Проклятие ректора и авария с блондинкой

Айрина Лис

Проклятие ректора и авария с блондинкой

Пролог: Девочка из трейлерного парка

Дождь барабанил по лобовому стеклу «Феррари» так, словно пытался достучаться до моей совести. Глупая мысль. Совесть – это роскошь, которую я оставила там же, где и свою девичью фамилию – в грязном трейлерном парке на окраине Невады, где я выросла.

«Вивьен, твою мать, ты хоть понимаешь, что говоришь?»

Голос Джеффри всё еще стоял в ушах. Этот его противный, срывающийся на фальцет тон, когда он злится. Для банкира с Уолл-стрит он слишком легко терял контроль. Я всегда это знала. Знала и пользовалась. Но сегодня я перегнула палку.

Я моргнула, и очередная слеза, горячая и злая, скатилась по щеке, смывая идеально нанесенную тушь. «Ты просто золотая рыбка в моем аквариуме, Вив. Без меня ты никто. Ты поняла? Никто!» – орал он в ресторане «Le Bernardin», где метрдотель знал нас в лицо. Где официанты годами боролись за право обслуживать наш столик. И он орал. На меня. Из-за того, что я посмела сказать его скучающей жене правду о том, где он проводит корпоративные уикенды.

Я не планировала. Честно. Просто эта дура с ее идеальными имплантами и фальшивой улыбкой так сладко щебетала о том, как они с Джеффри любят путешествовать вдвоем… Я психанула. Мой дар – та самая эмпатия, которая помогала мне читать людей как открытые книги – дал сбой. Я слишком остро почувствовала ее фальшь, его раздражение, и ляпнула.

Ляпнула – и разбила хрустальную вазу их брака.

Впрочем, мне было плевать на их брак. Мне было плевать на нее. Мне было больно оттого, что он посмел унизить меня прилюдно. При всех этих напыщенных индюках в дорогих костюмах.

Дворники «Феррари» метались по стеклу в бешеном ритме, но дождь усилился. Нью-Йорк в ноябре – это отдельный круг ада. Мокрый, холодный, неоновый. Огни реклам отражались в лужах, превращая асфальт в зеркальное полотно, по которому скользили тысячи машин. Мы только что выехали из города, направляясь в его особняк в Хэмптоне. Он орал всю дорогу, а я молчала. Молчала, потому что боялась, что если открою рот, то скажу что-то, после чего меня вышвырнут из машины прямо здесь, на шоссе, под этот ледяной ливень.

– Ты неблагодарная сука! – его крик перекрывал шум мотора и дождя. – Я вытащил тебя из помойки! Ты спала в трейлере, ела доширак, а теперь строишь из себя светскую львицу?

Я сжала руль так, что побелели костяшки. Он заставил меня сесть за руль. Сказал, что у него от меня голова болит и он не в состоянии вести. А я повела. Потому что привыкла подчиняться. Выживать.

Трейлерный парк «Сансет-Трейлс», штат Невада. Ржавые вагончики, вечно пьяные соседи, драки по ночам и запах дешевого виски, которым разит от собственной матери. Я закрыла глаза на секунду, и воспоминания накрыли с головой.

Мне семь лет. Я сижу на крыльце нашего трейлера, обхватив коленки руками. На мне слишком легкая куртка, ветер продувает насквозь, но я не могу зайти внутрь. Потому что внутри – мама. И ее очередной «друг». Я слышу эти звуки. Знаю, что они значат. Знаю, что когда он уйдет, мама будет плакать, а потом бить меня за то, что я «вечно путаюсь под ногами». Я смотрю на звезды и мечтаю уехать. Далеко-далеко. Туда, где пахнет духами, а не перегаром, где люди улыбаются не потому, что хотят занять у тебя пять баксов до получки.

