Солнцеворот

На Авдотьку смотрели двое: Нина – с немым вызовом, и Ариша – с умоляющей надеждой.

– Ой, ладно уж! Пошли! – не выдержала Авдотька.

Ляпа врать не будет. И в том, что Полуденница есть Авдотька не сомневалась. Но также Ляпа говорила, что полевая нечисть нападает только на человека если он один, а их тут целая орава.

И вот они уже гурьбой шагали к краю пшеничного поля, которое лежало перед ними зыбким золотым морем. Их смех, крики и перебранка звонко разносились в знойном воздухе, вспугивая стаи ворон. Птицы с сухим шорохом взмывали из колосьев, мелькая чёрными точками на ослепительно-голубом небе.

Когда они вышли на простор, перед ними раскинулась поистине завораживающая картина. Поле пшеницы простиралось до самого горизонта, словно бескрайнее золотистое море, колышущееся под лёгким ветерком. Колосья, налитые спелостью, переливались всеми оттенками янтаря и бронзы, будто кто‑то рассыпал по земле россыпи драгоценного металла.

Солнце стояло в зените – безжалостное, ослепительно‑яркое. Его лучи падали вертикально, накаляя воздух до такой степени, что он дрожал и струился, как расплавленное стекло. Тени от детей были крошечными, почти незаметными – они будто прятались под ногами, не в силах противостоять этому световому напору.

Жара стояла изнуряющая: каждый вдох обжигал горло, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже ветер, изредка пробегавший по полю, не приносил прохлады – он лишь шевелил колосья, заставляя их шептаться между собой, словно пересказывая древние тайны.

В вышине, разрезая знойную синеву, парили две‑три птицы – их силуэты казались чёрными точками на фоне слепящего солнца. Где‑то вдали стрекотали кузнечики, и этот монотонный звук сливался с гулом пчёл, деловито перелетавших с цветка на цветок у края поля.

Земля под ногами была твёрдой, иссушенной солнцем, а трава – выгоревшей до соломенного оттенка. Лишь кое‑где пробивались ярко‑зелёные островки, словно природа нарочно оставила эти пятна свежести, чтобы глаз мог отдохнуть от всепоглощающего золота пшеницы.

Дети остановились у самого края поля под большой одинокой березой. Пшеница поднималась высоко, почти до плеч, и её волны, колыхаясь, создавали причудливые узоры – то расходясь кругами, то сходясь в причудливые завихрения. В этом море злаков они казались крошечными, но в глазах каждого горел азарт – испытание начиналось.

– И так, – скомандовала Нина. – Правила такие: мы расходимся по полю. Каждый по отдельности. Находимся там весь полдень. Потом выходим и встречаемся тут. – Она указала на место где они стояли. – Кто полдень не простоял, вышел раньше тот трус! Вместе стоять нельзя. Я буду здесь в пшенице неподалеку от березы, – Нина указала на край поля. – И буду следить. Здесь пшеница растёт реже, и можно будет спокойно наблюдать за теми, кто выйдет раньше. Оставаясь в игре и самой не нарушая правил. Всем все понятно?! – спросила заводила.

Ребята закивали. Затем дети разбрелись по пшеничному полю, растворяясь в золотистых волнах колосьев. Кто‑то принялся выменать себе место, кто‑то просто валялся в тёплой траве, наслаждаясь полуденным зноем. Маруся, устроилась в зарослях кустарника, что каким-то чудом рос в поле.

Она сорвала колосок, потом ещё один – и, привычно мурлыкая под нос незатейливую песенку, принялась плести веночек. Маленькие ловкие пальцы быстро перебирали стебли, сплетая их в аккуратное кольцо. Солнце припекало макушку, но в тени кустов было терпимо, и Маруся даже начала забывать, зачем они сюда пришли.

И тут ее внимания отвлекло шелестение пшеницы. Девочка оторвалась от своего занятия и заметила руку.

Маленькая, почти детская, но какая‑то… неправильная. Бледная, с синеватым отливом, будто вылепленная из воска. Она возникла из ниоткуда – мелькнула между колосьями, поманила тонким пальцем и тут же скрылась.

– Эй, эй, так нечестно! Ты испугался! – хихикнула Маруся, вскакивая на ноги. Азарт тут же затмил осторожный холодок, пробежавший по спине. Она хотела схватить эту руку – доказать всем, что она не трусиха, хоть и самая маленькая из ребят.

Маруся отложила веночек, шагнула вперёд, раздвигая колосья. И снова увидела её – рука появилась чуть в стороне, будто дразня, поманила и исчезла.

– Ну так нечестно, нечестно же! Ты проиграл! – засмеялась она, бросаясь следом.

