Проклятие ректора и авария с блондинкой

Я не видела ничего подобного.

Коридоры Академии Высших Искусств Вэйнмар напоминали архитектурный кошмар человека, который нанюхался опиума и решил построить собор. Стрельчатые своды уходили так высоко, что терялись в темноте, и только редкие магические светильники – шары, парящие под потолком и излучающие холодный голубоватый свет – позволяли понять, что потолок вообще существует. Стены были сложены из черного камня, но не гладкого, а будто оплавленного, с потеками, напоминающими застывшую лаву. Или слезы. Каменные слезы.

Мы шли, и наши шаги отдавались эхом, многократно усиленным, так что казалось, будто за нами идет толпа. Я оборачивалась несколько раз – никого.

Портреты на стенах смотрели на меня.

В прямом смысле.

Это были не просто картины. Это были живые изображения. Люди в старинных одеждах – мужчины с бородами, женщины в высоких головных уборах – поворачивали головы, провожая меня взглядами. Одна дама, полная, с тройным подбородком, ткнула в меня пальцем и что-то прошептала своей соседке. Та хихикнула и прикрыла рот веером. Я показала им средний палец. Дама ахнула и схватилась за сердце.

– Не советую, – буркнул лысый конвоир. – Они ябедничают ректору.

– Пусть ябедничает, – огрызнулась я. – Я ему тоже кое-что показать могу.

Сальный хихикнул. Лысый толкнул его локтем.

Мы свернули в другой коридор. Здесь стало еще мрачнее. Светильников почти не было, только редкие факелы, которые горели каким-то зеленоватым пламенем. От этого коридор казался подводным. По стенам стекала влага, на полу хлюпала вода. Я брезгливо перешагивала через лужи, но мои многострадальные «Маноло» уже были убиты окончательно и бесповоротно.

И тут я увидела драконов.

Они стояли по обе стороны коридора, словно стражи. Каменные, в натуральную величину, с раскрытыми пастями и глазами из красных камней. Я замерла, когда мы проходили мимо. И вдруг ближайший ко мне дракон… повернул голову.

Медленно, с противным скрежетом камня о камень, он скосил на меня свой красный глаз и… подмигнул.

Я подпрыгнула на месте.

– Охренеть! – выдохнула я.

– Не бойся, – успокоил лысый. – Они только смотрят. Пока не наступишь на хвост.

– А если наступлю?

– Съедят.

– Шутишь?

– Ни разу.

Я прижалась к противоположной стене и на цыпочках обошла дракона, стараясь держаться от его хвоста как можно дальше. Дракон проводил меня взглядом и удовлетворенно хмыкнул, выпустив из ноздрей струйку дыма. Самой настоящей.

– Боже, – прошептала я. – Куда я попала?

– Восточное крыло, – ответил сальный, будто это всё объясняло.

Наконец мы остановились перед массивной дубовой дверью, окованной железом. На двери висела табличка с номером «13» и черепом. Милым таким черепом с бантиком.

– Тринадцатый номер, – прокомментировал лысый. – Бывшая комната декана боевой магии. Он сошел с ума и умер.

– Отлично, – кивнула я. – Фэн-шуй просто замечательный.

Он толкнул дверь, и я вошла внутрь.

И замерла.

Комната была… насмешкой судьбы. Самой жестокой, самую изощренной насмешкой, которую только могла придумать вселенная.

Огромная кровать с балдахином. Настоящим, тяжелым, бархатным, темно-бордовым, с золотыми кистями. Резные тумбочки, платяной шкаф высотой до потолка, украшенный инкрустацией, письменный стол на гнутых ножках, кресла с высокой спинкой, обитые бархатом в цвет балдахина. На полу – толстый ковер с восточным орнаментом, правда, немного вытертый. На стенах – гобелены с изображением охоты. На потолке – лепнина и огромная люстра с настоящими свечами.

Это был номер люкс. В стиле Людовика Четырнадцатого, только с поправкой на магический мир.

Я сделала шаг вперед и провалилась каблуком в гнилую доску пола. Хруст, треск, и моя нога ушла по щиколотку в какую-то труху. Я выдернула ее вместе с каблуком, который теперь жалобно болтался, держась на честном слове.

– Твою мать, – выдохнула я.

Лысый и сальный переглянулись.

– Мы пойдем, – сказал лысый. – Завтра придет магистр Морвуд. Учить тебя магии.

– Постойте! – крикнула я. – А поесть? А вода? А нормальная одежда?