Мне пятнадцать. Я уже научилась драться. И воровать. В супермаркете, куда мы ходили за продуктами, я ловко прятала банку тушенки под курткой. Продавщица смотрела на меня, но молчала. Она знала мою мать. Знала, что я голодная. В те дни, когда удавалось стащить что-то ценное, я чувствовала себя королевой. Но внутри росла черная дыра. Одиночество, смешанное с голодом, въедается в душу сильнее, чем никотин в легкие.

Мне семнадцать. Я официантка в элитном ресторане Лас-Вегаса. Туда меня взяли только из-за внешности – блондинка с голубыми глазами и формами, от которых у мужчин слюнки текут. Я ненавидела эту работу. Ноги гудели к вечеру так, что хотелось их отрезать. Чаевые были копеечными. А потом появился ОН.

Джеффри Хейл. Пятидесятилетний банкир с сединой на висках, дорогими часами и взглядом собственника. Он смотрел на меня весь вечер, пока ужинал с партнерами. А когда я подошла принять заказ, он спросил:

– Детка, как тебя зовут?

– Вивьен, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я уже тогда умела читать эмоции. Я чувствовала его похоть, его интерес, его желание обладать. Но главное – я чувствовала его усталость от богатой жизни и одиночество. Такое же черное, как у меня.

– Ты слишком красива для этого места, Вивьен, – сказал он.

– А вы слишком стары, чтобы мне это говорить, – парировала я.

Он рассмеялся. И я поняла: ключик подошел.

Через месяц я жила в его пентхаусе. Через полгода – летала на частных самолетах. Через год – забыла, как пахнет доширак. Я выучила правила игры. Я стала идеальной спутницей. Умной, красивой, циничной. Я никогда не говорила ему о любви. Он платил за мое тело и мое общество. Я давала ему иллюзию молодости и страсти. Честный обмен. Без иллюзий.

– Ты слышишь меня? – рявкнул Джеффри, вырывая меня из воспоминаний. – Я сказал, если ты еще раз посмеешь открыть рот в моем присутствии без разрешения, я вышвырну тебя на улицу! И «Эрмес» твой заберу, и «Маноло», и эту гребаную тачку!

«Эту гребаную тачку». Его любимый «Феррари». Красный, как кровь, блестящий, пахнущий кожей и деньгами. Я ненавидела эту машину. Она была символом моей клетки. Красивой, дорогой, но клетки.

– Джеффри, заткнись, – сказала я тихо. Слишком тихо.

– ЧТО?!

– Заткнись, – повторила я громче. Слезы душили меня, но я не позволяла им вырваться наружу. – Я слышала тебя. Я всё поняла. Я никто. Ты король. А теперь дай мне доехать спокойно, потому что из-за твоего крика я ничего не вижу.

Дождь усилился. Стеклоочистители не справлялись. Фары встречных машин расплывались в мокрой мгле яркими пятнами. Я моргнула, и еще одна слеза скатилась по щеке. Я вытерла ее тыльной стороной ладони, на секунду убрав руку с руля. Этого хватило.

Мир вокруг дернулся. Я не заметила, как мы выехали на скользкий участок. Аквапланирование. Машину повело. Я нажала на тормоз – инстинктивно, неправильно. «Феррари» закрутило, как щепку в водовороте.

– ТВОЮ МАТЬ! – заорал Джеффри.

Я успела увидеть его лицо. Перекошенное от ужаса. И в этот момент меня накрыло его эмоцией. Чистый, концентрированный страх. Такой сильный, что у меня свело живот.

А потом – свет. Фары грузовика, вылетевшего на встречную полосу. Огромного, как скала. Он несся прямо на нас.

Время будто остановилось. Я слышала только стук собственного сердца и скрежет металла, который разрывал тишину. Удар был чудовищным. Меня швырнуло вперед, ремень безопасности впился в грудь, выбивая воздух из легких. Звук бьющегося стекла. Крики. Запах бензина и горелой резины. И дикая, всепоглощающая боль во всем теле.

