Колодец, пахнущий мёдом

Демид стоял в саду, у самого забора, спиной к ней. Смотрел в сторону леса, туда, где скрылись вороны. Стоял неподвижно, как каменное изваяние, и ветер трепал полы его длинного пальто.

Алиса хотела крикнуть «до завтра», но почему-то не стала. Язык не повернулся.

Просто села в машину – старенькая «Логана» жалобно скрипнула дверцей, – завела мотор и уехала. В зеркало заднего вида смотрела, как дом становится всё меньше и меньше, как он съёживается, вжимается в землю, прячется за деревья.

А он стоял и смотрел, как её машина скрывается за поворотом.

– Не надо было тебе сюда приезжать, – сказал он тихо. Ветер унёс слова, разметал их по саду. – Совсем не надо.

Из леса, с той стороны, где был старый колодец, донёсся тихий, довольный смех.

Шелестящий, влажный, как вода по камням.

ГЛАВА 3

Вечером Алиса поняла, что устала как собака. Как та самая дворняга, которую весь день гоняли палкой, а потом забыли покормить.

Она сидела на кухне, пила дешёвый чай с мятой (мята была своя, с подоконника, потому что на нормальную еду денег уже не хватало – даже на пакетированный «Принцессу Нури» пришлось бы копить) и тупо смотрела в стену. На обоях было пятно. Алиса смотрела на него уже полчаса и за это время успела придумать ему историю: пятно возникло, когда лопнула батарея три года назад, мама тогда плакала, Алиса красила трубы, а пятно так и осталось – напоминанием о том, что в этой жизни ничего не проходит бесследно.

Мама ушла к подруге – «посидеть, выпить по чуть-чуть, отметить, что среда». Алиса не стала её отговаривать. Во-первых, бесполезно – маму не отговаривали даже врачи, когда она решала, что водка лечит лучше таблеток. Во-вторых, хотя бы пару часов тишины.

Тишина, правда, была так себе. В квартире пахло мамиными духами «Красная Москва» – приторно-сладкими, тяжелыми, как воспоминания о советском детстве, – и вчерашней котлетой, которая засохла на сковородке и теперь пахла горелым жиром и тоской. Сосед сверху наконец заткнулся со своей бензопилой, но теперь включил телевизор так громко, что сквозь пол было слышно каждое слово: очередной сериал про бандитов и любовь. Бандиты стреляли, любовь страдала, а Алиса сидела и думала, что у них там хотя бы сюжет есть. У неё сюжета не было – так, одни декорации.

Алиса достала телефон, пролистала ленту. Подруги постили детей, еду, котиков. Бывшие коллеги, которые уехали в город (сбежали, как крысы с тонущего корабля), постили офисные тусовки и красивые закаты – те самые, которые в Зареченске бывают только на открытках из интернета. Алиса постила только мемы про нищету и иногда фотки объектов – для работы. Её жизнь в соцсетях выглядела так, будто её ведёт персонаж второго плана из фильма про апокалипсис.

Сегодняшний объект она не сфоткала. Совсем из головы вылетело. Вылетело и унеслось в ту самую стаю ворон, которая поднялась над садом.

Она открыла заметки и начала набрасывать текст объявления. Пальцы дрожали – то ли от холода, то ли от остатков нервов. «Продаётся просторный особняк в экологически чистом районе. Большая территория, отличная транспортная развязка, идеально для большой семьи…»

Она представила семью, которая въедет в этот дом. Мама, папа, двое детей, собака. Представила, как они открывают дверь, заходят в прихожую без зеркал, поднимаются на второй этаж, заходят в детскую… и видят стены, увешанные рисунками. Чёрные круги колодцев. Маленькие человечки. Кто-то большой с длинными руками.

Представила, как их дети будут играть в саду, где есть колодец по-настоящему. Старый, заброшенный, с гнилыми досками. И кто-то там, внутри, ждёт.

– Бред, – сказала она вслух. Голос прозвучал сиротливо в пустой кухне. – Кому я впариваю? Кому, мать его, нужен дом с таким прицепом?

Но комиссионные. Ради комиссионных можно и соврать. Не в первый раз. Не в сотый. Совесть уже давно не ноет – только поскрипывает иногда, как старая половица.

В дверь постучали.

Алиса подняла голову. Медленно, с усилием, будто шея налилась свинцом. Стук был настойчивый, тяжёлый. Не соседка с солью (у неё соль своя), не мама, забывшая ключи (ключи она никогда не забывала, даже в самом глубоком запое). Этот стук был другим. Злым.

