Колодец, пахнущий мёдом

Молчал.

Долго. Так долго, что тишина начала звенеть в ушах, а воздух между ними стал густым, как кисель.

Алиса почувствовала, как под этим взглядом у нее начинает чесаться нос. Предательски так, настойчиво, как будто внутри завелся маленький муравейник. Ну же, твою мать, скажи хоть что-нибудь. Ругнись. Плюнь. Пошли меня куда подальше, в конце-то концов! Что ты молчишь, как рыба об лед? Как памятник? Как сфинкс хренов?

– Демид, – наконец сказал он. Голос низкий, глухой, с легкой хрипотцой – такой звук бывает, если говорить в пустую бочку или в колодец. – Я хозяин.

– Алиса. Риелтор. Приехала продавать вашу недвижимость и, возможно, спасти от депрессии. Двойной тариф, кстати, за психологическую помощь. Тоже включим в договор?

Он моргнул. Один раз. Медленно, как сова. Веки опустились и поднялись с ленивой грацией существа, которое не привыкло спешить.

И вдруг Алисе показалось, что в уголках его губ дернулось что-то похожее на усмешку. Крошечное, мимолетное, как тень от пролетевшей птицы. Или не показалось. Может, просто нервный тик. У таких молчаливых типов часто бывают тики. Или топор в сарае. Одно из двух.

– Зайдите в дом, – сказал он, проходя мимо нее к крыльцу. От него пахло сыростью, табаком и еще чем-то… старым. Как от бабушкиного сундука на чердаке, в котором хранят пожелтевшие кружева и письма с фронта. Тяжелый, сладковатый запах времени. – Я покажу.

– Экскурсия? – Алиса пошла за ним, стараясь не отставать – ноги у него были длинные, шагал широко, и ей приходилось семенить, чтобы держаться рядом. – Шикарно. Люблю халявные экскурсии. Бесплатно и с интересным мужчиной – вообще мечта. Там у вас правда алтарь в подвале? А то клиенты спрашивают. Знаете, как люди любят страшилки? «Дом с привидениями» продается быстрее, чем просто «дом».

Он остановился на крыльце, обернулся. Посмотрел сверху вниз. В этом взгляде мелькнуло что-то – то ли усталость, то ли легкое удивление, что этот шумный, яркий человек до сих пор не задохнулась от собственной болтовни.

– Нет.

– Жаль. Было бы что в объявлении написать. «Продается дом с уникальным алтарем для жертвоприношений. Соседи не помеха. Отличная транспортная развязка. Рядом лес, грибы, ягоды и духи предков». Представляете, какой спрос?

– Вы всегда так много говорите? – спросил он. Без злости, без раздражения – скорее с клиническим интересом, как будто изучал новый, неизвестный науке вид попугаев.

– Только когда нервничаю, – выпалила Алиса и тут же прикусила язык. Зубы сомкнулись на кончике языка, больно кольнуло. Черт. Черт, черт, черт. Сдала себя с потрохами. Профессиональный риелтор, мать его, семи пядей во лбу, называется. Пришла, увидела, проговорилась.

Он снова посмотрел на нее. Теперь внимательнее. Взгляд стал острее, как будто он навел резкость, и в этой темной воде вдруг что-то блеснуло. Увидел что-то, чего не ожидал. Какую-то мелочь. Трещинку в броне.

– Не нервничайте, – сказал он и открыл дверь. Петли заскрипели – протяжно, жалобно, будто их пытали. – Я не кусаюсь.

– А жаль. Кусачие мужчины – это сексуально.

Она ляпнула это автоматически, просто чтобы заполнить тишину, которая снова начала сгущаться, и тут же поняла, что сказала что-то не то. Потому что он замер на пороге, и спина его под старым пальто напряглась. Прямо видно было, как под тканью перекатились мышцы – тяжело, как барсы в клетке.

– Заходите, – бросил он, не оборачиваясь. Голос сел еще ниже, стал совсем глухим.