Потом – тишина. Звенящая, ватная. Я висела вниз головой, удерживаемая ремнем. Машина перевернулась. Красный салон «Феррари» теперь был залит красным – моей кровью. Я чувствовала ее вкус во рту. Металлический, теплый.

Я попыталась пошевелиться и не смогла. Тело не слушалось. Я повернула голову – насколько позволила шея – и увидела Джеффри. Он сидел, откинувшись на сиденье, с открытыми глазами. Стеклянными. Изо рта тонкой струйкой текла кровь. Он не дышал.

Я не почувствовала ничего. Ни жалости, ни горя, ни облегчения. Только пустоту. Ту самую черную дыру, которая жила во мне с детства.

«Вот и всё, – подумала я. – Свобода».

Странно, но в тот момент, когда смерть дышала мне в лицо ледяным воздухом, врывающимся в разбитое окно, я не боялась. Я думала о трейлерном парке. О матери, которая, наверное, даже не узнает, что я умерла. О звездах, на которые я смотрела в детстве, мечтая о другой жизни.

Другая жизнь случилась. Короткая, яркая, фальшивая. И вот теперь она заканчивалась в перевернутой машине на мокром шоссе, под вой сирен, которые приближались откуда-то издалека.

Боль стала невыносимой. Я закрыла глаза.

«Прости меня, – прошептала я в пустоту. – Я так устала».

И провалилась в темноту. Глубокую, мягкую, теплую.

Я думала, это смерть. Но это было только начало.

Глава 1. Добро пожаловать в Ад, или Где мои «Маноло»?

Сознание возвращалось кусками, как плохая трансляция по старому телевизору.

Сначала – запах. Сырая земля, прелая листва и что-то еще, отдающее болотной гнилью с металлическим привкусом. Так пахнет вода, в которой слишком долго простояли полевые цветы. Или трупы. Я пока не решила.

Потом – звук. Хлюпанье грязи под чьими-то шагами. Много шагов. И мое собственное дыхание – слишком частое, слишком поверхностное.

Я попыталась открыть глаза и поняла, что веки словно залиты свинцом. Ресницы слиплись от чего-то липкого и тяжелого. Когда мне наконец удалось разлепить их, первое, что я увидела, было небо. Серое, низкое, набухшее дождем, который вот-вот прольется. Таким небо бывает только перед концом света.

Или после него.

Я лежала на спине. Или меня несли? Нет, именно лежала. Что-то твердое и холодное впивалось в поясницу. Мои руки… я попыталась пошевелить пальцами. Сжаты в кулаки. В правой руке что-то есть.

Я с трудом поднесла руку к лицу и увидела кинжал. Ржавый, с выщербленным лезвием и рукоятью, обмотанной старой кожей. Не церемониальный, не музейный. Боевой. Которым, судя по бурым пятнам на лезвии, кого-то убили.

– Твою мать, – прошептала я.

И тут до меня дошло.

Я моргнула. Протерла глаза свободной рукой и посмотрела на пальцы. На них было что-то черно-зеленое, липкое, с вкраплениями мелких веточек и, кажется, дохлых жучков.

Болотная жижа.

Мои волосы.

Волосы, которые Джеффри оплачивал раз в месяц в салоне на Пятой авеню. Волосы, которые красил лично Жан-Поль, самый дорогой колорист Нью-Йорка. Мои идеальные, платиновые, сияющие локоны – сейчас напоминали гнездо птицы, пережившей ураган. Они торчали в разные стороны, слиплись в колтуны и были щедро сдобрены той самой болотной дрянью, которая, судя по запаху, успела протухнуть еще до моего рождения.

– О, нет, – выдохнула я громче. – Нет-нет-нет. Только не волосы. Только не это.

Меня схватили за плечи. Резко, грубо. Двое. Я увидела их лица – бледные, осунувшиеся, с глазами, в которых не было ничего, кроме усталой злобы. На них были балахоны. Самые настоящие балахоны из дешевой мешковины, подпоясанные веревками. Один – лысый, с кривым носом. Второй – с длинными сальными патлами, собранными в хвост.