– Алиса! – раздалось с лестничной клетки. Голос пьяный, сиплый, с той особенной хрипотцой, которая бывает у людей, которые пили сутки и готовы пить дальше. – Открывай, сука! Я знаю, что ты дома!

У неё внутри всё оборвалось.

Костик.

Бывший.

Алиса замерла, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Кружка была старая, с отбитой ручкой, но тёплая – единственное тёплое в этой комнате. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо, как пойманная птица.

– Открывай, я сказал! – Он забарабанил кулаком по двери. Дверь задрожала, жалобно звякнул замок. – Я с тобой разговаривать пришёл!

– Костик, уходи, – крикнула Алиса. Голос сорвался на писк, пришлось прокашляться. – Я полицию вызову.

– Вызывай! – Он засмеялся. Смех был пьяный, злой, с каким-то даже удовольствием. – А кто приедет? Петров? Так он со мной вчера пил. Водку жрал и рассказывал, как ты ему надоела со своими заявлениями. Скажет – семейные разборки, и уедет. А может, даже не приедет.

Он был прав. В Зареченске полиция на такие вызовы не ездила. Семейные разборки – не их профиль. Семейные разборки – это когда муж бьёт жену, это ж не убийство, подумаешь, дело житейское. А если и приедут, то через час, когда Костик уже успокоится или, наоборот, сделает что-то такое, что исправить будет нельзя.

Алиса вскочила. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за стол. Отбежала в коридор, вжалась в стену напротив двери. Стена была холодная, с пупырчатыми обоями, и эта пупырчатость впивалась в спину.

Дверь была старая, деревянная, с хлипким замком. Её красили лет десять назад, и краска облупилась, как кожа после солнечного ожога. Костик был здоровый, пьяный и злой. Если захочет – вынесет плечом. Одним ударом. Алиса видела, как он однажды вынес дверь в общежитии. Просто подошёл и вынес. Без разбега.

– Шлюха! – заорал он. Голос ударил по ушам, как пощёчина. – Я из-за тебя работу потерял! Ты на меня ментам накатала?!

– Ты сам накатал, когда в столовой бутылкой заведующего зашиб! – крикнула Алиса в ответ. Губы дрожали, но голос держался. Хотя бы голос.

– Молчи, тварь!

Удар.

Дверь содрогнулась. Всем косяком, всем своим хлипким существом. В прихожей посыпалась штукатурка – белая пыль осела на полу.

Алиса взвизгнула. Не сдержалась. Звук вырвался сам, противный, тонкий, как у зайца, которого схватила собака. Она вжалась в стену сильнее, вдавилась, хотела стать частью этой стены, слиться с ней, исчезнуть.

– Я тебя найду, поняла? – голос Костика стал тише, но от этого ещё страшнее. Теперь в нём была не просто злость, а холодная, расчётливая ненависть. – Ты от меня не спрячешься. Ни в этой халупе, ни где-то ещё. Я тебя везде достану. Поняла?

Он снова забарабанил. Раз, другой, третий. С каждым ударом дверь жалобно стонала, и казалось, ещё немного – и петли не выдержат.

Алиса закрыла уши руками, сползла по стене на пол и зажмурилась. Сильно, до цветных кругов перед глазами.

Она не плакала. Слёз не было. Высохли за эти полгода, что она его боялась. Был только животный, ледяной страх, который сковал всё тело так, что невозможно было пошевелиться. Страх, от которого немеют пальцы и сводит живот.

Внезапно крики стихли.

Алиса замерла. Замерла так, что даже дыхание остановилось. Прислушивалась всем телом, каждой клеточкой.

Тишина.

Только телевизор соседа сверху бубнит что-то про любовь. «Я тебя никогда не забуду, – пел хриплый голос из динамика, – ты будешь жить в моём сердце всегда…»

А потом она услышала это.

Глухой удар.

Не в дверь. Другой. С лестничной клетки – там, за тонкой деревянной преградой, которая сейчас казалась смешной и бесполезной. Глухой, тяжёлый удар, от которого, кажется, дрогнули стены. Как будто что-то тяжёлое упало на пол. Тяжёлое и мокрое. Мешок с картошкой? Тело? Или кто-то упал – со всего роста, не удержавшись на ногах?

А следом – шаги.