Алиса вздохнула, поправила сумку на плече (ремень впился в ключицу, папка с документами больно давила в бок) и шагнула в темноту.

Внутри пахло пылью, деревом и той самой сыростью, которую она уже учуяла на улице. И еще чем-то неуловимым – сладковатым, тяжелым, от чего вдоль позвоночника пробежал холодок, быстрый и цепкий, как мышь по натянутой проволоке.

Но она отмахнулась. Показалось. Просто дом старый. Просто мужик странный, с глазами-омутами и голосом из погреба. Просто у нее сегодня удачный день. Она это чувствовала нутром. Нутро, правда, вело себя странно – то сжималось, то норовило удрать через пятки, но кто ж его, нутро, слушает?

Главное – не облажаться и продать.

А остальное – не ее дело. Совсем не ее.

ГЛАВА 2

Внутри было тихо.

Не той тишиной, которая бывает в пустых квартирах, когда слышно, как капает кран (кап-кап-кап – надоедливо, по-соседски), или гудит холодильник (уныло, как комар в августе). Здесь не капало и не гудело. Здесь вообще ничего не звучало. Тишина была плотной, ватной, она давила на уши, и Алиса вдруг поймала себя на том, что прислушивается к собственному дыханию – не слишком ли громко?

Даже половицы под ногами не скрипели, хотя выглядели так, будто последний раз их красили при царе Горохе, а после этого по ним ходили только призраки и кошки. Доски были темные, вытертые до серебристого блеска, но под сапогами Алисы они молчали. Покорно, мертво, как будто давно отучились издавать звуки.

Алиса стояла в прихожей и пыталась понять, что её смущает. Воздух был какой-то… спертый, что ли? Не затхлый, нет – хуже. Он был неподвижный. Стоячий, как вода в пруду, в котором давно никто не купался. Казалось, если взмахнуть рукой, можно почувствовать сопротивление – густое, тяжелое, словно здесь даже время текло иначе.

– Ремонт, конечно, требуется, – сказала она деловито, достав блокнот. Голос прозвучал неестественно громко, и Алиса непроизвольно понизила тон. – Но планировка хорошая. Высокие потолки, лепнина… Это всё можно обыграть. Сделать стиль «лофт» или «бохо». Сейчас модно. Знаете, такие подушки с кисточками, лампочки на веревочках, искусственная потрепанность…

– Я не собираюсь делать ремонт, – раздалось из полумрака.

Демид стоял у окна, за которым вместо стекла темнел лист фанеры – криво прибитый, с щелями по краям, откуда тянуло сквозняком. Он смотрел на неё. Не на блокнот, не на лепнину – именно на неё. Взгляд был тяжелый, осязаемый, как мокрая ткань на плечах.

– Я хочу продать как есть.

– Как есть – это только под снос, – Алиса хмыкнула, чиркая в блокноте. Ручка скрипела по бумаге – единственный звук, который решился нарушить эту проклятую тишину. – Или под очень-очень смелых покупателей с большими деньгами и любовью к аутентичной плесени. У вас тут плесень есть, кстати? Если есть – это уже эксклюзив. Можно в объявлении написать: «редкие грибковые культуры в комплекте».

– Устраивает.

Она подняла глаза.

Он стоял неподвижно. Вообще неподвижно. Ни покачивания, ни переминания с ноги на ногу, ни даже того мелкого, почти незаметного движения, которым живой человек всегда выдает себя. Как статуя. Как памятник самому себе. Даже не моргал, кажется. Или моргал так редко, что это было незаметно.

Жутковато, если честно. Нет, Алиса не верила во всю эту чертовщину, которой её пугал Петров – в колдунов, черных риелторов, проклятые дома и алтари в подвалах. Но когда на тебя вот так смотрит мужик ростом с гору и с лицом человека, который забыл, как улыбаться, – становится неуютно. Очень неуютно. Где-то в районе солнечного сплетения зарождается маленький холодный комочек, и его не рассосать никакой самоиронии.