– Вставай, – прохрипел лысый.

– Вставай, говорю, – поддакнул второй и дернул меня так, что плечо чуть не выскочило из сустава.

Я попыталась встать сама. Ноги слушались плохо, как после долгой болезни. Голова кружилась. Я оперлась на лысого, и он брезгливо отшатнулся, но я успела ухватиться за его балахон.

– Слушай, друг, – начала я, пытаясь включить тот самый тон, которым разговаривала с прислугой Джеффри. – Я не знаю, что за ролевую игру вы тут устроили, но мне нужно в отель. У меня аллергия на грязь. И вообще, где мой клатч?

Лысый посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Чего? – переспросил он.

– Клатч, – повторила я, медленно и четко, будто объясняла идиоту. – Сумка. Маленькая такая. Черная, «Шанель», последняя коллекция. Там телефон, карточки, документы. И помада «Кристиан Диор» за сто двадцать долларов. Очень хотелось бы вернуть.

Сальный хмыкнул и плюнул под ноги.

– Чокнулась девка, – констатировал он.

– Может, удар при падении? – предположил лысый. – Таких жалко. Красивая, хоть и грязная.

– Тащи давай. Магистр Морвуд ждать не любит.

Меня потащили. Буквально – схватили под руки и поволокли по грязи, потому что идти сама я отказывалась. Мои ноги в чем? Я посмотрела вниз. Мои туфли. Мои любимые «Маноло Бланик», лакированные лодочки на шпильке, которые я купила на распродаже в «Бергдорф Гудман» и берегла как зеницу ока – они были полностью, абсолютно, безнадежно утоплены в черной жиже, из которой торчали корни каких-то растений.

Я заорала. Честно, по-настоящему заорала, как резаная.

– МОИ ТУФЛИ! ВЫ С УМА СОШЛИ?! ЗА ЭТИ ТУФЛИ МОЖНО КУПИТЬ ВАШУ ДЕРЕВНЮ ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ ЖИТЕЛЯМИ!

Мой крик разнесся эхом над равниной, и только тогда я поняла, где нахожусь.

Мы шли (точнее, меня волокли) по дороге, вымощенной крупным булыжником, который тонул в грязи. Слева и справа простиралось поле, поросшее черной, будто обгоревшей травой. Над полем нависал туман – низкий, клочковатый, он стелился по земле, как живой. Вдалеке виднелся лес. И это был не тот лес, где можно собирать грибы. Деревья там росли кривые, узловатые, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы мертвецов.

А прямо передо мной, метрах в трехстах, возвышался ОН.

Замок. Собор. Черт знает что. Огромное сооружение из черного камня, уходящее шпилями в серое небо. Оно напоминало собор Парижской Богоматери, если бы Нотр-Дам пережил ядерную войну, оброс горгульями и решил стать злым. Стрельчатые окна светились тусклым багровым светом. С крыш свисали сосульки, похожие на клыки. Вокруг стен вились вороны – огромные, жирные, они кружили и каркали так, что закладывало уши.

– Что это? – спросила я шепотом.

– Академия, – ответил лысый. – Гранд-Академия Высших Искусств Вэйнмар. Место, где ты сдохнешь, девка.

– Я не собираюсь сдыхать, – автоматически ответила я. – У меня абонемент в спа на следующей неделе.

Мы подошли к воротам. Огромным, кованым, с острыми пиками сверху. На пиках… я зажмурилась, потом открыла снова. На пиках были черепа. Человеческие черепа, выбеленные дождями и ветром, с черными провалами глазниц. Они смотрели на меня. Все сразу.

– Это косплей, – сказала я вслух, пытаясь убедить саму себя. – Это какой-то тематический парк. Для богатых психически больных людей. Сейчас выйдет администратор в костюме, я заплачу штраф, и меня отпустят.

