Рёв хищника

— Он многому тебя научил.

— Да.

Пауза. Долгая. Тим закончил с одной рукой. Взял вторую.

— Он хороший учитель, — продолжил Лиам. — Гилберт. Даже если убийца.

Тим замер. На секунду. На две. Потом продолжил.

— Он не убийца, — произнёс он ровно. — Он просто... не остановил. Это другое.

Лиам посмотрел на него. Долго. Что-то в этих словах было. Что-то, что он уже слышал. От Гилберта. Или от кого-то другого.

— Ты защищаешь его, — произнёс Лиам. — Даже после всего.

Тим поднял на него глаза. Серые. Пустые. Мёртвые. Но где-то в глубине — искра. Едва заметная. Как уголёк под пеплом.

— Я не защищаю, — сказал он тихо. — Я просто... знаю. Каково это. Когда ты создал что-то. И не можешь это остановить. Когда ты пытался. И не смог. Когда ты смотришь на это — на то, что ты сделал — и понимаешь, что это... ты. Твоя вина. Твой грех. И ты ничего не можешь с этим сделать. Кроме как... продолжать пытаться.

Лиам смотрел на него. Долго. Тяжело.

— Ты говоришь, как он, — произнёс Лиам.

Тим моргнул. Один раз. Медленно.

— Я знаю, — ответил он. И улыбнулся. Едва заметно. Уголком губ. Криво. Горько. — Я много чему у него научился. Пока сидел. Пока ждал. Пока... смотрел.

Он закончил с руками. Отпустил их. Поднялся. Посмотрел на Адель. На её бледное лицо. На её грудь — где под тканью угадывался контур блокиратора.

— Она скоро проснётся, — сказал он ровно. — Седация не вечная. Несколько часов. Может, раньше.

Лиам кивнул. Не отрывая глаз от Адель.

— Я побуду здесь, — сказал Тим. — На входе. Если что-то... если кто-то придёт.

Он развернулся. Пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся через плечо.

— Отдохни, детектив. Ты... сделал всё, что мог. Теперь — её очередь.

Он вышел. Дверь закрылась. Тихо. Без скрипа.

Лиам остался один. С Адель. С тишиной. С пустотой внутри.

Он посмотрел на неё. Долго. На её лицо. На её губы — бледные, сухие. На её ресницы — тёмные, длинные. На её руку — которая всё ещё касалась его колена. Случайно. Или нет.

Он накрыл её руку своей. Осторожно. Медленно. Пальцы — перебинтованные, слабые — сжали её. Холодные. Тонкие. Живые.

— Проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Мне... ты нужна мне.

Он не знал, слышит ли она. Не знал, чувствует ли. Был только — запах. Слабый. Снег. Мороз. Лаванда. И — пульс. Под пальцами. Ровный. Слабый. Но живой.

«Я не чувствую тебя», — подумал он. — «Я не чувствую связи. Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, что ты хочешь. Я не знаю... ничего».

Он закрыл глаза. Прислонился затылком к стене. И ждал.

И не заметил, как уснул. Просто провалился — резко, без снов, без сновидений. Как в тёмную воду. Как в яму.

Проснулся от того, что что-то изменилось. Запах. Свет. Или — рука. Рука Адель. Она пошевелилась. Пальцы сжали его пальцы. Слабо. Но — сжали.

Лиам открыл глаза. Резко. Тело среагировало быстрее мозга — мышцы напряглись, готовые к броску.

Адель смотрела на него. Синие глаза — мутные, сонные. Она смотрела прямо. Не отводя. Не мигая. Как будто пыталась вспомнить, кто он. Где она. Что происходит.

— Лиам, — прошептала она. Голос — хриплый, сорванный. Но — её. Её голос. Живой.

Он сжал её руку. Сильнее. Насколько хватало сил. Насколько позволяли перебинтованные пальцы.

— Я здесь, — ответил он. Голос — тоже хриплый. Тоже сорванный. Но — твёрдый. — Я здесь, птичка.

Она моргнула. Медленно. Потом — ещё раз. Потом — попыталась сесть. Не смогла. Тело не слушалось. Она застонала — тихо, сквозь зубы — и откинулась обратно на матрас.

— Где... — начала она. — Что...

— Потом, — перебил он. Мягко. Но твёрдо. — Сначала — вода. Потом — еда. После — вопросы.

