел на пять шагов назад, разбежался и, оттолкнувшись от края, взмыл над провалом.

Он приземлился тяжело, с перекатом. Но главное, Лена увидела, как парень тут же вскочил, срывая с пояса моток альпинистской веревки.

Из-за угла бетонной плиты вывалились трое. Вблизи они выглядели еще хуже, чем в ее воспоминаниях. Лохмотья, поверх которых надеты куски пластиковой защиты от мотоциклов. Лица, замотанные грязными тряпками. У всех одинаковые, мутные и голодные глаза.

Огромный вожак, с язвами на лбу, вскинул обрез.

– Стоять, сука! – рявкнул он: – Рюкзак на землю!

Лена медленно подняла левую руку ладонью вперед. Правой она сжимала под курткой фальшфейер.

– Не двигайся, – ее голос дрожал, но слова были четкими: – Ты знаешь, что у меня в рюкзаке?

– Жратва? Патроны? – вожак сделал шаг вперед: – Мне плевать. Давай сюда.

– Здесь ветошь, пропитанная маслом и лаком, – соврала Лена, глядя ему в глаза: – И литр чистого спирта.

Она сняла крышку и чиркашом резко провела по запалу.

Резкое шипение перекрыло шум дождя. Алое, яростное пламя вырвалось из трубки, осветив серые лица бандитов мертвенным красным светом.

Лена поднесла факел не к ним, а к своей груди. К лямкам рюкзака.

– Один шаг, – тихо сказала она: – И я превращаюсь в факел. Вы не получите ничего, кроме кучи пепла и старого, горелого мяса.

Вожак замер. Дуло обреза дрогнуло. В этом мире вещи ценились выше людей, и он не мог позволить себе уничтожить добычу. Жадность боролась с инстинктом убийцы.

– Ты блефуешь, старуха, – прохрипел он, но шагать перестал.

– Я девяносто седьмого года, внучок, – усмехнулась Лена, чувствуя, как дым ест глаза: – Я пережила Отключение, Чумную Зиму и трех мужей. Думаешь, мне слабо сгореть назло такому уродцу, как ты?

С той стороны провала раздался свист. Тим закрепил трос.

Момент истины.

Она разжала пальцы. Фальшфейер упал вниз, прямо в лужу мазута, растекшуюся между ней и бандитами. Секунда, и воздух взорвался. Дорога вспыхнула стеной жирного, черного огня. Мусорщики шарахнулись назад, закрывая лица руками.

Лена развернулась и, не глядя, шагнула в пустоту.

Сердце пропустило удар. Веревка, которую она успела накинуть на карабин обвязки, натянулась со звоном струны. Рывок едва не вывихнул бедро.

Маятником пролетев над черной водой и врезавшись плечом в бетонную опору на другой стороне, Лена возвращала дыхание.

Сильные руки схватили ее за шиворот и рывком втащили на твердую поверхность.

Она лежала на спине, хватая ртом воздух, смешанный с гарью и щипающим дождем. Над ней склонился Тим. Он был бледен.

– Ты… – выдохнул он: – Ты чокнутая, ба.

– Картина? – прохрипела Лена, пытаясь сесть. Плечо горело огнем. – Медведи целы?

Тим похлопал себя по спине.

– Целы. Даже не поцарапаны.

– Хорошо, – Она сплюнула кровь. Обошлось только прикушенной щекой: – Тогда помоги мне встать. У нас аукцион через час. Не стоит опаздывать к Барону.

Глава 3

Глава 2

Входной шлюз Котельной ударил в лицо плотной, горячей волной. Воздух здесь стоял, пропитанный машинным маслом, перегаром и тушеным крысиным жиром.

В ушах сразу зазвенело от низкого гула турбин.

Для Лены Солль этот смрад был отвратителен. Тим, напротив, втянул воздух полной грудью и улыбнулся. Для него это был запах дома.

Дрон, огромного роста охранник, сидел за столом у турникета. В засаленной майке, надетой поверх бронежилета, он лениво махнул им дозиметром.

–

Стой,

бабка.

Проверка

на

заразы.

Она остановилась. Знала правило, что, если дернешься, решат, что прячешь что-то ценное. А ценное здесь отбирают.

Детина вышел из-за стола и начал привычную процедуру обыска.

– Сегодня хороший день для зеленых, Дрон, как я посмотрю? – просипела Лена, видя на его столе, рядом с покореженным автоматом, лежала стопка выцветших зеленых купюр, перетянутая резинкой. Это были старые, советские червонцы, на которых ярко, почти вызывающе, блестела большая, свежая Печать Торгового Альянса: – Хороший улов барахла с Пустоши?