– Ладно, – она бодро щёлкнула ручкой. Щелчок вышел нервным, ручка чуть не выскользнула из пальцев. – Пойдёмте смотреть дальше. Мне нужно оценить объём работ… то есть, тьфу, площадь.

Она пошла вперёд, стараясь не оглядываться. Коридор был длинный, темный – свет сюда попадал только из прихожей, и тот быстро терялся в глубине, проглатываемый мраком. В конце угадывалась лестница на второй этаж: крутая, с резными перилами, которые когда-то, наверное, были гордостью дома, а теперь напоминали скелет какого-то доисторического существа.

Обои местами отклеились и висели лохмотьями, под ними угадывалась старая штукатурка – серая, в пятнах, с выщерблинами. На стенах висели какие-то картины, но в темноте не разобрать – то ли пейзажи, то ли портреты. Масляные, старые, рамы тяжелые, с облупившейся позолотой. Они смотрели на Алису черными провалами рам, и у неё было отчетливое чувство, что из этих рам за ней следят.

Алиса толкнула первую дверь справа.

Дверь поддалась легко – даже слишком, будто только и ждала, когда её тронут. Петли не скрипнули. Алиса уже перестала этому удивляться.

Гостиная.

Огромная. Настолько, что противоположная стена тонула в полумраке. Высокие окна, заколоченные снаружи досками, отчего комната напоминала склеп – или очень дорогой гроб для очень большого покойника. Доски на окнах были прибиты крест-накрест, и сквозь щели пробивались тонкие полоски света, которые рисовали на полу длинные бледные полосы. Пыль в этих полосах танцевала медленный, тягучий танец.

Посередине стоял диван. Старый, кожаный, потрескавшийся так, что кожа напоминала спину древнего ящера. Рядом – торшер с пыльным абажуром, на котором пыль лежала таким ровным слоем, будто его нарочно присыпали пеплом. На стенах – пустота. Только светлые прямоугольники там, где раньше висели картины или фотографии.

Алиса обвела комнату взглядом – цепким, профессиональным, оценивающим – и вдруг поняла, что именно её смущает.

– А где зеркала? – спросила она.

– Что?

– Зеркала. В прихожей нет, в гостиной нет. Вы их вообще все сняли?

Демид вошёл следом. Она не слышала его шагов – просто вдруг поняла, что воздух за спиной стал плотнее. Остановился у неё за спиной. Близко. Слишком близко. Она физически ощущала его присутствие – как будто за ней стояла гора, огромная, темная, готовая рухнуть в любую секунду и похоронить под собой всё живое.

– Не люблю зеркала, – сказал он.

Голос прозвучал прямо над ухом. Глухо. Ровно.

– Почему? – Алиса обернулась.

Он молчал. Смотрел куда-то поверх её головы – на стену, на пустоту, на что-то, чего она не видела. Потом медленно перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде было что-то такое, от чего маленький холодный комочек в солнечном сплетении взорвался и растёкся ледяными иголочками по всему телу. Алисе захотелось сделать шаг назад. Или бежать. Прямо сейчас. Не дослушивая, не досматривая, к чёрту комиссионные, к чёрту мамины долги – просто бежать, пока ноги несут.

– Отражения врут, – сказал он.

– А, ну да, – она нервно усмехнулась. Усмешка получилась кривая, дерганая, больше похожая на гримасу. – Моё тоже врёт. Каждое утро показывает какую-то помятую тётку, хотя я на самом деле цвету и пахну. Модель, блин, под прикрытием.

Он не улыбнулся.

Даже бровью не повел.

Просто смотрел. Своими темными, глубокими глазами, в которых не отражалось ничего. Даже света.

– Пойдёмте дальше, – сказал он и вышел первым. Бесшумно, как тень.