Медленные, тяжёлые, удаляющиеся вниз по лестнице. Они не спешили. Они просто шли – с чувством выполненного долга, с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, которые знают: всё сделано правильно.

Шаги были не Костика. Костик ходил иначе – вразвалочку, топая, как слон в посудной лавке, тяжёлый, шумный, предсказуемый. Это была другая походка. Плавная, скользящая, почти бесшумная, но при этом тяжёлая – как будто по лестнице шёл не человек, а огромный зверь, который умеет ступать мягко, но весит полтонны.

И отчего-то от этой походки по спине побежали мурашки. Холодные, быстрые, как тараканы по кухне, когда внезапно зажигаешь свет.

Алиса сидела на полу, боясь дышать. Вдох – выдох – это слишком громко. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки, и она слушала, как шаги затихают внизу. Ступенька, ещё ступенька, ещё… пролёт, второй, третий…

Потом хлопнула дверь подъезда.

Тяжело, со звоном, с тем особенным эхом, которое бывает только в старых пятиэтажках, когда дверь захлопывается за кем-то уходящим – или приходящим.

И стало совсем тихо.

Даже телевизор у соседа сверху заткнулся. Даже лампочка в прихожей перестала гудеть. Тишина упала на квартиру тяжёлым одеялом, придавила к полу, и Алиса сидела, вжавшись спиной в холодную стену, и боялась пошевелиться.

Она просидела так, наверное, час. Может, два. Часы на кухне пробили что-то – она не считала. Встать не могла: ноги не слушались, стали ватными, чужими, будто не её вовсе. Телефон выпал из рук где-то в начале этого кошмара, валялся под стулом, экраном вниз, и Алиса даже не пыталась его найти. Кому звонить? Петрову? Который пил с Костиком вчера? В полицию? Чтобы сказали: «А что, уже убили? Нет? Ну так чего звоните?»

Она просто сидела, смотрела на дверь и ждала.

Ждала, что Костик снова начнёт орать. Ждала, что тот, другой, вернётся. Ждала, что дверь откроется и на пороге появится кто-то, от кого станет либо легче, либо уже всё равно.

Но никто не пришёл. Ни Костик, ни тот, другой. Ни соседи, которым, видимо, было плевать. Ни мама, которая, наверное, уже наклюкалась у подруги и теперь спала, положив голову на стол.

Только тишина. Густая, липкая, как патока. И запах «Красной Москвы», въевшийся в обои. И холод от стены, который проникал сквозь свитер, сквозь кожу, сквозь кости – прямо в душу.

Под утро она всё-таки доползла до дивана. Ползла по стенке, хватаясь за косяки, как старуха. Диван встретил её знакомым скрипом пружин и запахом пыли. Она свернулась калачиком, подтянула колени к подбородку, обхватила себя руками – как будто это могло защитить – и провалилась в тревожный, липкий сон без сновидений.

Сон был пустой. Чёрный. Без картинок, без звуков, только тяжесть где-то в груди и ощущение, что за ней наблюдают. Наблюдают оттуда, из темноты. И ждут.

Утром её разбудил солнечный свет.

Он бил в окно немилосердно, ярко, как будто назло – как будто вчера не было никакого Костика, никаких ударов в дверь, никаких шагов на лестнице. Как будто всё это приснилось. Алиса открыла глаза и долго не могла понять, где находится и почему у неё всё болит. Спина затекла, шея не поворачивалась, в висках стучало так, будто внутри поселился маленький, но очень злобный барабанщик.

Потом вспомнила.

Костик. Дверь. Шаги.

Она вскочила с дивана так резко, что перед глазами заплясали чёрные точки. Подбежала к двери босиком – холодный пол обжёг ступни, – прильнула к глазку. Пластиковая крышка со скрипом отъехала в сторону.

Лестничная клетка была пуста.

Только свет из окна на площадке рисовал длинные тени от перил, и в этом свете медленно кружилась пыль. Ни Костика, ни того, другого. Никого.

Алиса выдохнула. Выдох получился шумным, с хрипом, будто она всё это время задерживала дыхание.

Она открыла дверь.

Петли привычно скрипнули – жалобно, предупредительно, как старая собака, которая хочет сказать: «Не ходи туда, хозяин». Но Алиса вышла.

На площадке никого. Только запах сырости – тяжёлый, подвальный, нехарактерный для седьмого этажа в сухую погоду. И что-то на полу.

Алиса опустила глаза и замерла.