–

Расспрашивать меня, не твое дело, – детина пытался делать

вид

серьезной

работы:

–

Две

зеленки

с

печатью

с обоих на проход, баб Лен.

Она вытащила две выцветшие сотенные долларовые купюры. На каждой был пропечатан обугленный круг от металлической пломбы Котельной. Дрон поднес их к фонарю, понюхал горелую кайму и кивнул.

–

Проходи.

А

пацана

шмонать

буду.

Тим, в отличие от Лены, не возмущался. Он знал порядок и молча поднял руки. Руки охранника привычно и наскоро шарили подмышками и по паху. Тубус потрогал осторожно.

Знал, что этот старый, пластиковый контейнер может стоить дороже, чем его голова.

–

Вали,

–

бросил

Дрон,

возвращаясь

за

стол

и

сплевывая

на

пол.

Они прошли внутрь. Пол вибрировал под ногами, низкий гул работающих турбин проникал в кости. Котельная не была зданием. Это были связанные между собой несколько перекрытых кварталов, собравших внутри себя самый большой рынок на севере. Это был живой, гудящий организм, чья кровь – вода и пар – циркулировала по тысячам труб.

Нижние ярусы представляли собой хаотичный, шумный базар. Света было мало, он пробивался лишь пятнами от диодных ламп и горелок, свисающих с потолка. Здесь обитали те, чья жизнь целиком измерялась шансами на ежедневную еду и гнилую одежду.

Торговали всем, что еще можно было съесть, надеть или засунуть в ствол. На перевернутых ящиках лежали куски сероватого мяса, банки тушенки с отклеенными этикетками, связки батареек АА, рваные противогазные фильтры. Зеленка менялась пачками:

– Десять зеленок за кило собачатины!

– Пять гринов за банку горбуши без дыр!

Ржавые, но все еще пригодные гаечные ключи, разложенные по размерам. Стопки старых, разбухших от сырости журналов, годных разве что на растопку. Главной ценностью были пустые пластиковые бутылки. Они ценились на вес золота, поскольку были единственным доступным герметичным контейнером.

Люди толкались, орали, плевались. Женщина с облезлым лицом предлагала себя за три зеленки и сигарету. Пьяный у стены блевал прямо на кучу уж совсем ветхих тряпок, ржавой рухляди и человеческих отходов.

Тим шел легко, как рыба в мутной воде. Лена же была здесь чужая. Каждый шаг отдавался болью в бедре и ненавистью в груди.

Над головами, на толстых, раскаленных трубах, сушились серые, застиранные лохмотья.

–

Ба,

не

стой!

–

Тим

дернул

Лену.

Он

крутил

головой,

его ноздри раздувались, втягивая этот смрад с наслаждением. Для него это был запахом дома и безопасности.

Юноша потянул ее к углу, где в клубах сизого дыма шипело мясо на вертеле.

–

Шашлычник

еще

работает!

Надо

взять!

У Лены к горлу подкатил ком, поскольку знала из чего

делают этот шашлык.

–

Сначала наверх, Тим, – сказала она, забирая у него тубус и прижимая к груди: – Мы не будем пачкаться в зеленых

купюрах,

когда

нас

ждут

черные.

Твой

голод

может

подождать.

Необходимо было выбраться из кричащего, алчного гвалта и покинуть этот уровень. Надо увидеть людей, которые ценят что-то выше еды.

Они двинулись через толпу, проталкиваясь к скрипучим, металлическим лестницам, ведущим на второй ярус.

Поднявшись немного выше, шум нижнего яруса стал глуше, будто кто-то накинул на него грязное одеяло. Но тут, за сеткой-рабицей, шла другая торговля. Торговля ресурсами и живым товаром.

В отличие от сумасшедшего, нижнего рынка, здесь стояла зловещая, деловая атмосфера. Люди были чище, их одежда целее. На столах не было мусора. Лежали только самые ценные вещи: чистые фильтры для воды, аккумуляторы, патроны и энергоячейки. Здесь в ходу были купюры синего цвета, валюта технологий и энергии. И неважен был номинал. Важен только цвет и печать.

На помосте стояла девочка лет двенадцати. Голая по пояс, кожа в синяках, на щеке свежее клеймо «Порт-17». Рядом картонка: «40 синих или 160 зеленок. Работящая. Молчит».

Тощий работорговец с настоящей скрипкой через плечо, дернул девочку за цепь, чтобы показать целые зубы своего товара. Покупатели внимательно рассматривали и пытались сбить цену.