Ворота открылись. Сами. С протяжным, леденящим душу скрипом, от которого у меня мурашки побежали по позвоночному столбу.

Нас встретил мужчина. Сухой, как вобла, которой дали высохнуть на солнце недели на две. Высокий, тощий, в длинной мантии мышиного цвета. На носу у него сидели очки-половинки, и он смотрел на меня поверх них с таким выражением, будто я была тараканом, случайно заползшим на его идеально вымытую кухню.

– Вивиана Торн, – произнес он голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. – Обвиняемая.

– Вообще-то Вивьен Райс, – поправила я. – Но если хотите, можете звать меня мадам. Или мисс Райс. Я не привередливая.

Магистр (а это явно был магистр, кто же еще) проигнорировал мою реплику. Он развернулся и пошел внутрь, жестом приказав моим конвоирам следовать за ним.

Мы вошли в зал. Огромное помещение с высоченными сводами, теряющимися в темноте. Горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные гобеленами с сюжетами, от которых нормальному человеку захотелось бы выпить. Люди в мантиях стояли полукругом, глядя на меня с жадным любопытством. Человек пятьдесят, не меньше.

В центре зала, прямо под огромным светильником в виде кованого солнца, лежал каменный круг. Алтарь? Место казни? Я не знала, но ноги сами собой замедлили шаг. Меня толкнули в спину.

– Идите, – прошипел лысый.

Я сделала шаг вперед и…

Ударило.

Это было как удар током. Как прыжок в ледяную воду. Мир вокруг меня перестал быть просто картинкой. Он наполнился.

Я всегда умела читать людей. С детства. Мама говорила, это дар или проклятие – я чувствовала, когда она злится, когда врет, когда собирается меня ударить. С Джеффри я всегда знала, когда он хочет секса, а когда просто устал. Я считывала эмоции, как открытую книгу, и пользовалась этим.

Но здесь, в этом зале, это было не просто чтением.

Это было физическое ощущение.

Я чувствовала запах их эмоций. Буквально. Будто кто-то открыл банки с разными ароматами и вылил их мне прямо в лицо.

Страх стоящих рядом со мной конвоиров пах кислой капустой – приторно и тошнотворно. Любопытство толпы отдавало озоном, как перед грозой. Кто-то слева излучал злорадство – запах тухлых яиц, от которого меня чуть не вырвало.

Я пошатнулась. Схватилась за голову.

– Что… что это? – прошептала я.

Магистр в очках, стоявший на возвышении, развернулся ко мне и начал читать с длинного свитка:

– Вивиана Торн, незаконнорожденная дочь обедневшего дома Торн, обвиняемая в использовании дара эмпатии для манипуляции сознанием наследника дома Ашер с целью принуждения к браку…

– Чего? – перебила я. – Какой брак? Я вообще-то не замужем! И у меня, между прочим, мужчина был, но он, кажется, погиб в аварии, так что я теперь свободная женщина…

– …приговаривается к ритуалу Отражения, – невозмутимо продолжил магистр. – Да обратятся чары обвиняемой против нее самой. Да поглотит ее собственная магия ее душу. Да сгинет она в муках, ибо такова воля Совета.

– Адвоката! – заорала я. – Мне нужен адвокат! И консул! Я гражданка США, мать вашу!

Никто не отреагировал. Толпа загудела. Запах предвкушения стал невыносимым – сладковато-гнилостным, как от перезревших фруктов. Они ждали шоу.

Меня схватили и поволокли к каменному кругу. Я брыкалась, кусалась, царапалась – вспомнила детство, когда отбивалась от мальчишек в трейлерном парке. Но эти двое были сильными, как быки. Они швырнули меня на холодный камень и отступили.

Я попыталась встать, но не смогла. Меня будто прижало к полу невидимой силой. Я смотрела на толпу, на их жадные лица, на их блестящие глаза, и чувствовала, как во мне закипает злость.