Ещё шаг, ещё… Рука возникала то слева, то справа, каждый раз на мгновение – и тут же пропадала. Нина бегала за ней, как за невидимым поводырём, смеясь и задыхаясь от азарта. Но вдруг замерла.

Три руки.

Они появились одновременно – одна справа, другая слева, третья прямо перед ней. Все одинаковые: бледные, холодные, с неестественно длинными пальцами. Они махали попеременно, и очень быстро. Словно торопили, зазывая вглубь поля.

Смех застрял в горле. Маруся попятилась, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. Она хотела бежать – но одна нога вдруг перестали слушаться. Что‑то крепко сжало её лодыжку.

Она опустила взгляд – и крик сам вырвался из груди.

На её ноге лежала рука. Холодная, мертвенно‑синяя, с почерневшими ногтями. Пальцы медленно, неумолимо сжимались, впиваясь в кожу и делая девочке больно.

– Пусти, пусти! – захныкала Маруся, пытаясь вырваться. Но тут же почувствовала, как другая рука – откуда‑то сбоку – так же крепко схватила её за запястье, она впилась в кожу девочке, отчего та испытала невыносимую боль.

– Пусти меня, а‑а‑а, мама! – закричала она в голос, брыкаясь, пытаясь освободиться.

В этот момент остальные, услышав её панику. Разом рванули к девочке через пшеницу. Авдотька бежала изо всех сил, раздвигая тяжёлые колосья, сердце колотилось где‑то в горле. Она слышала, как остальные зовут Маруську, но сама не хотела тратить силы на крик, понимая, что сейчас надо как можно быстрее найти малышку. Авдотька отчаянно бежала на зов, спотыкаясь, падая, она вставала и снова пробиралась сквозь стебли. И вдруг поодаль она увидел Марусю. А чуть дальше с другой стороны стоял Алеша. Он так же прибежал на зов девочки, Алешка тяжело и сбивчиво дышал. Маруська стояла боком и не могла из чего-то выпутаться, как будто ее нога и рука запуталась в лиане. Алеша выдохнул, решив, что девочка застряла в колосьях. Он перевел дух. Однако продолжил ход к ней на помощь уже шагом. Авдотька сразу почуяв неладное продолжала пробираться, что есть мочи.

И тут из колосьев, третья рука, она схватила Марусю за горло. И девочка увидела настоящий кошмар на яву. Из-за стеблей пшеницы вылезло лицо мертвого ребенка, ее ровесника, а может немного младше. Бледное, почти прозрачное лицо, пустые глазницы, смотрящие сквозь неё. Рот медленно раскрылся – и оттуда, извиваясь, посыпались черви.

Маруся не в силах выдержать такого ужаса, вскрикнула, но крик тут же оборвался. Она обмякла, словно её кости вдруг превратились в воск. Ребята оба увидели, как ее быстро утянули густую траву.

– Нет! – рванулся Алёша вперёд, но было поздно.

Авдотька увидела, как, что-то неведомое быстро уносит девочку, куда-то в даль. Она с криком помчалася за ней и вдруг осознала, что поле снова стало тихим. Только пшеница шелестела под ветром, будто ничего и не произошло.

Евдокия тяжело дышала. Во рту пересохло, будто она наглоталась пыли, а губы слиплись. Сердце вырывалось из груди. Чувство вины и страха переполняло. Картина ее исчезновения стояла перед глазами. Авдотька очень хотела разрыдаться в голос, но боялась напугать остальных, а еще больше себя. Она боялась отчаяться, признать, что они не найдут Марусю! И она больше никогда не увидит ее милое и доброе личико, не услышит ее задорный, детский смех. Евдокия закусила нижнюю губу сильно до крови, металлический вкус привел ее в чувства. Вовка побежал за подмогой, сейчас придут взрослые они помогут ее найти. Она, как и остальные, отчаянно раздвигала густые, колючие стебли пшеницы, которые больно хлестали по рукам. Голоса, срывающиеся на крик, звучали всё более отчаянно и беспомощно: «Маруська! Марусенька, откликнись!». Каждая пройденная пядь земли вселяла не надежду, а леденящий ужас – никого не было.

И тут, раздвинув очередной плотный сноп, Авдотька наткнулась на мерзкое зрелище. Прямо на земле, в небольшом промежутке между колосьев, лежала кривая палка. С насаженной на её острый сук тухлой головой зайца. Шерсть на ней слиплась и облезла, обнажив почерневшую кожу, из глазниц и полуоткрытой пасти копошились белые, жирные опарыши. Сладковато-гнилостный запах ударил в нос едким, осязаемым облаком.