За сеткой, в загоне, стояли еще трое. Двое мужчин и женщина. Их руки были скованы цепями.

Лена остановилась. Внутри все сжалось в один горячий комок. Она вспомнила, как сама стояла на таком же помосте в первые годы после Отключения. Только тогда за нее просили не синие банкноты старого мира, а водку и еду. Тогда ее купил какой-то мародер-копатель, умерший через пару недель от холеры. Забрав все его инструменты, Лена начала свой путь искательницы артефактов древнего мира.

Тим потянул ее за рукав.

–

Ба,

не

здесь.

—

Я

бы

его

задушила

этой

цепью,

–

прошептала

она.

–

Потом,

–

тихо

ответил

Тим:

–

Нас

в

картиной

ждут.

Он смотрел на нее, а не на загон. Для него это было обыденностью.

Лена отвернулась, но в глазах горела лютая ненависть. В ней еще осталось знание из прошлого, что есть вещи, которые нельзя продавать.

–

Да, Тим. Мы идем, – сказала она, но в голосе была сталь:

–

Не

забывай.

Это

то,

против

чего

мы

будем

всегда.

Они продолжили подъем. На самой верхний этаж, где находился аукционный зал.

Здесь было тихо, душно и пахло старым бархатом. Барон лично ждал их у входа. Огромный, потный, одетый в костюм из брезента, он выглядел как ожившая свалка.

–

Солль!

Ты

опоздала

на

двенадцать

минут!

–

Здоровяк

не кричал. Он рычал, его голос был полон оскорбленного достоинства:

–

Ты

думаешь,

моя

площадка

станет

помойкой для

твоих

зеленых

отходов?

Я

держу

здесь

людей,

которые платят черным налом, а ты заставляешь их ждать!

Барон указал массивным пальцем на дверь.

–

Там

сидят

люди,

у

которых

черного

больше,

чем

тебе

лет, старая. Они не мусорщики, Солль. А ты тратишь их время, таскаясь по нижним ярусам!

Лена смотрела на него спокойно, прижимая тубус к груди.

–

Я принесла Шишкина, Барон, – ответила она: – И ты прекрасно

знаешь,

что

эти

твои

«не

мусорщики»

будут

ждать хоть до завтрашнего утра, если скажу, что необходимо время для осмотра на предмет подлинности. Моя работа стоит их времени. И твои пятнадцать процентов комиссии зависят от моего настроения.

Барон поперхнулся. В его глазах мелькнула жадность. Лена знала, что победила.

–

Ладно, старая карга, – проворчал он: – Иди. Иди, но не тяни.

Говори

быстро,

говори

дорого.

Глухой

уже

тебя

ждет.

Лена кивнула Тиму.

–

Останься

здесь,

–

она

отдала

ему

рюкзак:

–

Ты

стоишь

и

смотришь. Никого не трогаешь. Дальше не твоя лига. Пришло ее время.

Лена вошла в зал, где витал теплый, сухой запах ладана, старого лака и дорогого табака. Как и Тим, Барон остался снаружи, заговорившись с клерком, занимавшимся разменом денег.

Зал торгов освещался тусклым светом от трех ламп на батарейках, подсвечивая сцену с бархатной стойкой. Вдоль стен стояли старые стулья, обитые кожей, и несколько настоящих кресел из бывшего Эрмитажа. А также столики с лупами, пинцетами и тонкими перчатками. И деньги. Красные и черные купюры лежали аккуратными стопками, будто боялись испачкаться

На сцене стоял Глухой. Лысый, одноглазый, в слишком чистом, блестящем пиджаке из синтетической ткани. Его единственный, постоянно расширенный глаз нервно дергался. Он был громким, слащавым и фальшивым.

–

А теперь, дамы и господа! – закричал он: – Мы отвлекаемся от этой очаровательной, но слишком долгой паузы,

и

встречаем

нашу

звезду!

Леночка

Солль,

которая сегодня принесла нам…

Одноглазый вытянулся из-за своей трибунки в ее сторону. Его единственный глаз прищурился.

Зал отреагировал сдержанными, вежливыми смешками. Это были самые сливки севера, собравшиеся в Котельной на торги. И они ценили юмор, который подчеркивал их место в иерархии.

Лена оглядела публику. Местная аристократия, чье богатство измерялось запасом красных и черных купюр в их кошельках. Все та же публика. Те же лица. Местные князьки, построившие свои маленькие королевства на труде других людей.