И тут я увидела ЕГО.

Он стоял в стороне от всех. Один. Высокий, черноволосый, с бледной кожей, которая казалась фарфоровой в дрожащем свете факелов. На нем был черный камзол, расшитый серебряными нитями, высокие сапоги и плащ, ниспадающий с плеч тяжелыми складками.

Но дело было не в одежде.

Дело было в лице.

Острые скулы, четкая линия челюсти, тонкие губы. Глаза – серые, почти прозрачные, как грозовое небо перед ураганом. Он был красив той болезненной, опасной красотой, от которой у женщин подгибаются колени. Модель Versace, которую покусали вампиры. Точно.

Но внутри него…

Я коснулась его эмоций. Краем сознания, просто чтобы понять, кто он – друг или враг.

И меня отшвырнуло назад, будто я сунула пальцы в розетку.

Там была пустота.

Не злость, не ненависть, не равнодушие. Пустота. Черная дыра. Вакуум. Место, где не осталось ничего человеческого. Холод, пронизывающий до костей. Безысходность такой силы, что у меня перехватило дыхание. Он не просто был болен. Он был мертв внутри. И эта смерть сочилась из него, как яд, отравляя все вокруг.

Я смотрела на него, и по моей спине побежали мурашки. Он чувствовал это? Знал, что я вижу?

Вдруг он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Встретился взглядом. И в этой пустоте, на самом дне его глаз, мелькнуло что-то. Удивление? Интерес? Я не успела понять.

– Начинайте, – сказал магистр в очках.

Ко мне подошли двое в красных мантиях. Они встали по обе стороны каменного круга и подняли руки. Я почувствовала, как воздух вокруг начал вибрировать. Запахло жженой бумагой.

– Именем Совета, да свершится правосудие! – провозгласил магистр.

Из рук красных магов ударил свет. Яркий, золотистый, он сконцентрировался в один луч и направился прямо в мою грудь.

Я зажмурилась. Подумала: «Вот и всё, Вив. Хорошо погуляли».

И в этот момент внутри меня что-то щелкнуло.

Луч ударил в меня. Должно быть, он должен был прожечь дыру, испепелить, разорвать на атомы. Но вместо этого он… вошел в меня. Впитался. Как вода в сухую губку. Я физически ощутила, как моя кожа втягивает эту энергию, как она растекается по венам, как заполняет каждую клетку моего тела.

А потом меня вырвало.

В переносном смысле.

Из меня вырвался ответный импульс. Я не контролировала его. Я просто стала проводником. Я почувствовала эмоции красных магов – их самоуверенность, их спесь, их убежденность в собственной правоте. И я выплюнула это обратно. Усилила в сто раз и швырнула в них, как бомбу.

Красные маги пошатнулись. Их глаза расширились от ужаса. А магистр в очках, стоявший на возвышении, вдруг схватился за сердце, пошатнулся и рухнул на колени.

– О, боги… – прошептал он.

И зарыдал. Громко, навзрыд, по-настоящему. Слезы текли по его щекам, нос распух, очки свалились на пол.

– Простите меня! – завыл он. – Простите! Я носил немодные носки! Я всегда знал, что это грех! Полосатые, с дурацкими оленями! Я носил их под мантией и думал, что никто не видит! Но боги видят! Боги всё видят!

Толпа замерла. Кто-то ахнул. Кто-то истерически хихикнул.

Я поднялась на ноги. Медленно, опираясь на дрожащие руки. Я стояла на каменном круге, вся в грязи, с волосами-гнездом, в убитых туфлях за полторы тысячи долларов, и смотрела, как главный судья катается по полу и кается в любви к нелепым носкам.

Тишина в зале стояла такая, что можно было услышать, как муха пролетит.

– Что… что это было? – прошептал кто-то из толпы.

– Она отразила ритуал, – ответил другой голос. – Но так не бывает. Так не может быть.

И тогда заговорил ОН.