Девочку тут же вырвало. Судорожно согнувшись, она опустилась на колени, её трясло от спазмов и омерзения. Едва придя в себя, Авдотька позвала Алешу и дрожащим пальцем указала в сторону находки. Сама она отвернула голову, не в силах бросить на неё взгляд.

– Смотри… – прохрипела она.

Алёша подошёл, заглянул и тут же отпрянул, зажимая нос рукой.

– Фу-у-у! Это ещё чё за херня?! – вырвалось у него, полное брезгливости и отвращения.

– Отвратительно! – раздался сзади резкий, сдавленный голос Нины. Она стояла, бледная, и смотрела на эту жуткую картину, с таким же омерзением, но в её глазах, помимо брезгливости, мелькнула и тень настоящего страха.

Глава 7 Авдотька

Битый час все метались по полю, дворам и огородам, разыскивая Маруську. Ночь накрыла деревню плотным тёмным покрывалом, но вопреки времени суток воздух стоял тяжёлый, душный – нестерпимая жара будто застряла между домами, не желая уступать место прохладе. Фонари отбрасывали дрожащие круги света, в которых кружились ночные мотыльки, а вдали глухо перекликались голоса – то ли зовущие, то ли отвечающие.

Мать Маруси, измученная беспокойством и страхом за своего ребенка. Опустилась на землю, закрыла руками лицо и заплакала. К односельчанке на помощь пришли местные женщины – соседки, подруги. Они пытались успокоить разбитую от горя мать. От бессильной ярости, она резко развернулась в сторону компании детей, обнаружив Авдотьку. Её глаза, покрасневшие от слёз и напряжения, сверкнули в полумраке.

– Ты‑ы‑ы… – выдохнула она, и голос её дрогнул от гнева, словно натянутая до предела струна. Она была готова кинутся и разорвать одинокую девочку. После того как ведьма забрала Авдотьку к себе. В скором времени ее семья переехала и не оставив адреса, они канули во времени – словно капли дождя, впитавшиеся в землю. И сейчас девочка была одна, совсем беззащитная и растерянная. Злость отчаянной селянки выбрала себе жертву. Женщина решила, что в исчезновении обязательно замешан этот отпрыск ведьмы, безрассудство затмило ее ум. Инстинкт самосохранения отступил. Она была готова…готова напасть, бросится как дикая собака, впиться в глотку и рвать. Еще раз и громко злобно, сквозь высохшие слезы, женщина проговорила:

– Ты‑ы‑ы…– она взглянула на девочку с вызовом, однако тут же осеклась.

Девочка даже не вздрогнула. Спокойно, почти равнодушно подняла взгляд – но в нём, скрытом под нахмуренными бровями, женщина увидела ледяную сталь. Этот взгляд, тяжёлый и пронзительный, ударил словно хлыст. Мать на мгновение замерла, а затем плечи её беспомощно обмякли. Всхлипнув, она закрыла лицо руками и разрыдалась – как измученная, отчаявшаяся женщина. Замершие до этого момента односельчане, потупились на девочку, и неуверенно стали утешать женщину.

«Не вздумай разрешать на себе злость да гнев срывать» – в мыслях Авдотьи всплыли слова Ляпы. – «В душе твоея не должно быть места жалости не сожалениям. Какая бы причина ни была, даже если вину свою видишь – спуску за такое не давай. Лишь дашь слабину – люд враз озлобится, все беды на тебя повесят, да изведут!»

Её слова звучали не как совет, а как непреложный закон, выверенный годами и испытаниями. В них не было жестокости – лишь суровая правда, которую она усвоила давно и навсегда. «Уяснила, Авдотьюшка? – спросила Ляпа, глядя прямо в глаза девочке, пока та не кивнула. Старая ведьма говорила, неторопливо перебирая спицами, – «…люди любят на других свою ответственность перекладывать. Стоит лишь одному спуску дать – и другие мигом дорогу запомнят». – Слова её звучали размеренно, будто вбивали в сознание невидимые гвозди, а в тусклом свете керосиновой лампы лицо казалось высеченным из старого дуба – суровое, с резкими складками у рта.

Поле постепенно пустело. Жители, ещё недавно сбившиеся в беспокойную толпу, теперь тихо переговаривались, утешая плачущую женщину. Кто‑то клал ей на плечо тёплую ладонь, кто‑то бормотал слова сочувствия, но взгляды уже скользили в сторону калиток – всем хотелось поскорее укрыться в своих домах, за закрытыми дверями, где ночь не так страшна.

Авдотька резко развернулась и зашагала вдоль поля к тёмной кромке леса. Земля под ногами была ещё тёплой от дневного зноя, но воздух уже наполнялся ночной прохладой. Алёша догнал её, протянул руку, словно хотел остановить, но девочка даже не повернула головы. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она выдохнула сквозь зубы: