Солнцеворот

– Тут‑то я и вспомнил про топорик – ещё с молодости под подушкой держу, на всякий случай. Схватил его, сжал так, что пальцы занемели. Лежу, не дышу даже. Только сердце колотится, будто хочет из груди вырваться. А шаги всё ближе… ближе…

Марья невольно вскрикнула, прижав ладонь к губам. Вторая соседка перекрестилась, шепнув что‑то невнятное. Обе женщины стояли, словно зачарованные: рты приоткрыты, глаза широко распахнуты, плечи невольно втянуты – будто хотели стать меньше, незаметнее. Каждая фраза деда Митяя впивалась в сознание, заставляя сердце биться чаще. В воздухе повисла густая, почти осязаемая тревога – даже стрекот кузнечиков словно стих, подчиняясь напряжённой тишине.

Авдотька, всё это время прислушивавшаяся из своего укрытия, почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. И как каждая клеточка её тела покрывается ледяными мурашками. Руки дрожали, а в груди то и дело сжимался холодный комок страха. Она невольно шмыгнула носом, пытаясь унять дрожь, но рассказ деда словно пригвоздил её к месту.

А дед продолжал, понизив голос до хриплого шёпота, будто боялся, что невидимый гость всё ещё где‑то рядом:

– Лежу, девки, и только и могу, что мысленно молиться: лишь бы дверь в избу была заперта! А то ведь я, старый дурень, последнее время расслабился – привык, что никто ко мне не ходит, вот и не запираю как следует. Думал раньше: «Чего мне бояться-то? Я уж свой век отжил, смерти не страшусь». А тут лежу и понимаю: стар я или млад – всё едино. Страшно!

Он замолчал, включил колонку, и зачерпнув холодной воды, протер лицо. Женщины замерли, боясь нарушить хрупкую нить повествования.

– Ну, думаю, если дверь не заперта, буду притворяться спящим, – продолжил дед, сжимая кулаки. – А если подойдёт ко мне вплотную – так я его… топориком! Без боя не сдамси, нет! Я в сорок втором не сдалси! И тут не уступлю!

Его голос зазвучал твёрже, в нём проступила стальная нотка, словно перед женщинами вдруг предстал не дряхлый старик, а тот самый боец, что прошёл войну.

– Слышу: шаги к входной двери подходят. И вдруг – раз! – рука на ручку ложится. А дверь-то заперта! Я аж выдохнул со свистом, будто камень с души свалился. Но тут же снова замер…

Дед Митяй замолчал, уставившись в одну точку, будто вновь переживая тот миг. Женщины переглянулись – в их взглядах читался немой вопрос: «И что было дальше?» Даже Авдотька, забыв о страхе, подалась вперёд, жадно ловя каждое слово.

И вдруг дверь заходила ходуном – туды‑сюды, с глухим стуком ударяясь о косяк. Дверь то, у меня дубовая, крепкая, она и в лучшие годы поддавалась неохотно: петли давно проржавели, замок скрипел. Такую, – дверь даже если замок слетит, ещё постараться открыть надо. Саму с ней сладу нет…

Дед перевел дыхание и продолжил.

– Я лежал, не шевелясь, вслушиваясь в каждый звук. Тело словно окаменело, только сердце билось где‑то в горле, отсчитывая мгновения тяжёлыми толчками. Дверь металась, будто живая, а я всё ждал и ждал…

И вдруг – тишина. Резкая, оглушающая. Дверь замерла. Я сжал топорик так, что пальцы побелели. Стоит там, падла, – пронеслось у меня голове. – Пока шагов обратно не слышно…

Минуты тянулись, как часы. Я лежал, не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. Только дверь в сенях слегка поскрипывала от порывов ветра.

И тут – спокойный, размеренный стук. А следом – голос. Голос сына. Ванечки.

Я почувствовал, как всё внутри оборвалось. Тело пробила мелкая дрожь, зубы застучали, будто сами по себе.

– Всё, сердце не выдержит. Не сможет…– Дед Митяй многозначительно посмотрел на женщин.

А из‑за двери – снова:

– Отец, открывай, это я, Ваня.

Какой же это мой Ванюша? – дед обратился к женщинам. – Тот в озере утонул. Сам его хоронил. Сам крест ставил…

Но голос не унимался, звучал так ясно, так знакомо, что мороз пробирал до костей:

– Отец, пусти сына.

Я лежал, парализованный страхом в неверии. В голове крутилось: «Это сон? Наваждение? Или…» Я сжал топорик крепче, чувствуя, как пот стекает по вискам. Дверь по‑прежнему была заперта, но голос… голос звучал так, будто Ваня стоял прямо за ней – живой, настоящий, родной.

– Какой к чёрту сын?! – голос деда Митяя дрогнул, сорвался на хриплый вскрик. – Да я его дважды хоронить буду?! Вчерася гроб его закрытый из водохрани́лища выловили! Лежит на кладбище мой касатик… покоится…

Дед замолчал, и в этой тишине стало слышно, как дрожит его дыхание. На морщинистых щеках блеснули слёзы, медленно скатившись к седой бороде. Женщины стояли не шевелясь, боясь нарушить тяжкий поток его воспоминаний.

А дед, сглотнув комок в горле и продолжил – уже тише, но с железной твёрдостью в голосе:

– Ну, думаю, не чистый это сам пришёл. Сыном моим перекидывается, нечистая сила… Лежу, девки, и твёрдо решил: не в жизнь не открою! Так он до первых петухов ко мне в избу и просился. А я – ни гугу. Топорик под подушкой сжал да жду.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину страха, и выдохнул:

– А как петухи прокричали – затихло всё. Тишина. Я вышел в сени… и остолбенел.

Дед замолчал, глаза его расширились, словно он снова видел ту картину. Женщины невольно подались вперёд, затаив дыхание.

– Все сени в следах ботинок и земле чернющей! – выдохнул он. – Черви по полу вьются. На ручку дверную глянул – она вся в земле, будто кто рукой с грязью дергал. И двери… все в земле чернющей, будто по ним ладонью грязной хлопали.

Он сглотнул, пальцы сжались в кулаки.

– Всё отмыл, руки дрожат, а в животе пусто – есть захотел. Пошёл к холодильнику, открыл… и тут…

Дед Митяй замолчал, глядя куда‑то вдаль, словно снова стоял перед тем самым холодильником.

– Там, девки… всё в плесени покрыто. Будто и не морозит он вовсе, будто год стоит без дела. Продукты – как старые тряпки, всё в сером налёте, в скользкой слизи. И запах… такой, что желудок к горлу подступает.

Он опустил голову, плечи его поникли.

– Вот так, девки…– он не договорил, лишь махнул рукой, будто отгоняя незримую тень.

Женщины переглянулись, в их взглядах читался немой вопрос, на который не было ответа. Даже Авдотька, забывшая о встречи, сидела, затаив дыхание, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.

– Ну что, пошли! – отвлёк Авдотьку звонкий, весёлый голос.

Она обернулась и увидела Алёшу. Он стоял в трёх шагах от неё, засунув руки в карманы светлых шорт, и улыбался так широко, что в уголках глаз собрались весёлые морщинки. На нём была голубая рубашка с клетчатым рисунком – видимо, любимая: на плече виднелась аккуратно заштопанная дырочка. Ветерок играл его русыми вихрами, а в голубых глазах искрилось нетерпение, будто ему хотелось поскорее начать какое‑то увлекательное приключение. Алешке было 12 лет, он был ровесником Авдотьки.

– А куда? – спросила Авдотька, невольно улыбнувшись в ответ.

– За Нинкой, а там за остальными, – бодро отозвался Алёша, делая шаг навстречу. – Всё уже сговорились.

– Да ведь мы же с ними у тебя встретиться должны, – удивилась Авдотька, оглядываясь на лавочку под берёзой, где они изначально планировали собраться.

– А мы потом по‑другому договорились, – легко отмахнулся Алёша, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Вот так решили.

Он умолчал о главном: это именно он предложил изменить план, потому что ему отчаянно хотелось побыть вдвоём с Авдотькой хотя бы немного – до того, как присоединятся остальные. Мысль о том, чтобы идти всей гурьбой, казалась ему вдруг досадным препятствием.

– А у тебя… ничего не испортилось сегодня утром из еды? – неожиданно спросила Авдотька, понизив голос.

Алёша на секунду задумался, потом пожал плечами:

– Ну, я слышал, мать с отцом ругались из‑за чего‑то… Вроде что‑то прокисло, но я не вникал. А что?

– Да ничего, – быстро ответила Авдотька, отводя взгляд. – Пошли к Нинке.

И они отправились в путь. Алёша нарочито неторопливо шагал рядом, то и дело бросая косые взгляды на Авдотьку, а она, будто не замечая, разглядывала облака, время от времени покусывая нижнюю губу – то ли от волнения, то ли от нетерпения. В воздухе витал запах цветущих трав, а где‑то вдали уже слышались голоса – значит, остальные были неподалёку.

Глава 4 У болота…

На краю болота, где трава становилась рыхлой и предательски пружинила под ногами, сидела Ляпа. Вековая старуха, словно вышедшая из древних преданий, – сама часть этого зыбкого, таинственного мира.

Лицо её было изрезано глубокими морщинами – не просто следами времени, а словно картой прожитых лет. Но вопреки возрасту глаза оставались живыми: взгляд – цепкий, пронзительный, будто видела она куда больше, чем положено человеку. В этих глазах читалась мудрость, отшлифованная десятилетиями, и нечто ещё – тайное знание, которое не всякий осмелится произнести вслух.

На голове – плотно повязанный тёмный платок, скрывающий волосы. Несмотря на лето и палящее солнце, Ляпа носила многослойную одежду: длинную юбку, несколько кофт, старый вязаный жилет. Ткань местами вытерлась, но была чистой, аккуратно заштопанной.

Её тень, вытянутая солнцем, ложилась на кочки рваной чёрной лентой, будто сама земля отмечала её присутствие особым знаком.

Ляпа не шевелилась. Сидела прямо, однако спина была скрючена. Руки, сухие, с узловатыми пальцами, покоились на коленях. Время от времени она чуть поворачивала голову, прислушиваясь к шорохам болота: к кваканью лягушек, шелесту камыша, далёкому крику птицы. Каждый звук она, казалось, пропускала сквозь себя, раскладывая на смыслы, доступные лишь ей.

В её молчании чувствовалась сила – негромкая, но непреклонная. Она была здесь не гостьей. Она была частью этого места. Хранительницей. Свидетельницей. И, возможно, судьёй.

– Не к добру такая жара выдалась, – пробормотала она, проводя ладонью по горячей земле.

– Не к добру, – раздался в ответ скрипучий голос.

Из‑за кустарника выступила кикимора. Она была невелика, но каждое её движение отдавало нечеловеческой ловкостью. Чёрные волосы, густые и блестящие, как воронье крыло, падали на плечи спутанными прядями. Лицо – острое, с тонкими чертами, а глаза… глаза словно две бездонные щели, вертикальные зрачки сужались и расширялись, ловя каждый отблеск света. Ступни напоминали куриные лапки.

Кикимора опустилась на кочку напротив Ляпы, погрузив пальцы в болотную жижу. Вода вокруг её рук зашевелилась, будто ожила, и на поверхности всплыли пузырьки, издавая тихое шипение.

– Пчёлы нынче злющие, – констатировала Ляпа, поправляя платок на голове. – На людей кидаются.

– Туман по утру лениво полз по оврагам, – протянула кикимора, медленно водя рукой по поверхности болота. Вода послушно плескалась вокруг её пальцев, образуя причудливые завихрения. – А на лугу туман стоял, будто ждал чего‑то.

Внезапно сзади раздался голос:

– Восточный ветер дует.

Обе обернулись. К ним неспешно подходил Зюзя. Высокий, стройный парень. Черноволосый, с густыми прядями, падающими на лоб. Глаза – тёмные, почти чёрные, с пронзительным, чуть исподлобья взглядом, в котором читалась не юношеская беспечность, а какая‑то затаённая, зрелая мысль.

На вид ему было лет восемнадцать. Но в осанке, в манере держаться чувствовалась не по годам твёрдая уверенность – не наглость, не бравада, а спокойная, взвешенная сила, будто он давно привык отвечать за свои слова и поступки. Он держал руки в карманах штанов. Взгляд его был устремлён вдаль, туда, где болото переходило в зыбкую линию горизонта. Его тень, длинная и узкая, тянулась за ним, словно пыталась убежать вперёд.

– Знамо пекло грядет! – снова заговорила кикимора по кличке Мара, хмуря брови. – Глядишь, болото пересохнет. – она озорно болтала куриные лапки в болоте.

Ляпа медленно покачала головой. Её губы едва дрогнули, прежде чем она произнесла:

– Надобно болоту жертву принесть. Не минует сего участь, коли знамение явлено.

Тишина повисла над трясиной, нарушаемая лишь редким кваканьем лягушек и шелестом камыша. Ветер, действительно восточный, принёс с собой сухой, пыльный запах, от которого першило в горле. Кикимора медленно убрала ноги из воды – на поверхности осталась лёгкая рябь, будто след от невидимого существа, уползающий вглубь.

Глава 5 Ариша

Компания была в полном сборе: четыре девочки и два парня. Они расположились на поваленном бревне у опушки леса. Тени от листвы плясали на их лицах, а в глазах каждого читался неподдельный интерес.

– Эх, вчера всё пропустили! Говорят, покойники плавали в гробах, – с жаром рассказывал Вовка, оживлённо размахивая руками.

Одиннадцатилетний Вовка был маленьким вихрем: вечно в движении, с копной рыжих кудрей, которые, казалось, жили своей жизнью, и россыпью веснушек на носу. Он носил кепку на два размера больше – подарок старшего брата – и та постоянно съезжала ему на глаза. На парнишке была легкая рубашка с коротким рукавом и шорты. Вовка не был хулиганом – просто не умел сидеть на месте, а его озорство чаще оборачивалось смешными неудачами, чем настоящими проделками.

Авдотька уже успела соврать ребятам о том, что видела в действительности. И теперь вся команда, разочарованная и сбитая с толку, пыталась по крупицам собрать цельную картину: кто-то поймал обрывки разговоров родителей, кто-то вслушивались в пересуды соседей, они цеплялись за случайные фразы односельчан, брошенные мимоходом. Каждый фрагмент казался важным.

– А ни у кого ничего странного не происходило? – голос Ариши дрогнул и слова прозвучали сбивчиво, будто она сама сомневалась, стоит ли их произносить. В голосе слышалась и тревога, и робкая надежда – словно от ответа зависело что‑то очень важное.

Двенадцатилетняя девчонка с выгоревшими на солнце косичками и царапиной на коленке, теребила край синего сарафана и смотрела куда‑то в сторону, не решаясь поднять глаза на собеседников.

Ребята обменялись взглядами, полными недоумения. Авдотька, не отрывая взгляда, пристально уставилась на девочку. Она хорошо знала подругу и сразу почувствовала: что‑то не так. Ариша была непривычно тихой, её руки слегка дрожали, а глаза беспокойно бегали по сторонам.

– У тебя что‑то случилось? – участливо поинтересовалась Авдотька, стараясь придать голосу как можно больше теплоты.

Стояла невыносимая жара – даже в тени деревьев было душно. Воздух словно застыл, лишь изредка колыхаясь от лёгкого ветерка. Вокруг раздавался стрекот кузнечиков, монотонный и почти гипнотический.

Ариша медленно огляделась по сторонам, будто искала невидимую опору. Потом подняла на ребят испуганный взгляд, в котором читалась смесь страха и нерешительности. Казалось, она силится что‑то сказать, но слова застревают в горле.

– Ну, что такое, рассказывай Ариша! – не выдержала Нина.

Тринадцатилетняя Нина выглядела старше своих лет: высокая, стройная, с острым взглядом и вечно приподнятой бровью, будто она заранее сомневалась в каждом услышанном слове. Тёмные волосы заплетены в тугую косу, а на щеках – упрямые ямочки, которые появлялись, только когда она улыбалась.

Ребята тесным кругом обступили Аришу, глаза горят от любопытства, в воздухе – электрическое напряжение ожидания. Кто‑то невольно подался вперёд, кто‑то задержал дыхание. Ариша сглотнула, поправила прядь волос, упавшую на лицо, и наконец заговорила:

– Вчера мы с мамой в баню пошли. Уже совсем темно было, мы последние. В нашей бане маленькое окошечко, знаете… Так вот, когда мы мылись, я случайно посмотрела туда – и увидела, как кто‑то смотрит на нас с наружи.

– Кто смотрит?! – резко переспросила Нина, и в её голосе прозвучала не просто заинтересованность, а почти испуг.

Ариша замолчала на секунду, словно заново переживая тот момент. Потом прошептала:

– Не знаю, – и её голос дрогнул, будто она изо всех сил сдерживала крик. – Но выглядел этот человек… ужасно.

Она замолчала, сглотнула, пальцы судорожно сжали край сарафана. Ребята придвинулись ближе, в глазах – смесь страха и нестерпимого любопытства.

– Один глаз… выпучен, – продолжила Ариша шёпотом. – Жёлто‑гнойного цвета, второй будто… будто замутнён, белесый. Кожа синюшная. Рот приоткрыт, а из него… из него торчат черные и редкие нижние зубы. И лицо как будто в крике замерло.

Она поежилась. Дыхание участилось, слова вырывались рваными фразами:

– И он двигался… не медленно. Наоборот – рывками. То застынет, то резко дёрнется. Было ощущение, что он хочет к нам зайти, но не знает, как это сделать. Как будто…он исследовал окно. Пальцы скребли по раме, будто пытались нащупать щель.

Ариша закрыла глаза, словно снова увидела эту картину:

– А когда я его окончательно разглядела… я как заорала. Громко, изо всех сил. Мама обернулась, глянула туда, где он был… а там никого. Никого!

Дыхание Ариши сперло. Ребята стояли как заворожённые, толи от шока, толи их сковал страх. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ариши.

– Я всё рассказала маме, – голос Ариши дрожал, будто она снова переживала тот ужас. – И мы как вышли из бани… и сразу бросились к дому. Бегом. Она даже на ходу ковш с кипятком схватила – что бы нас защитить.

Ребята придвинулись ближе, Ариша сглотнула, продолжая:

– Когда пришли, всё рассказали отцу и дяде. Те сразу пошли проверять. Мы с мамой остались в доме, я прислушивалась к каждому шороху за окном.

Она замолчала, будто заново переживая те минуты. Потом тихо добавила:

– Они вернулись через какое‑то время. Сказали – никого нет. Но… – Ариша втянула воздух, – они увидели следы. Земля на дорожках – чёрная, будто кто‑то прошёлся в грязных‑грязных ботинках. И самое страшное… – она понизила голос до шёпота, – черви. По земле ползали черви. А там, где было окно, вокруг много грязных следов от рук.

– Я уже лежала в кровати, притворялась, что сплю. А они думали, я не слышу, и говорили об этом.