Алиса выдохнула. Шумно, со свистом, будто все это время задерживала дыхание. Нервы, конечно, железные (кованые, закаленные общением с мамой и жизнью в Зареченске), но этот мужик реально выбивает из колеи. Либо социофоб с тяжелой формой мизантропии, либо реально не в себе. Хотя, может, просто стеснительный? Такие огроменные экземпляры иногда стеснительными бывают. Комплексуют из-за роста. Или из-за голоса. Или потому что в детстве дразнили.

Следующая комната оказалась кухней.

Здесь было светлее – окно не заколочено досками, просто занавешено чёрной тканью. Плотной, тяжелой, явно не из магазина – такими обычно завешивают окна в бомбоубежищах или в моргах, чтобы случайные прохожие не заглядывали внутрь. Ткань висела складками, собирая пыль, и от этого комната напоминала траурный зал.

Алиса подошла к окну, отдёрнула край. В щель между тканью и подоконником брызнул дневной свет – такой яркий после полумрака, что глаза защипало. Она зажмурилась на секунду, потом обернулась.

– А это зачем? – спросила она, кивая на ткань. – Вы от света прячетесь? Или вам солнце противопоказано? Типа аллергия на ультрафиолет? Знаете, есть такая болезнь – фотодерматит. У подруги моей мамы. Она в темноте сидит, как крот, зато кожа – как у младенца. Правда, характер – как у дракона.

Демид стоял у стола. Водил пальцем по поверхности – медленно, задумчиво, будто рисовал что-то невидимое. Палец оставлял в пыли чёткий след, и Алиса вдруг поняла, что пыль здесь лежит таким ровным слоем, что в ней можно писать письма.

– Мешает, – сказал он.

– Мешает? – она обернулась, вцепившись взглядом в его лицо. – Чему?

– Работать, – он поднял глаза от стола. – Думать.

– А, ну да, – Алиса кивнула. Кивок вышел слишком бодрым, слишком деланным. – Я тоже лучше думаю в полной темноте. Особенно когда ищу носки. Или ключи. Или смысл жизни. Кстати, пыль у вас – зачёт. Прямо коллекционная. Таким слоем только археологов радовать. Лет через тысячу раскопают и скажут: «Смотрите, здесь жил человек, который принципиально не пользовался тряпкой».

Он поднял на неё глаза.

В них мелькнуло что-то. То ли раздражение, то ли интерес – с ним вообще сложно было понять. Лицо как каменная маска, только в глазах иногда проскальзывало что-то живое. На секунду. И снова пряталось в глубину.

– Вы всегда такая? – спросил он.

– Какая?

– Болтливая.

– А, – Алиса махнула рукой. Жест вышел широким, даже слишком – она задела какой-то стакан на столе, но вовремя подхватила. – Это защитная реакция. Когда страшно, я начинаю шутить. Вы, наверное, думаете, что это детский сад, но у меня психологическая травма. В детстве меня напугал тишиной дедушка. Сидел в кресле, молчал, а я думала – он умер. А он просто спал. С тех пор тишину не переношу.

Она говорила и говорила, потому что стоять в этой тишине, под его взглядом, было невыносимо. А мне с вами страшно, Демид. Вы огромный, мрачный, живете в доме без зеркал с заколоченными окнами. По всем канонам хоррора вы должны либо меня убить, либо оказаться вампиром. Я уже второе почти списала, осталось первое.

Он моргнул.

Один раз. Медленно.

– Я не вампир.

– Жаль. Вам бы пошло. Плащ, гроб, замок в Трансильвании. Романтика. Девушки таких любят. Таинственных, бледных, с вечными вопросами про душу. Я бы даже согласилась, чтобы меня укусили, если честно. Бессмертие – это неплохой бонус к ипотеке.