– В шкафу найдешь, – бросил сальный уже из коридора. – Вода в ванной. Еда… ну, повезет – принесут.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Я осталась одна.

Минуту я стояла посреди комнаты, слушая тишину. Потом скинула остатки туфель и босиком пошла исследовать территорию.

Шкаф. Огромный, дубовый, с резными дверцами. Я открыла его и чуть не задохнулась от запаха нафталина и еще чего-то кислого. Внутри висели платья. Много платьев. Старинных, длинных, с корсетами и кринолинами. Темные цвета – бордовый, зеленый, синий, черный. Пахло плесенью.

– Боже, – простонала я. – Это же костюмерная театра имени Станиславского, филиал в аду.

На нижней полке нашлись чулки (шерстяные, колючие на вид), какие-то сорочки (льняные, грубые) и ночные рубашки. Одну, шелковую, бледно-голубую, я все же решила взять – хоть что-то напоминающее нормальную жизнь. Правда, на ней была кружевная вставка на груди и длинные рукава, но шелк есть шелк.

Ванная комната находилась за отдельной дверью. Маленькое помещение с каменной ванной, похожей на саркофаг, умывальником и… унитазом. Самый настоящий унитаз, правда, деревянный, с крышкой и цепочкой, свисающей с бачка под потолком. Я чуть не прослезилась от умиления. Прогресс! Цивилизация! Пусть даже деревянная.

Я подошла к умывальнику. Два крана. На одном – руна, похожая на каплю. На втором – руна, похожая на огонь. Я осторожно повернула первый. Ничего. Повернула сильнее. Из крана потекла вода. Обычная, прозрачная, холодная. Я подставила ладони, умылась, смыла с лица остатки грязи и размазанную тушь.

Потом повернула второй кран. Раздалось шипение, и оттуда выплеснулась струя… слизи. Светящейся, зеленоватой, пульсирующей. Она упала в раковину, зашипела и начала пузыриться.

Я с визгом отскочила и закрутила кран обратно.

– Ну конечно, – прошептала я. – Горячая слизь. Чтоб вы все провалились.

В комнате горел камин. Я подошла к нему, чтобы согреться, и замерла. В камине лежали не дрова. Там тлели книги. Настоящие книги, с кожаными переплетами и пожелтевшими страницами. Они горели фиолетовым пламенем, почти без дыма, и от них исходило приятное тепло.

– Книги жгут, – констатировала я. – Экология тут, видимо, на первом месте.

Я плюхнулась в кресло у камина. Оно скрипнуло, но выдержало. Поджала под себя ноги. В комнате было холодно, сыро, и откуда-то дуло. Я огляделась – в углу, под потолком, зияла дыра, из которой торчали корни какого-то растения и капала вода.

– Восточное крыло, – передразнила я сального. – Райское местечко.

Закрыла глаза.

И провалилась в воспоминания.

Джеффри любил роскошь. Это была его религия, его смысл жизни, его наркотик. Наш пентхаус в Нью-Йорке занимал три этажа, с террасой, с бассейном и с видом на Центральный парк. Мебель – только итальянская, ручной работы. Сантехника – золотая. Ванна – мраморная, с гидромассажем и подогревом пола. Я могла лежать в этой ванне часами, пить шампанское и смотреть телевизор, встроенный в стену напротив.

А до этого была другая ванна. Если это можно было назвать ванной.

Трейлерный парк «Сансет-Трейлс». Наш трейлер – ржавое корыто на колесах, в котором зимой было холодно, а летом невыносимо душно. Ванная комната размером с чулан. Тесная душевая кабина с подтекающим шлангом, ржавые трубы, вечно засоренный унитаз. Горячая вода бывала только если повезет, и то на десять минут. Я мылась быстро, слушая, как мать орет на очередного хахаля в соседней комнате.

Я вспомнила запах того трейлера. Дешевый табак, прогорклое масло, пот и отчаяние. Вспомнила, как воровала еду в супермаркете, потому что мать пропивала все деньги. Как пряталась от соседских мальчишек, которые норовили зажать в углу и пощупать. Как мечтала вырваться.

А потом появился Джеффри. И я вырвалась.

Шампанское, яхты, рестораны, частные самолеты. Я думала, это свобода. Я думала, я победила.

Я сидела в кресле у камина, в котором горели книги, смотрела на облупившуюся лепнину на потолке и понимала одну простую вещь.

Я снова в трейлерном парке. Только декорации другие.

Здесь тоже холодно. Здесь тоже пахнет бедностью – затхлостью, сыростью, плесенью. Здесь тоже нужно выживать. И здесь тоже есть свои хищники.

Только вместо пьяных соседей – маги в балахонах. А вместо матери-наркоманки – ректор с пустыми глазами, который поселил меня рядом с собой.

Я встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене. Огромное, в тяжелой позолоченной раме, но покрытое паутиной и пылью. Я стерла паутину рукой и посмотрела на свое отражение.

На меня смотрела девушка, которую я едва узнавала. Волосы – колтун колтуном, с вплетенными ветками и засохшей грязью. Лицо бледное, под глазами круги. На щеке – ссадина, которой утром еще не было. Губы потрескались. Платье, когда-то коктейльное, от «Эли Сааб», стоившее тысяч пять, висело лохмотьями.

– Значит так, Вив, – сказала я своему отражению. Голос звучал хрипло, но твердо. – Ты выжила в трейлерном парке. Ты выжила рядом с Джеффри. Ты выжила в аварии, которая убила человека. Ты выживешь и в этом магическом зоопарке.

Отражение смотрело на меня с вызовом. Я показала ему язык.

– Иди в душ, – приказала я себе. – Найди, как включить эту чертову воду без слизи. И постарайся не сойти с ума до завтрака.

Я скинула остатки платья, натянула найденную в шкафу ночную рубашку – шелк приятно скользнул по коже – и снова отправилась в ванную. Методом проб и ошибок (и одного короткого замыкания, от которого в раковине засветились руны) я выяснила, что горячую воду дает не второй кран, а специальный рычаг на стене, если его повернуть вправо, а не влево. Слизь оказалась не горячей водой, а чистящим средством. Очень концентрированным. Я чуть не растворила себе руки.

Ванна наполнилась. Горячая, почти обжигающая, пар поднимался к потолку. Я забралась внутрь, и это было блаженство. Чистое, абсолютное блаженство. Я отмокала, оттирала грязь, отмывала волосы мылом, которое нашлось на полочке – кусок темного, пахнущего травами и дегтем. Пахло ужасно, но мылилось хорошо.

Я лежала в ванне, смотрела на каменный потолок и слушала тишину. В Академии было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни звуков музыки. Только завывание ветра где-то далеко и редкий скрип половиц.

Намылив голову в третий раз, я попыталась расчесать волосы пальцами. Колтуны не поддавались. Я психанула, нырнула с головой, отмокла еще и решила, что утром что-нибудь придумаю.

Вылезла, закуталась в огромное махровое полотенце (тоже нашлось в шкафу, пахло сыростью, но чистое) и побрела в комнату.

В камине всё еще тлели книги. Фиолетовое пламя отбрасывало странные тени на стены. Я забралась под балдахин, укрылась тяжелым одеялом, пахнущим пылью, и закрыла глаза.

– Завтра будет новый день, – прошептала я. – Завтра я придумаю, как отсюда выбраться.

Я заснула почти мгновенно. Сказались адреналин, ванна и полное истощение.

Я проснулась от холода.

И от звука.

Сначала я не поняла, что это. Просто вибрация, которая проходила сквозь стены, сквозь кровать, сквозь мое тело. Как будто где-то близко работал огромный мотор. Или дизель-генератор. Или…

Я открыла глаза. В комнате было темно. Камин почти погас, только редкие угольки тлели, отбрасывая багровые блики. Балдахин надо мной колыхался, хотя окна были закрыты.

Стены вибрировали. Сильнее. Сильнее.

А потом раздался ЗВУК.

Низкий, вибрирующий рык. Он шел откуда-то из-за стены, справа от моей кровати. Он нарастал, становясь громче, и в нем было что-то животное, первобытное, чудовищное.

Я села на кровати, прижимая одеяло к груди.

Рык повторился. А потом перешел в вой. Длинный, тоскливый, полный боли.

И тут меня НАКРЫЛО.

Мой дар, который дремал во мне, проснулся с такой силой, что я физически согнулась пополам, выронив одеяло. Это было как удар под дых. Как погружение в ледяную воду. Как разряд тока, только не в тело, а в душу.

Эмоции хлынули в меня потоком. И это были не просто эмоции – это была агония.

Боль. Чудовищная, всепоглощающая боль, от которой хотелось выть и рвать на себе кожу. Я чувствовала, как она разрывает его изнутри, как каждая клетка его тела горит в огне. Ярость – слепая, дикая, направленная на весь мир и на себя самого. И ужас. Животный, леденящий ужас перед тем, во что ты превращаешься, перед тем, что теряешь себя, свой разум, свою человечность.