Кто-то из ребят невольно вздрогнул, ёжась от мрачных образов. Тишину резко разорвал голос Нины – бодрый, нарочито небрежный, будто она одной фразой хотела развеять сгустившийся страх.

– Глупости какие-то! – фыркнула она, скрещивая руки на груди. – Наверняка какой-нибудь пьяница в грязи изгваздался, шёл, упал, а потом решил за голыми бабами подсмотреть. Ты уж сразу такого понадумала…

Ариша вскинулась, щёки вспыхнули румянцем:

– А вот и не глупости! – её голос дрогнул, но она упрямо выпрямила спину. – Я всё чётко видела!

Вовка закатил глаза, в его лице проскользнула нотка раздражения:

– Эх! Жалко меня там не было! Я этому «подсмотривальщику» все его подсматривалки выбил бы!

– Точно! – тут же подхватил Алёша, сжимая кулаки в притворной готовности к бою. – Мы б ему показали!

Ариша обвела их взглядом – в нём смешались обида и отчаяние. Она шагнула вперёд, голос сорвался на крик:

– Вы мне не верите, да?!

Нина пожала плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи:

– Ну, может, ты про мертвяков плавающих наслушалась, вот тебе и померещилось. Фиг поймёшь что!

– Авдотька, Маруся, ну хоть вы мне верите! – в отчаянье крикнула Ариша.

Восьмилетняя Маруська была похожа на куколку: крошечная, с пухлыми щёчками и огромными карими глазами, обрамлёнными густыми ресницами. На ней было розовое пальтишко с бежевыми сандаликами. Она говорила тихо, чуть растягивая слова, и часто зажимала край одежды в кулачке, когда волновалась. Маруська верила в сказки, боялась темноты и всегда держалась поближе к старшим, но при этом отчаянно пыталась доказать, что она «уже взрослая».

– Я тебе верю, – тихо, но твёрдо произнесла Авдотька и осторожно положила руку на плечо Ариши, словно пытаясь передать ей свою уверенность. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась решимость.

– И я верю, – тут же подхватила Маруська, шагнув ближе к Арише. В её голосе звучала искренняя поддержка.

Нина фыркнула, скрестила руки на груди и с явным презрением бросила:

– Ну, с Маруськой-то понятно, а ты, Авдотька, чего?

Авдотька резко выпрямилась, глаза вспыхнули:

– С того! Верю – и всё.

– А почему со мной всё понятно? – в голосе Маруськи зазвенела обида. Она сжала кулаки, глядя на Нину.

– Да потому-что ты у нас самая трусиха, – звонко рассмеялась Нина, откидывая голову назад.

– Сама ты трусиха! – выкрикнула Маруська, краснея от возмущения.

– Трусиха, трусиха…! – принялась дразнить её Нина, пританцовывая на месте.

Ребята, словно по сигналу, подхватили игру: кто-то начал толкаться, кто-то – смеяться, выкрикивая обидные словечки. Воздух наполнился звонким гомоном, смехом, шумом возни. На мгновение страх, сковывавший всех минуту назад, растворился в этой бурной переделке.

Вдруг Нина резко остановилась, глаза её загорелись идеей:

– А давайте в «Кто смелей»!

Глава 6 "Кто смелей?"

– Ну давай, а как? – живо переспросил Алёша, подавшись всем телом вперёд.

– Да очень просто! – Нина выпрямилась, и в её глазах вспыхнули озорные искры. – Пойдём к Полуденнице! Кто в самый солнцепёк простоит в поле, – тот и есть самый смелый!

– Ляпа мне говорила: детей она на дух не переносит! Увидит без родителей – либо утащит к себе, либо хуже того сделает… – предостерегла Авдотька.

– Что уже испугалась?! – съехидничала Нина. – Ты у нас трусливее Маруськи что ли?! – девочка засмеялась, явно дразня подружку.

Авдотька потупилась. Она и вправду считала себя трусихой. За время жизни у Ляпы она наслушалась таких страшных историй, что одно упоминание нечисти заставляло её ёжиться.