На бетонном полу, прямо перед её дверью, расплылась лужица воды. Тёмной, почти чёрной, как будто её набрали не из-под крана, а из глубокого омута. Вода лежала ровно, спокойно, не испаряясь под утренним солнцем, и в ней не отражалось ничего – даже свет из окна тонул в этой черноте без следа.

И в лужице – ничего. Ни следов, ни окурков, ни мусора. Только вода, которая откуда-то взялась на седьмом этаже в сухую погоду. Которая не могла взяться тут никак, вообще никак, потому что крыша не текла (проверяли сто раз), соседи сверху не топили (Алиса бы услышала), а на улице уже неделю не было дождя.

Алиса перешагнула через лужицу – осторожно, стараясь не наступить, хотя ноги и так были босые, – подошла к перилам, посмотрела вниз.

Пролёт был пуст. Только на площадке этажом ниже, на том же месте, у чьей-то двери, тоже темнело мокрое пятно. И ещё ниже. И ещё. Цепочка чёрных луж, ведущая вниз, в подъездную темноту.

И вдруг в голове у неё раздался шёпот.

Он не пришёл извне – не с лестницы, не из квартиры. Он родился прямо в черепе, зашевелился там, вязкий и прохладный, как та вода на полу. Голос был тихий, ласковый, и от этой ласковости захотелось закричать.

«Я помог тебе».

Алиса отдёрнулась от перил, будто те раскалились добела. Вжалась в стену, прижалась лопатками к холодным обоям, вдавилась, хотела провалиться сквозь стену, сквозь этажи, сквозь землю – куда угодно, лишь бы не слышать этого голоса.

Сердце забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорвать кожу, ускакать прочь, подальше от этого шёпота.

– Чего? – выдохнула она вслух. Голос сорвался, прозвучал тонко, жалобно, по-мышиному. – Чего?

Тишина.

Только где-то далеко внизу хлопнула дверь. Обычная, подъездная, тяжёлая. И всё стихло.

Алиса постояла минуту, пытаясь отдышаться. Вдох-выдох, вдох-выдох. Грудную клетку сдавило обручем, и этот обруч не отпускал. Потом решительно – так решительно, как может идти на смерть приговорённый, – вернулась в квартиру, взяла тряпку, старую, серую, которой мыла пол на прошлой неделе, и вытерла лужу.

Вода была холодная. Не просто прохладная – ледяная, как будто её только что достали из скважины глубиной в сотню метров. Она пахла тиной и чем-то ещё – сладковатым, приторным, отчего защипало в носу. И почему-то оставляла на пальцах ощущение липкости, которое не смывалось. Алиса тёрла руки одна о другую, тёрла, но пальцы оставались липкими, будто их обмазали сиропом.

Она выкинула тряпку в мусорное ведро – брезгливо, двумя пальцами, стараясь не касаться – закрыла дверь на все замки. Щёлкнул нижний, щёлкнул верхний, щёлкнула щеколда, которую она никогда не закрывала. И прислонилась к двери спиной.

Дерево было холодным. Или это у неё спина горела?

– Показалось, – сказала она громко. Громко, чтобы заглушить тишину, которая снова навалилась на квартиру. – Ночь была тяжёлая. Нервы. Костик этот долбаный. Показалось. Просто показалось.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое у нормальных людей называется интуицией, а у Алисы – просто «чуйкой», она знала: не показалось.

Чуйка никогда не врала. Чуйка орала, когда надо было бежать от Костика в первый же день. Чуйка выла, когда мама в очередной раз говорила «я завязываю». Чуйка сейчас молчала, но молчала как-то особенно – притаившись, затаив дыхание, ожидая.

И ещё она знала, что должна позвонить Демиду.

Потому что этот шёпот, этот голос в голове… она уже слышала его раньше. Там, в доме, когда с деревьев взлетели все вороны. Тогда она решила, что показалось. Что ветер, что нервы, что старый дом действует на психику. Но теперь – теперь она знала точно.

Этот голос был тот же.

Она не позвонила.

Взяла телефон, нашла его номер в документах – Демид, без фамилии, только имя и цифры, – посмотрела на экран. Палец завис над кнопкой вызова. Экран погас, она ткнула, чтобы загорелся снова. Посмотрела ещё минуту. И отложила телефон на стол.