Она ждала реакции. Хоть какой-то. Улыбки, усмешки, закатывания глаз – любой человеческой реакции, которая скажет: «Да всё в порядке, я просто странный, но не опасный». Но он просто стоял и смотрел. Как будто изучал её. Как будто видел не живого человека с дурацкими шутками и нервным смехом, а задачу, которую надо решить. Или препятствие, которое надо устранить.

Алиса поёжилась. Внутри холодок пробежал – быстрый, колючий, как ёрш по стеклу.

– Пойдёмте наверх, – сказал он и направился к лестнице.

Алиса вздохнула. Глубоко, обреченно. Поплелась за ним.

Второй этаж оказался ещё мрачнее первого.

Коридор уходил в темноту – бесконечный, как туннель в метро, только без света и без надежды на скорую станцию. Половицы здесь уже не просто молчали – они пригибались под ногами, как будто хотели провалиться и утащить её в подпол. Алиса шла на звук его шагов – бесшумных, почти неразличимых, – и чувствовала, как напряжение собирается в плечах тяжёлым узлом.

И только из-под одной двери пробивалась полоска света. Тонкая, жёлтая, похожая на луч карманного фонарика в полной темноте. Демид открыл эту дверь и жестом пригласил войти.

Алиса вошла и замерла.

Это была детская.

Маленькая кроватка с балдахином – балдахин был серый от времени, пыльный, и свисал лохмотьями, как паутина в заброшенном доме. Плюшевый мишка сидел в углу, привалясь спиной к стене. У него не хватало одного глаза – чёрная пуговица вывалилась, осталась только дырочка и торчащие нитки, отчего мишка казался подмигивающим. Зловеще так, заговорщицки. Шкаф с детскими вещами – дверцы приоткрыты, оттуда выглядывал рукав какой-то распашонки, выцветшей до неопределимого цвета.

И стены.

Все стены были увешаны рисунками.

Детскими рисунками. Цветными карандашами, акварелью, фломастерами – всем, чем мог рисовать ребёнок, у которого не было друзей, но было много времени и много того, что хотелось выплеснуть на бумагу.

Алиса подошла ближе.

На всех рисунках было одно и то же: чёрный круг, похожий на колодец. Провал в земле. Иногда он был нарисован карандашом, густо заштрихован, до черноты. Иногда – залит чёрной акварелью, с потеками, как будто плакал. И рядом – маленький человечек. Тоненький, с палочками-руками и палочками-ногами. На некоторых рисунках человечек стоял один, глядя на чёрный круг. На других их было двое – человечек и кто-то ещё. Кто-то большой, тоже чёрный, тянущий к человечку длинные руки.

Алиса вглядывалась в рисунки, и внутри неё поднималось что-то тяжёлое и липкое. То ли жалость, то ли страх. То ли их смесь, которая оседает на зубах песком.

– Это вы рисовали? – спросила она тихо. Голос сел, пришлось откашляться.

– Да, – голос Демида прозвучал прямо за спиной. Близко. Слишком близко. – В детстве.

– А это что? – она показала на чёрный круг. Палец дрогнул, она убрала руку.

– Колодец.

– В саду?

– Да.

Алиса обернулась.

Демид стоял в дверях, и свет из коридора падал на него сзади, делая лицо ещё более тёмным и нечитаемым. Чёрный силуэт на фоне жёлтого прямоугольника. Но в голосе появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Усталость? Печаль? Или просто отголосок той боли, которую он носил в себе столько лет, что она стала частью его, как кости, как кровь.

– У вас было тяжёлое детство, – сказала Алиса. Это не было вопросом. Это был диагноз, поставленный по этим стенам, по этим рисункам, по этому чёрному кругу, который преследовал маленького мальчика на каждом листе.

– Было, – коротко ответил он.

– Простите.

Она вдруг почувствовала себя неловко. Остро, до рези в груди. За своё ёрничанье, за шутки про вампиров, за дурацкие попытки разрядить обстановку, когда перед ней стоял человек, который, судя по всему, натерпелся в жизни такого, что нормальные люди и не представляют. Который, возможно, до сих пор видит этот чёрный круг, стоит только закрыть глаза.

– За что? – спросил он.

– Я… – она замялась. Слова кончились. Впервые за долгое время слова кончились, и Алиса стояла, глупо моргая, и не знала, что сказать. – Я иногда не в тему шучу. Это просто… ну, вы понимаете. Защитная реакция. Дурацкая привычка. Мама говорит, что я этим всех от себя отталкиваю. Но я не специально. Просто когда страшно или неловко – у меня рот сам открывается.

Он молчал.

И в этом молчании было столько всего, что Алисе стало не по себе. Не страшно – нет, страха она уже натерпелась на первом этаже. А именно не по себе, как будто она заглянула в чужую душу, куда её не звали, и теперь не знает, как оттуда выйти, не наследив.

Алиса подошла к нему. Просто так. Сама не зная зачем. Просто захотелось как-то… утешить, что ли. Глупо, конечно. Он мужик здоровый, под два метра ростом, старше её, плечи – косая сажень, чего его утешать? Он кого хочешь сам утешит, если разозлится. Но он стоял в этом коридоре, привалившись плечом к стене, и выглядел таким потерянным, таким чужим всему миру – этому дому, этому городу, всей этой жизни, – что у неё сжалось сердце. Сжалось, как кулак, и заныло где-то под ребрами.

– Знаете, – сказала она, – у меня тоже детство не сахар. Мама пила, отца не было, как явления природы. Я в школе донашивала за старшей сестрой подруги – вы представляете, этот ужас? Юбка широкая, плечи не там, и все надо мной смеялись. Прозвище было «Гуманитарная помощь». Так что я понимаю, каково это – когда внутри дыра. Когда тебя вроде есть, а вроде и нет, и ты сам не знаешь, за что зацепиться.

Он поднял на неё глаза.

В темноте коридора они блеснули – влажно, остро, как у зверя, который выглянул из норы и не знает, стоит ли доверять.

– У вас нет дыры, – сказал он тихо. Голос сел до хрипотцы, почти шёпот. – Вы светитесь.

– Я? – Алиса фыркнула. Фырканье вышло нервным, с присвистом. – Я, скорее, мерцаю. Как перегоревшая лампочка в подъезде. То включусь, то выключусь. Только в выключенном состоянии и работаю нормально.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

Хотела просто похлопать, по-дружески, мол, всё пучком, мужик, держись, не дрейфь, прорвёмся. Ладонь легла на ткань его старого пальто – грубую, мокрую почему-то, хотя дождя не было.

И его буквально дёрнуло.

Как током ударило. Как будто она не ладонью к нему прикоснулась, а раскалённым железом. Он отшатнулся – резко, сильно, врезался спиной в стену и замер, прижавшись к ней, тяжело дыша. Глаза расширились, зрачки метнулись, и Алиса вдруг поняла, что он не притворяется. Ему реально больно. Или страшно. Или и то и другое вместе.

– Что? – Алиса отдёрнула руку, как ошпаренная. Рука повисла в воздухе, потом упала вдоль тела. – Я что-то не то сделала? Простите, я не хотела… я просто… думала, поддержать…

– Нет, – выдохнул он. Голос сел окончательно, стал хриплым, как у прокуренного старика. – Вы… не надо. Не трогайте меня.

– Хорошо, – она подняла руки в примирительном жесте, ладонями к нему, как показывают: «Сдаюсь, мир, я без оружия». – Не трогаю. Всё нормально. Дышите. Просто дышите. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Медитация, блин.

И в этот момент за окном что-то случилось.

Сначала Алиса подумала, что ей показалось – бывает же, усталость, нервы, игра воображения. Но звук был отчётливый, его невозможно было спутать ни с чем другим: карканье.

Тысячи ворон, собравшихся в стаю, заорали разом. Не просто закаркали – завопили, закричали дурными голосами, как будто их резали. А потом – шум крыльев. Такой мощный, густой, тяжёлый, что задребезжали стёкла в окнах. Задребезжали мелко, противно, как зубы на морозе.

Алиса подбежала к окну, отдёрнула занавеску – та послушно съехала в сторону, подняв облако пыли, от которого защипало в носу.

С деревьев в саду взлетали птицы. Все. Сразу.

Сад стоял голый, чёрный от ворон – они облепили каждую ветку, каждую яблоню, каждый куст сирени. А потом эта чёрная масса дрогнула, оторвалась от веток и взмыла в небо единым телом. Туча – нет, тучища – поднялась над садом, закружилась вихрем, заслонила солнце, и на землю лёг сумрак, как перед грозой. Карканье стояло такое, что заложило уши.

И так же внезапно, как началось, всё кончилось.

Стая снялась с места и унеслась прочь, в сторону леса, чёрной лентой перечеркнув небо. Исчезла за горизонтом, оставив после себя только тишину и голые ветки. Тишина упала на сад тяжёлым одеялом, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко скрипнула ветка.

– Ни хрена себе, – выдохнула Алиса. Она всё ещё стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. – У вас тут экология, конечно… Прямо Хичкок отдыхает. «Птицы», серия вторая, теперь в Зареченске.

Она обернулась.

Демид стоял в коридоре – всё так же прижавшись спиной к стене, но теперь лицо его было в тени, и только глаза горели. Горели странным светом, и в них был страх. Настоящий, животный страх, который не спрятать за маской равнодушия.

Но не за себя. За неё.

– Вам пора, – сказал он глухо. Голос звучал так, будто он через силу выдавливал из себя слова.

– Что?

– Уходите. Прямо сейчас.

– Но мы ещё не закончили осмотр, – Алиса растерялась. Руки сами собой вцепились в лямку сумки, папка с договорами больно ткнула в бок. – И договор… нам же нужно подписать предварительный, я думала, мы всё обговорим, площадь замерим, фотографии сделаем для базы…

– Завтра, – перебил он. Резко, как ножом отрезал. – Приезжайте завтра. В это же время. Я всё подпишу. Все бумаги. Любые. А сейчас – уходите.

Он развернулся и быстро пошёл вниз по лестнице. Шаги его наконец-то стало слышно – тяжёлые, торопливые, гулкие в этой проклятой тишине. Он почти бежал, и спина его под старым пальто выражала такую отчаянную решимость, что Алиса не решилась окликнуть.

Она осталась одна в коридоре, полном детских рисунков.

Рисунки смотрели на неё со стен. Чёрные круги колодцев, маленькие человечки, и кто-то большой, чёрный, с длинными руками. Теперь, после ухода птиц, после этого дикого карканья, рисунки казались не просто страшными – они казались пророческими.

Алиса постояла минуту, пытаясь осмыслить происходящее. Потом пожала плечами – нервно, дёргано – и пошла к выходу. Шаг, ещё шаг, лестница скрипнула под ногами, но теперь скрип не пугал. Теперь хотелось просто оказаться снаружи, на солнце, на свежем воздухе, подальше от этих стен, пропитанных тоской и страхом.

– Странный тип, – пробормотала она себе под нос. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. – Но деньги у него, видимо, есть. Раз может позволить себе такие загоны. Ладно, завтра так завтра. Мне же лучше – лишний день отдыха. Посижу дома, кофе попью нормальный, а не ту бурду, которую мама варит.

Она вышла на крыльцо и вдохнула свежий воздух.

Воздух был сладкий, почти пьянящий после спёртой атмосферы дома. И только сейчас, на улице, под открытым небом, Алиса поняла, как сильно в доме воняло. Не просто сыростью и пылью – там был другой запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный. Чем-то пахло, чем-то, отчего у неё до сих пор мурашки бегали по коже, и никакое солнце не могло их прогнать.