– Вы с ума сошли! Я ни за что не пойду! – вдруг вскрикнула Ариша. Её голос сорвался на визгливую ноту. – Мне вчерашнего хватило с головой!

– Так и не ходи! – Нина презрительно обвела взглядом троих девочек. – Игра-то для смелых, а не для вас, мокрых цыплят. Вы в том поле и минуты не простоите – побежите, только пятки засверкают! – Нина первая из друзей, кто зашла в переходный период. И в последнее время ее стали раздражать все эти детские игры и пугалки. Она ощущала внутри себя желание сделать, что эдакое. Ей хотелось бунтовать против правил и устоев. А еще появилось дикое желание проверит эту жизнь на прочность.

– А я не побегу! – вдруг выпалила Маруська, и её голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. – Я не боюсь. Я согласна.

Сердце у неё в эту секунду колотилось где-то в горле, и внутри всё сжалось в холодный комок. Но ещё сильнее страха было другое – жгучее желание наконец-то доказать. Доказать всем, и особенно Нине с Алёшкой, что она не мелкая, не вечно отстающая Маруся-трусиха, что с ней можно и в самую отчаянную авантюру. Ей очень хотелось их признания. А иначе, как ей казалось, её так и будут брать в игры лишь на подхвате, в стороне от всего самого интересного и важного.

– Что ж, пошли, – не раздумывая, решил Алёша и сделал первый шаг в сторону поля. Будто это было для него плевым делом.

На самом деле так оно и было – парень от природы мало кого боялся. А тут ещё внутри зажглось другое, куда более понятное ему чувство: жгучее желание покрасоваться. Особенно перед Авдотькой. Пусть посмотрит, как он, не дрогнув, ведёт всех за собой. Пусть увидит, кто здесь самый смелый.

– Я с вами, – отозвался Вова, сжав кулаки. – Я этой вашей Полуденнице такие кренделя выпилю – своя родня не признает.

Вовака, боялся только старшего брата, но и уважал его без меры. И если он будет самым смелый, то брат явно будет уважать его в ответ. От этой мысли мальчик задрал голову вверх и загордился сам собой.

– Стойте, – вдруг остановила всех Ариша. В её голосе сквозь страх пробилось любопытство. – А кто она такая, эта Полуденница?

Семья Арины приехала из города совсем недавно. О местных быличках, она ничего не знала.

– Нечистая сила, – пояснила Авдотька. – Может явиться высокой красавицей, а может – страшной старухой с костяными пальцами. В руках она держит косу или серп. Говорят, если в полдень остаться работать в поле ее можно встретить. И встреча эта опасна, так как людей она не любит, либо губит, либо калечит. В лучшем случае будет морочить, путать, крутить так, что человек будет кругами ходить по полю, пока не упадёт без сил.

– А, дети ей зачем, что она с ними делает? – уточняла Ариша.

– Это история умалчивает, но думаю точно ничего хорошего. – ответила Авдотька.

– Фи, да это же просто солнечный удар! – Нина махнула рукой. – Раньше люди не знали, вот и выдумали страшилку. Верят в это только дураки, да малыши.

– Ну что, решайтесь! – Нина окинула всех победным взглядом. – Кто со мной тот герой, а кто останется – трусливая свинка! – последнее она произнесла для Ариши и Авдотьки голосом полным ехидства и издевки. Она еще думала высунуть язык, но от последнего отказалась. Промелькнула мысль, что можно и тумаков отхватить. А ссорится Нина не хотела, так подразнить.

Ребята уже было двинулись в путь, как вдруг:

– Стойте! – снова крикнула Ариша. Вздохнув, она решительно подошла к Авдотьке и взяла её за холодную руку. – Ладно… я с вами. —Обратилась она сначала к ребятам, а за тем к подруге: – Пойдём и мы. Чего тут сидеть одним, скучать. Пойдем, никакой Полуденницы точно нет, это явно сказки.