– Эмпат-катализатор, – произнес ректор. Его голос низкий, глубокий, с хрипотцой, прозвучал как удар грома в горах. – Этого не может быть. Их не рожали тысячу лет.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что взорвала солнце. В его глазах, в этой чертовой пустоте, теперь горел огонь. Дикий, жадный, опасный.

– Я вообще-то из Франции, – огрызнулась я, потому что огрызаться я умела лучше всего. Потом посмотрела на свое платье (бывшее коктейльное, теперь напоминавшее тряпку для мытья полов), на свои туфли, на свои руки в грязи. – И мне нужно позвонить. Срочно.

Он усмехнулся. Одним уголком губ. И эта усмешка была страшнее, чем если бы он зарычал.

– Отменить казнь, – бросил он охране, не сводя с меня глаз. – Поселить ее в восточном крыле.

Пауза. Тишина. Я затаила дыхание.

– Рядом с моими покоями.

По залу пронесся вздох. Кто-то охнул, кто-то зашептался. Меня же охватил ужас. Ледяной, липкий, от которого сводит живот.

Рядом с его покоями?

Рядом с этим ходячим психозом, внутри которого черная дыра и пустота? С этим монстром в человеческом обличье, который излучал безысходность, как радиоактивную радиацию?

– Нет, – сказала я вслух. – Ни за что. Я требую номер люкс. С видом на море. И ванну. С подогревом пола.

Меня снова схватили. Те же лысый и сальный, которые, видимо, стали моими личными телохранителями. Они подхватили меня под руки и потащили прочь из зала.

Я обернулась. Лоркан Вэйн стоял на том же месте, глядя мне вслед. В его глазах горел интерес. И что-то еще. Что-то, отчего мне стало по-настоящему страшно.

Голод.

Он смотрел на меня как на добычу.

– Добро пожаловать в Академию, Вивиана Торн, – донеслось мне вслед. – Надеюсь, вам понравится здесь. Надолго.

Я выдохнула сквозь зубы:

– Пошел ты, граф Дракула недоделанный.

Он не мог слышать, но почему-то улыбнулся. И эта улыбка обещала неприятности. Большие, магические, смертельно опасные неприятности.

Меня выволокли в коридор. Факелы плясали на стенах. Где-то вдалеке завыл ветер. Или волк. Или что-то похуже.

– Боже, – прошептала я. – Верните меня обратно в аварию. Там было не так страшно.

Лысый хмыкнул.

– Привыкнешь, – буркнул он. – Или сдохнешь. Тут третьего не дано.

Я посмотрела на него. На его кривой нос, на его тупые глаза. И вдруг успокоилась.

Знаешь что, подумала я. Я выжила в трейлерном парке. Я выжила в Нью-Йорке. Я выжила рядом с Джеффри и его приступами ярости. Я выжила в аварии, в которой погиб человек.

Я выживу и здесь.

Даже если этот красавчик-ректор с пустыми глазами поселил меня рядом с собой. Даже если здесь водятся монстры. Даже если я сама теперь непонятно кто.

Я – Вивьен Райс. И я так просто не сдаюсь.

– Эй, – окликнула я лысого. – А горячая вода в этом вашем восточном крыле есть?

Он посмотрел на меня как на ненормальную.

– Магическая, – ответил он после паузы.

– Сойдет, – вздохнула я.

Мы пошли дальше по бесконечным коридорам, а где-то позади, в зале правосудия, магистр в очках всё еще рыдал о своих немодных носках.

Добро пожаловать в ад, Вив. Обратного билета нет

Глава 2. Восточное крыло и сосед с приветом

Меня вели через всю Академию.

И это было самое долгое, самое жуткое и самое surreal путешествие в моей жизни. А я, напомню, путешествовала много. С Джеффри мы объездили полмира – от Монако до Таиланда, от Нью-Йорка до Токио. Я думала, что видела всё. Дворцы, трущобы, пятизвездочные отели и грязные рынки.