– Сама разберусь, – сказала она вслух. Голос прозвучал неубедительно, фальшиво, как у актёра третьего сорта. – Я сама всегда разбираюсь. И ничего. Живая пока. Пережила Костика, переживу и это.

Но руки у неё дрожали, когда она наливала себе кофе. Дрожали мелко, противно, так что вода из чайника лилась мимо кружки, заливая стол. И кофе был невкусный, хотя сахара положила три ложки. Слишком сладко, приторно, до тошноты. И горчило почему-то.

А в мусорном ведре лежала тряпка.

С неё всё ещё капала чёрная вода.

Кап. Кап. Кап.

Медленно, ритмично, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

ГЛАВА 4

Утром Алиса поняла, что не спала от силы часа три.

Она определила это по тяжёлой пульсации в висках, по ощущению, что веки налиты свинцом, и по тому особенному состоянию, когда тело вроде бы здесь, а мозг уже где-то в параллельной реальности – тормозит, зависает, не успевает за мыслями. Она варила кофе, смотрела на свои дрожащие руки и пыталась убедить себя, что ничего страшного не произошло.

Подумаешь, бывший припёрся. Подумаешь, наорал, дверь чуть не вынес, пообещал найти и убить. Обычное дело, семейные разборки, в Зареченске каждый второй через это проходит. Подумаешь, какая-то вода на полу. Мало ли откуда вода? Соседи могли пролить, когда мусор выносили. Крыша течёт – хотя какой там, седьмой этаж, крыша выше. Водопроводчики лазили, таскали с собой ведро, расплескали. Вариантов – миллион.

А шёпот? Шёпот ей вообще приснился.

– Точно приснился, – сказала она вслух, чтобы закрепить эффект. Голос прозвучал сипло, с утра он всегда такой, но сейчас в нём добавилась какая-то неуверенная, просящая нотка. – Я просто не высыпаюсь в последнее время. Работа, мама, Костик этот… Нервы. Вот и чудятся черти.

Кофе был отвратительный – жидкий, горький, с привкусом вчерашней заварки. Но горячий. Алиса пила его стоя, глядя в окно на серое утро. Небо затянуло облаками, тяжёлыми, низкими, как потолок в подвале. Где-то там, за этими облаками, должно быть солнце, но в Зареченск оно, видимо, не планировало заглядывать.

Мама ещё не вернулась от подруги – видимо, «посидеть, выпить по чуть-чуть» плавно перетекло в «переночевать и продолжить с утра». Алиса представила их кухню: подруга тётя Зина, вечно поддатая, вечно с сигаретой в зубах, мама с опухшим лицом и мутными глазами, на столе недопитая бутылка и тарелка с солёными огурцами. Ну и хорошо. Хоть не будет с утра своими сигаретами дышать в квартире. Хоть пару часов тишины и свежего воздуха, пока окно открыто.

В половине одиннадцатого Алиса уже стояла перед зеркалом в прихожей и пыталась привести себя в божеский вид. Зеркало было старое, в пятнах, но даже сквозь пятна было видно главное: под глазами залегали такие синяки, будто она неделю не спала. Фиолетовые, с сизым отливом, как у человека, которого били. Или который сам себя довёл.

Пришлось намазать тональник толстым слоем. Алиса вмазывала его в кожу почти со злостью, старательно замазывая следы бессонной ночи. Получилось сносно – издалека, при плохом освещении и если не присматриваться.

Свитер сегодня она выбрала другой. Не растянутый серый, в котором обычно ходила дома, а просто старый, но с приличным вырезом, который хоть немного открывал шею и ключицы. Алиса посмотрела на себя, скривилась. Вырез, конечно, не декольте, но для Зареченска – почти вечернее платье.

Мало ли. Вдруг этот Демид всё-таки человек, а не каменное изваяние. Вдруг у него есть глаза и он умеет ими пользоваться. Может, оценит.

Хотя кого она обманывает. Он даже не моргает, когда на неё смотрит. Стоит как статуя командора, смотрит в душу и не шевелится. Оценит он, как же. Разбежалась.

Перед выходом Алиса задержалась у двери. Посмотрела на то место, где вчера была лужа. На то самое место, где бетонный пол был мокрым, чёрным и пах тиной.

Пол был сухой. Чистый. Серый, пыльный, в мелких трещинках, с тёмными разводами от старой краски – обычный пол обычной подъездной площадки на седьмом этаже обычной пятиэтажки в Зареченске. Как будто ничего и не было. Ни воды, ни липкости, ни запаха.