Он потянулся за бутылкой. Открыл. Приподнял её голову. Поднёс к губам. Она пила — медленно, жадно, захлёбываясь. Вода текла по подбородку. Он вытирал её рукой. Перебинтованной. Неуклюже. Но — вытирал.

Когда она напилась, он опустил её голову обратно. Она смотрела на него. Долго. Пристально. Как будто искала что-то. Что-то, что потеряла.

— Ты... — начала она. — Другой.

Лиам замер. Рука — та, что держала бутылку — застыла в воздухе.

— Другой? — переспросил он.

— Не знаю. — Она нахмурилась. Слабо. Едва заметно. — Ты... пахнешь иначе. Или... не пахнешь. Я не чувствую... — она запнулась.

Тишина. Долгая. Густая. Как бетон.

Лиам смотрел на неё. И понимал. Медленно. С ужасом. Она чувствовала то же самое. Ту же пустоту внутри него.

— Я знаю, — произнёс он наконец. Голос — ровный. Мёртвый. — Я тоже.

Она посмотрела на него. Долго. Потом — медленно, через силу — подняла руку. Коснулась его лица. Пальцы — холодные. Дрожащие. Но — живые.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Вернуть.

Лиам закрыл глаза. Прижался к её ладони. К её теплу. К её жизни.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю.

Он не был уверен. Ни в чём. Но он сказал это. Для неё. Для себя. Для того, что осталось между ними — даже без связи. Даже без зверя. Даже без всего.

Они сидели так. Долго. Молча. Рука к руке. Кожа к коже. Дыхание к дыханию.

2.1

Адель первой нарушила тишину.

— Мы не можем здесь оставаться.

Голос всё ещё был слабым — сорванным после седации, с хрипотцой, которая цеплялась за окончания слов. Но в нём уже прорезалась знакомая твёрдость. Та самая, которую Лиам слышал в каждом её отчёте, в каждом споре, в каждой попытке поставить его на место.

Он открыл глаза.

Свет из разбитого окна падал на её лицо. Бледное. Слишком бледное. Но — живое. Она смотрела на него. Долго. Не отводя. Как будто пыталась что-то вспомнить. Или — привыкнуть.

— Я знаю, — ответил он.

Он не убрал руку. Она тоже не попыталась высвободиться. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. И в этой тишине было что-то новое. Что-то, чего Лиам не мог назвать. Не звериное узнавание. Просто два человека. Которые смотрели друг на друга. И не знали, что делать.

Теперь ему приходилось спрашивать. И отвечать. Раньше всё было понятно без слов. Теперь — нет.

— Сколько я была без сознания? — тихо спросила она.

— Не знаю. — Он пожал плечами. Движение вышло вялым, тяжёлым. — Несколько часов. Может, больше.

— А ты?

— Что — я?

— Сколько ты был там? Внизу.

Лиам чуть усмехнулся. Уголок рта дёрнулся вверх. Криво. Без веселья.

— Достаточно, чтобы понять, что пахнет здесь отвратительно.

Адель моргнула. На мгновение в её глазах мелькнуло настоящее удивление. Не наигранное. Не профессиональное. Настоящее.

— Ты всё ещё чувствуешь? Без зверя?

Лиам замер. Медленно отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. Кровь проступила сквозь бинты — тёмными пятнами. Пальцы опухшие. Синие.

— Даже без него у меня есть нос, — произнёс он глухо.

Уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но — дрогнул.

— Значит, не всё потеряно.

— Пока нет.

Он хотел сказать это легко. Как шутку. Как колкость. Как что-то, что не имеет веса. Не получилось. Слова упали в тишину тяжёлыми камнями. И остались там лежать.

Адель посмотрела на него внимательнее. Пристально. Как она умела. Как она смотрела на тела. На улики. На схемы. На всё, что пыталась разгадать.

— Лиам.

— Что?

— Ты боишься.

Это не был вопрос.

Он сжал пальцы. Раньше — раньше он бы отрицал. Резко. Инстинктивно. Потому что признать страх означало показать слабость. А слабость Альфа не имеет права показывать. Никогда. Никому. Даже самому себе.

Но сейчас не было зверя. Не было силы. Не было ярости, за которой можно спрятаться. Оставался только он. Просто человек. Слабый. Уставший. Напуганный.

— Да, — ответил он.

Слово вышло тихим. Почти беззвучным. Но оно было.

Адель тихо вдохнула. Её пальцы — холодные, тонкие — чуть сжали его пальцы. Перебинтованные. Неуклюжие. Она не утешала. Не успокаивала. Просто держала.