Но одна фигура привлекала внимание. В углу зала сидел высокий человек в сером, безликом комбинезоне. В его руках не было пачки разноцветных купюр. Не было ни лупы, ни выпивки. Он просто смотрел на Лену. Пристально. Без выражения.

На мгновение ее взгляд задержался на этом персонаже

Но Глухой, который не умел говорить тихо, закричал ей,

подмигивая живым глазом.

– Ну что, Солль? Готова показать нам свою добычу?

Он был доволен сегодняшними торгами и, вытерая потный лоб,приглашал ее подняться.

Лена подошла к мольберту. Она была готова и не собиралась продавать холст за пару красных дюжин.

Встав на подиуме, начала снимать с тубуса крышку. Движения ее были медленными, церемониальными, словно это был не грязный аукцион, а та самая, своя реставрационная мастерская.

Лена извлекла холст и очень аккуратно развернула его на всеобщее рассмотрение.

–

Не стоит начинать с пяти красных, – сказала она тихо, но

зал

услышал.

–

Это

не

лот.

Это

Шишкин.

Утро

в

сосновом лесу. 1889 год. То, что от него осталось. Когда-то я его

реставрировала.

Лена поставила на мольберт кусок картины, где остались только два медведя из пяти. Но даже в вырезанном куске, свет пробивался сквозь сосны так чисто, что в зале кто-то ахнул.

А потом тишина стала абсолютной.

Глухой, удивленный, что не его слова так шокировали собравшихся, стоял рядом и раздраженно потирал пустую глазницу.

Лена взяла лупу, указывая пальцем на холст.

–

Вот, господа. Увеличение в двадцать пять крат. Вы видите эту сетку? Мелкие, как паутина, трещины? Это не дефект. Это кракелюр. Естественный процесс старения масляного

слоя.

Он

подтверждает,

что

этому

полотну

почти двести лет. Оно пережило и Отключение, и Чумную Зиму.

Ладони в перчатках начали немного потеть. Это был ее театр, ее сцена, и ее единственный способ выжить.

–

А теперь, – она перевела лупу на другой участок: – Взгляните на цвет. Под верхним, коричневым слоем, вы видите

тончайший,

почти

прозрачный

желтоватый

тон?

Это имприматура. Первый тонирующий слой, который художник клал

на

грунт.

Для

света.

Она

сохранилась.

Это

значит,

что картина лежала в сухом, правильном месте.

Лена подняла голову и обвела взглядом застывший зал. Она видела, как кто-то достает лупу, а другие откладвают красные купюры и берут в руки черные.

–

Вы покупаете не кусок размалеванной тряпки. Вы покупаете противоядие против этого мира. Вы покупаете историю,

которая

шепчет,

что

искусство

пережило

смерть.

Она обвела взглядом зал, понимая, как сильно согрела его для торгов.

–

Поэтому

начальная

цена

тридцать

красных

или

эквивалент в черных, – Лена повернулась к Глухому: – Продолжай.

Сейчас пойдет только черный нал.

Глухой, ошарашенный таким стартом, лихорадочно начал кричать:

–

Тридцать

красных!

Кто

даст

тридцать

красных!

Или

семь Черных! Кому, как нравится.

Торги начались.

Семь Черных уже были ценой не за старую тряпку, а за небольшое судно

Глухой сиял, потный от восторга. Голос дрожал от сладкой жадности.

Цена стремительно росла. Зрители уже не смеялись. Они сосредоточенно следили за тем, кто и как поднимает руки. Здесь не было случайных людей. Каждый, кто торговался черным налом, был фигурой. Они хотели платить за статус и за то самое противоядие, о котором говорила Лена.

–

Двенадцать

черных!

–

крикнул

кто-то

из

конца

зала. Взмах рукой на первом ряду.

–

Двенадцать

и

Красную

сверху!

Следующий взмах руки был уже из середины зала. Но тут натянутую атмосферу разорвал скрежет.

Из всех динамиков Котельной, из тех самых, по которым обычно орали про пожар или крыс, вдруг вырвался треск.

А потом, чистый, невозможный звук виолончели.

Сначала низкий, вибрирующий тембр. Одна нота. Долгая, глубокая, как вздох. Затем вторая, третья. И вот уже чистый, текучий, невозможный в этом мире звук виолончели полился из динамика.

Это была Сюита №1 соль мажор Баха. Лена знала ее с детства. Правда теперь она звучала не в зале филармонии, а здесь, в утробе Котельной, среди паров, масла и алчности.

Глухой был в бешенстве. Просто рвал и метал, требуя отключить динамики.