Я упала с кровати. Ударилась коленом об пол, но даже не почувствовала боли. Меня трясло. Я свернулась в клубок, прижимая колени к груди, и меня выворачивало наизнанку от чужих чувств.

Лоркан. Это был Лоркан.

За стеной, в своих покоях, он превращался в чудовище.

И я чувствовала КАЖДЫЙ момент этой трансформации.

Я закрыла глаза и… увидела. Не глазами – даром. Я почувствовала, как его кости ломаются, плавятся и растут заново, принимая другую форму. Как кожа натягивается, трескается и зарастает чешуей? Шерстью? Я не знала. Я чувствовала только боль. Как разум, его острый, холодный разум, гаснет, тонет в этой агонии, сдается чудовищу внутри.

Он был один. Совершенно один в этой боли. Запертый в собственных покоях, прикованный к постели? Или мечущийся по комнате, круша всё вокруг? Я не знала.

Но я знала одно.

Если это продолжится, если этот поток боли не прекратится, я сгорю. Я не выдержу. Моя эмпатия, мой дар, который спас меня на ритуале, сейчас убивал меня. Я впитывала его агонию, как губка, и не могла остановиться.

Я попыталась отключиться. Заблокировать. Спрятаться. Но это было бесполезно. Его крик пробивал любые стены. Мы были слишком близко. Слишком.

Рык за стеной стал громче. В нем появились нотки, похожие на человеческий плач. Он плакал. Это чудовище плакало от боли и отчаяния.

И вдруг я поняла.

Я либо сгорю в его агонии здесь, на полу этой дурацкой комнаты, в одной сорочке, и никто даже не узнает, как меня звали.

Либо я сделаю то, что велит мне инстинкт.

Либо я пойду туда.

Я открыла глаза. В комнате было темно, но я видела дверь. Ту самую, в стене справа от кровати. Я заметила ее еще вечером – массивная, темного дерева, без ручки, только с замочной скважиной. Дверь, ведущая в покои ректора.

Я встала.

Ноги дрожали. Меня трясло крупной дрожью, но не от холода – от перенапряжения. Я была босая, в одной шелковой сорочке, с мокрыми после ванны волосами, которые теперь разметались по плечам.

Я подошла к двери.

Рык за ней стал таким громким, что, казалось, вибрируют мои кости. Я слышала удары – он метался, он бился о стены, он крушил мебель. Я слышала его хриплое дыхание, его стоны.

Я протянула руку к двери.

– Лоркан, – прошептала я. – Что ты там делаешь?

Он не мог слышать. Но в ответ на мой голос рык стал тише на секунду, сменившись жалобным, почти собачьим скулежом.

Я коснулась двери. Дерево под пальцами было горячим, будто нагретым изнутри. Замок – массивный, железный, с выгравированными рунами – пульсировал тусклым красным светом. Магия. Защита.

Я положила ладонь на замок. И почувствовала его эмоции. Не Лоркана – самого замка. Да, замок был живым. Он был пропитан страхом, приказом, силой. Он должен был держать. Не впускать. Запирать чудовище внутри.

Я сжала пальцы.

И мой дар вырвался наружу.

Я не думала, не контролировала. Я просто хотела, чтобы эта дверь открылась. Чтобы эта боль прекратилась. Чтобы он перестал кричать.

Замок взорвался.

Буквально. Железо пошло ржавчиной прямо у меня на глазах – коричневые пятна расползлись по поверхности, руны потускнели и погасли, а потом металл просто… рассыпался в труху. Горсть ржавой пыли упала к моим ногам.

Дверь медленно, со скрипом, отворилась.

За ней было темно. Только багровый свет пробивался откуда-то из глубины комнаты, и в этом свете металась огромная тень.

Я сделала шаг вперед.

Второй.

И вошла.

Глава 3. Чудовище внутри

Я перешагнула порог, и дверь за мной захлопнулась.

Сама. Без сквозняка, без ветра. Просто тяжелая створка с глухим стуком встала на место, отрезая меня от моего безопасного убежища. От комнаты с гниющей мебелью и книгами в камине. От всего, что еще минуту назад казалось мне кошмаром.

Кошмар был здесь. Внутри.

Покои ректора оказались полной противоположностью моему обветшалому великолепию. Здесь царил идеальный порядок. Холодный, стерильный, почти музейный.

Комната была огромной – раза в три больше моей. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте, но там, наверху, я различала слабое мерцание – звезды? Магические светильники? Не знаю. Стены облицованы темно-серым камнем, гладким, отполированным до зеркального блеска. Ни гобеленов, ни картин, ни портретов предков. Только камень и холод.

Мебель – минимум. Огромная кровать под балдахином из черного шелка, застеленная идеально, ни единой складки. Письменный стол из темного дерева, пустой, если не считать стопки бумаг и перьевой ручки. Высокий шкаф с закрытыми дверцами. Два кресла у камина – камин был пуст, ни огня, ни даже пепла. На полу – черный мрамор, без ковров, без половиков. Мои босые ноги мгновенно заледенели на этом полу.

Но главным был не холод.

Главным был запах.

Здесь пахло озоном, как после грозы. И кровью. Свежей, горячей кровью. И еще чем-то диким, звериным – мускусом, шерстью, лесом. Запах хищника.

Я сделала шаг. Второй. Мои глаза привыкали к полумраку. Единственным источником света здесь было багровое свечение, которое исходило… из него.

Лоркан Вэйн лежал на полу в центре комнаты.

Нет, не лежал. Корчился. Извивался. Боролся сам с собой.

То, что я увидела, навсегда врезалось в мою память, выжглось на сетчатке, как клеймо. Картина, достойная кисти Босха. Или Гойи. Или любого другого художника, который рисовал кошмары.

Его тело выгибалось дугой, опираясь только на затылок и пятки. Позвоночник, казалось, вот-вот прорвет кожу изнутри. Я слышала хруст – мерзкий, влажный хруст ломающихся костей. Они перестраивались, меняли форму, росли.

Кожа… боже, его кожа. Обычно бледная, аристократическая, сейчас она приобрела серый, землистый оттенок. Но хуже было другое – она двигалась. Под ней что-то ползало, перекатывалось, пыталось вырваться наружу.

И вырывалось.

Из спины, прямо между лопаток, проступили бугры. Они росли на глазах, натягивая кожу до прозрачности. Я видела, как под тонкой пленкой пульсирует что-то темное. А потом кожа лопнула.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Оттуда, из разрывов, хлестала кровь – черная в багровом свете. И из этой крови, из этого месива, лезли шипы. Костяные, острые, они пробивали плоть и вырастали наружу, ряд за рядом, вдоль всего позвоночника. Они были неровными, кривыми, как зубы древнего чудовища. И они росли быстро – я моргнула, а они уже стали длиной с мой палец.

Лоркан закричал.

Это был не человеческий крик. Низкий, вибрирующий, он перешел в рык, от которого заложило уши. Стены дрожали. Мраморный пол под ним пошел трещинами.

Я смотрела на его лицо. И это было самое страшное.

Лицо плавилось. Как воск над свечой. Черты расплывались, менялись, искажались. Секунду я видела его – острая скула, четкая линия челюсти, тонкие губы. А в следующую секунду это была морда. Волчья? Драконья? Чья-то еще? Глаза оставались человеческими, но рот вытягивался, зубы удлинялись, превращаясь в клыки. Нос расплющивался, лоб нависал над глазами тяжелыми надбровными дугами.

Он метался по полу, бился в агонии, и из его горла вырывались звуки, в которых смешались рык зверя и плач ребенка.

И тут он увидел меня.

В этом плавящемся, искаженном лице вдруг проступило что-то человеческое. Глаза – его глаза, серые, как грозовое небо – сфокусировались на мне. И в них я увидела такое, от чего у меня сердце остановилось на секунду.

Он был в сознании.

Он понимал, что происходит с его телом. Он чувствовал каждую ломающуюся кость, каждый разрывающий кожу шип. И не мог ничего остановить. Он был заперт внутри собственного кошмара, как в клетке.

– У-хо-ди… – прохрипел он.

Голос, которым это было сказано, звучал так, будто он глотает стекло. Каждое слово давалось ему с мукой, раздирая горло в клочья.

– Уходи… я… убью… тебя…

Он дернулся в мою сторону. Шипы на спине встали дыбом, из пасти вырвался рык. Чудовище во рвалось наружу, хотело добраться до меня, разорвать, уничтожить.

Но он боролся. Боролся с собой, чтобы дать мне время уйти.

Мой инстинкт самосохранения заорал так громко, что, казалось, его слышно во всей Академии.

«БЕГИ, ДУРА! – орал он. – БЕГИ, ПОКА ОН ТЕБЯ НЕ РАЗОРВАЛ! ЭТО ЖЕ ЧУДОВИЩЕ! ОН СОТНЕТ ТЕБЯ В БАРАНИЙ РОГ, КАК ТОЛЬКО ПОТЕРЯЕТ КОНТРОЛЬ! БЕГИ!»

Я должна была бежать. Я хотела бежать. Мои ноги уже развернулись к двери, мышцы напряглись для прыжка.

Но я не побежала.

Потому что я увидела в его глазах то, что узнала бы из тысячи. Из миллиона.

Это был взгляд загнанного зверя.

Я знала этот взгляд. Я смотрела в такие глаза каждую ночь в детстве, когда пряталась в шкафу от маминых пьяных друзей. Я видела его в отражении зеркал, когда отчим – не Джеффри, а тот, первый, который жил с нами, когда мне было семь – приходил пьяный и начинал орать.

Тогда я забивалась в угол, сжималась в комок и молилась. Молилась всем богам, в которых не верила, чтобы боль прекратилась. Чтобы он ушел. Чтобы меня не нашли.

Я не находила слов. Я просто сжималась и ждала, пока это закончится. Потому что была маленькой и слабой.

Сейчас я не маленькая.

Я развернулась обратно. Сделала шаг к нему. Второй.

Шипы на его спине угрожающе шевельнулись. Из горла вырвался рык, громче, злее.

– Заткнись, – сказала я.

Он замер. На секунду рык стих.

Я подошла ближе. Теперь между нами было не больше метра. Я чувствовала жар, исходящий от его тела – он горел, как печка. Запах крови и озона стал невыносимым.

– Смотри на меня, – приказала я. – Только на меня.

Его глаза – человеческие, разумные, полные боли – вцепились в мое лицо. Он смотрел так, будто я была единственным якорем в штормящем море его агонии.

Я не знала, что делаю. Я вообще не понимала, как работает мой дар. В зале правосудия это получилось само, на инстинктах. Сейчас мне нужно было сделать это сознательно.

Я закрыла глаза и нырнула внутрь себя.

Там, в темноте, я нашла ту самую ниточку, которая связывала меня с ним. Ту, по которой в меня хлестала его боль. Я не стала обрывать ее. Вместо этого я раскрылась навстречу.

Боль хлынула в меня потоком.

Это было невыносимо. Я физически ощутила, как ломаются мои кости, как рвется моя кожа, как внутри меня растет что-то чужое и страшное. Я закричала – беззвучно, внутри себя – но не отшатнулась.

Я впитывала. Принимала. Пропускала через себя.

Но я не могла удержать это внутри. Если бы я попыталась оставить его боль в себе, я бы просто сошла с ума. Или умерла. Мой дар работал иначе. Я была катализатором. Я не хранила – я трансформировала.

Я посмотрела на его боль, на его ярость, на его ужас – и начала менять.

Это было похоже на настройку радиоволны. Я взяла его агонию – низкую, давящую частоту – и начала повышать её. Превращать во что-то другое.

Ярость. Ярость я могла принять. Ярость была моей старой знакомой. Я выросла на ярости, купалась в ней, как в ванне. Ярость – это сила. Это жизнь. Это не смерть.

Я усилила его ярость, вытянула её на первый план, затопила ею его сознание.

А потом ярость начала меняться. Сама, под моим воздействием. Ярость и страх – они близки. Но рядом с ними всегда ходит что-то еще. Что-то, что закипает в крови, когда смотришь на опасного, сильного, красивого зверя.

Страсть.

Я толкнула его ярость в это русло. Направила. Превратила желание убивать в желание… другое.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. И в его глазах больше не было боли. Там горел огонь. Дикий, голодный, жадный. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире. Будто я была водой в пустыне. Будто я была жизнью.

Я протянула руку и коснулась его лица.

Оно было горячим. Как расплавленный металл, как печной бок, как кожа в лихорадке. Я должна была обжечься, отдёрнуть руку, закричать. Но я не отдёрнула. Потому что под этим жаром я чувствовала его. Настоящего. Того, кто прятался за маской ректора, за стенами ледяного спокойствия, за проклятием.

Я чувствовала его одиночество. Такое же черное, как моё. Я чувствовала его голод по прикосновению, по теплу, по кому-то, кто не побоится. Я чувствовала, как он тоскует по простому человеческому контакту – за двадцать лет, что длилось проклятие, никто не прикасался к нему во время трансформации. Никто не выдерживал.