— Чего? — спросила она.

Лиам несколько секунд молчал. Смотрел на их руки. На её пальцы поверх его бинтов. На то, как она касается его — осторожно, но уверенно. Как будто имела право.

— Что он не вернётся, — произнёс он наконец.

Адель не стала уточнять. Кто «он». Зверь. Лев. Та часть его, которая делала его — им. Она просто кивнула. Медленно. Как будто ждала именно этих слов.

— Вернётся, — сказала она.

— Ты не можешь этого знать.

— Нет. — Она провела большим пальцем по его костяшкам. Медленно. Задумчиво. — Но могу решить, что буду делать, пока его нет.

Лиам посмотрел на их руки. И впервые за всё это время — за все эти часы в подземелье, за всю эту пустоту, за весь этот холод — что-то внутри него сдвинулось. Едва заметно. Как трещина во льду. Как первый луч света в тёмной комнате.

Не потому, что зверь вернулся. Потому что она осталась.

Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что не имело слов. Но не успел.

Шорох за дверью заставил его мгновенно напрячься. Мышцы среагировали быстрее мозга — сжались, приготовились. Даже без зверя. Даже без силы. Тело помнило.

Лиам поднял голову.

— Это Тим, — произнёс он.

Через секунду дверь открылась. Тим вошёл — медленно, осторожно. В руках — поднос. Хлеб. Банка консервов. Две кружки. Металлический чайник. Он поставил всё на стол. Аккуратно. Без лишнего шума.

— Вы в порядке, — заметил он.

Это не был вопрос. Скорее — констатация. Как у врача. Как у человека, который привык оценивать состояние других. Но что-то в его голосе было не так. Слишком ровно. Слишком спокойно.

— До тех пор, пока не увидели, что ты кормишь своих гостей хуже Гилберта, — ответил Лиам.

Тим едва заметно улыбнулся. Уголком губ. Криво.

— Гилберт вообще вас не кормил.

— А ты?

— Я считаю, что человек должен сначала выжить, а потом задавать вопросы.

Адель медленно приподнялась на локте. Движение далось с трудом — она поморщилась, но не издала ни звука. Спина — прямая. Подбородок — чуть вскинут. Маска возвращалась. Медленно. По кусочкам.

— Тогда у нас будет много вопросов, — произнесла она.

Улыбка исчезла. Тим посмотрел сначала на неё, потом на Лиама. Долго. Молча.

— Знаю, — ответил он.

Он подвинул тарелку ближе. Хлеб. Консервы. Простая еда. Но — еда. Настоящая.

— Ешьте.

Лиам взял хлеб. Но глаз с Тима не сводил. Что-то в нём было. Что-то, что не давало покоя. Может, слишком спокойный. Может, слишком понимающий. Может, то, как он смотрел на Адель. Дольше, чем нужно. Ближе, чем следовало.

— Ты знал, что мы выберемся? — спросил Лиам.

Тим замер. Совсем ненадолго. На долю секунды. Но достаточно. Лиам заметил. Он всегда замечал.

— Я надеялся, — ответил Тим.

— Нет, — спокойно сказал Лиам. — Ты ждал.

Тим посмотрел ему в глаза. Прямо. Без страха. Без вызова. Без ничего.

— Иногда это одно и то же.

Адель нахмурилась. Складка между бровей — та самая, которая появлялась, когда она видела несостыковку в отчёте. Когда что-то не складывалось. Когда логика давала сбой.

— Нет, — произнесла она ровно. — Не одно. Надежда — это вероятность. Ожидание — это уверенность. Ты был уверен?

Тим промолчал.

Лиам положил хлеб обратно. Аппетит пропал. Он смотрел на Тима. На его руки. На его лицо. На то, как он стоял. Слишком ровно. Слишком расслабленно. Для человека, который год провёл в клетке.

— Кто сделал ту установку? — спросил Лиам.

— Гилберт.

— А остальное? — Адель медленно села, прислонившись спиной к стене. Движение вышло плавным — она уже приходила в себя. Быстрее, чем он думал. — Рисунки?

Тим ничего не ответил.

— Композиции, — продолжила она. Голос — ровный. Профессиональный. — Те цветы на стенах. Птицы. Это способ, которым всё было расположено.

— Где? — переспросил Тим.

— На местах преступлений.

Тим медленно поднял глаза. Вот теперь он слушал. По-настоящему. Не как помощник. Как — что-то другое. Что-то, что пряталось за его спокойствием.

— Это не был Гилберт, — сказала Адель.

— Почему?

Она задумалась. На секунду. На две. Лиам видел, как её взгляд скользит по чему-то невидимому. По тем самым схемам, которые она выстраивала в голове. По связям. По структурам.

— Потому что он не так смотрит на вещи.

Лиам нахмурился.

— Объясни.

— Гилберт видит систему. Связи. Причины. Формулы. Для него помещение — это механизм. Каждая деталь — функция. Каждый элемент — переменная.

Она замолчала. Посмотрела на свои руки. На тонкие пальцы. На запястья — со следами от капельниц.

— А тот человек видит иначе.

— Как? — спросил Лиам.

Адель посмотрела куда-то поверх его плеча. Словно снова оказалась там. В той лаборатории. Среди стен, исписанных формулами. Среди рисунков. Среди цветов.

— Как сцену.

Тим ничего не сказал. Но Лиам заметил — что-то мелькнуло в его лице. Тень. Едва заметная. Потом — исчезла.

— Он не просто убивает, — продолжила Адель. — Он расставляет. Как художник. Как режиссёр. Он думает о том, как это будет выглядеть. Как это увидят. Как это запомнят.

Лиам почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Даже без зверя. Даже без силы. Просто — злость. На себя. На ситуацию.

Тим опустил взгляд. Всего на секунду. Но этого хватило. Лиам заметил.

Адель тоже.

— Ты знаешь кто, — тихо сказала она.

Тим покачал головой.

— Не знаю.

— Тогда почему ты так посмотрел?

Тим долго молчал. Слишком долго. Так молчат люди, которые решают — говорить или нет. Которые взвешивают. Которые боятся.

Потом он поставил чайник на стол. Медленно. Аккуратно. Словно это движение требовало всего его внимания.

— Потому что вы ищете человека, — произнёс он наконец. — Одного. С именем. С лицом. С мотивом.

Лиам медленно выпрямился.

— А кого мы должны искать?

Тим посмотрел на него. И впервые в его глазах появилось что-то похожее на настоящий страх. Не за себя. За них. За всех. Как будто он знал что-то, чего не знали они. Как будто видел то, что было скрыто.

— Вы ищете того, кто уже нашёл вас, — сказал он тихо. — И он ждёт. Когда вы поймёте.

В комнате стало тихо.

Ветер за разбитыми окнами стих. Вода в трубах перестала капать. Даже дыхание Адель — ровное, тихое — казалось громким в этой тишине.

Лиам смотрел на Тима. Долго. Тяжело. Что-то в его словах было. Что-то, что царапало. Что-то, что не давало покоя.

— Ты говоришь загадками, — произнёс Лиам.

— Я говорю то, что знаю, — ответил Тим.

— А если ты знаешь больше?

Тим не ответил. Просто смотрел. Своими серыми глазами. Пустыми. Мёртвыми. Но где-то в глубине — искра. Едва заметная. Как уголёк под пеплом.

— Тогда я скажу, когда придёт время.

Он взял кружку. Налил чай. Поставил перед Адель. Потом — перед Лиамом.

— Пейте. Отдыхайте. Утром решим, что делать.

Он развернулся. Пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся через плечо.

— И заприте дверь. На всякий случай.

Он вышел. Дверь закрылась. Тихо. Без скрипа.

Лиам остался сидеть. Глядя на закрытую дверь. Слова Тима всё ещё висели в воздухе. Тяжёлые. Непонятные. Пугающие.

Адель коснулась его руки. Осторожно. Кончиками пальцев.

— Он что-то знает, — произнесла она тихо.

— Да.

— И он не говорит.

Она помолчала. Потом — чуть слышно:

— Мне он не нравится.

Лиам обернулся. Посмотрел на неё. На её лицо. На складку между бровей. На то, как она смотрела на дверь. Так же, как он. С тем же подозрением. С той же настороженностью.

— Мне тоже, — ответил он.

Он взял кружку. Глотнул чай. Горький. Крепкий. Настоящий.

А где-то глубоко внутри — в самой глубине пустоты — что-то шевельнулось снова. Едва слышно. Едва заметно.

2.2

Утро пришло незаметно.

Серый свет просачивался через разбитые окна и ложился длинными полосами на бетонный пол. Река за стенами шумела ровно, монотонно — так, как умеет шуметь только вода, которой безразлично всё, кроме собственного движения. Ветер шевелил обрывки старой плёнки, свисавшей с потолочных балок, и где-то в трубах тихо капало. Кап. Кап. Кап. Лиам слышал этот звук даже сквозь сон. Он впитался в него за эти часы, стал частью. Как биение сердца. Как дыхание.

Он проснулся от холода.

Несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок. Тёмные балки. Пыль. Паутина в углах. Тело болело целиком — плечи, спина, запястья, ноги. Каждая мышца напоминала о вчерашнем подъёме из шахты. О каждом рывке. О каждой скобе, за которую он хватался. О каждом футе, который давался с боем.

Раньше он бы даже не заметил этой боли. Раньше тело было машиной. Инструментом. Оно заживало за часы, восстанавливалось за минуты. Теперь — болело. Просто болело. Как у всех.

Он медленно сел. Опираясь на локоть. Чувствуя, как каждый позвонок протестует.

Адель уже не спала.

Она сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и просматривала какие-то записи на планшете. Свет от экрана делал её лицо ещё бледнее — почти прозрачным. Волосы были собраны назад, но не в привычный тугой пучок, а небрежно, как попало. Несколько прядей выбились и падали на щёку.

Она подняла глаза.

— Ты опять слишком громко дышишь.

Лиам хмыкнул. Горло саднило.

— Доброе утро и тебе.

— Доброе.

Он встал. На этот раз сам. Без помощи. Ноги задрожали — предательски, мелко, — но через секунду дрожь ушла. Он стоял. Он всегда стоял.

Адель отложила планшет.

— Не спеши.

— Я нормально.

— Ты вчера тоже так говорил.

Лиам посмотрел на неё. Прищурился.

— Вчера я ещё был идиотом.

— Сегодня ничего принципиально не изменилось.

Он подошёл к столу. Налил себе воды. Выпил почти половину бутылки сразу — жадно, большими глотками. Вода была холодной, отдавала пластиком, но казалась лучшим, что он пробовал за последние дни. Потом поставил бутылку на стол.

Лиам снова посмотрел на дверь. Потом — на стол. На планшет, что она держала. Старый. Потрёпанный. С выцарапанным на корпусе номером. Он не помнил, чтобы видел его раньше.

— Откуда это? — спросил он.

Адель проследила за его взглядом.

— Тим принёс.

— Откуда у него?

— Сказал, что нашёл в лаборатории. В ящике с инструментами. Гилберт держал там запасные. На случай, если основные выйдут из строя.

Лиам взял аппарат. Повертел в руках. Модель старая, но рабочая. Экран целый. Батарея — почти полная.

— Он сказал, что связь односторонняя, — продолжила Адель. — Работает только на приём. Передавать нельзя. Глушилка в подвале. Что-то вроде локального подавителя сигнала. Пока мы здесь — мы невидимы.

Лиам посмотрел на неё.

— Удобно.

— Да.

— Слишком удобно.

Адель не ответила. Но в её взгляде — он видел — мелькнуло то же самое. То же подозрение. Та же настороженность. Тим был слишком подготовлен. Слишком спокоен. Слишком... вовремя.

Лиам отдал планшет обратно.

— Значит, начинаем с Ричарда, — произнёс он.

Адель замерла. Её палец — тот, которым она листала экран, — остановился.

Вот теперь они действительно проснулись.

— Я думала о нём, — сказала она.

— Связи нет?

— Я не знаю, где он.

Лиам посмотрел на разбитое окно. За ним — серое небо. Река. Город. Живой. Чужой.

— Это плохо.

— Да.

— Но пока не катастрофа.

Адель вскинула взгляд. В её глазах мелькнуло удивление — настоящее, не наигранное.

— Оптимизм?

— Нет. Привычка не делать выводы раньше времени.

Она чуть улыбнулась. Уголком губ. Без веселья. Но — улыбнулась.

— Начинает работать.

Лиам подошёл ближе. Сел напротив. На край стула — того самого, который скрипел под любым весом. Стул скрипнул. Лиам поморщился. Но не встал.

— Что мы знаем последнее о нём?

Адель задумалась. На секунду. На две. Её пальцы забарабанили по краю планшета — привычка, которую он замечал у неё и раньше. Когда она думала. Когда взвешивала.

— Он собирался искать человека, о котором рассказывал.

— Старого волка.

Она кивнула.

— Бывшего сотрудника городского планирования.

— И Ричард должен был с ним связаться.

Лиам несколько секунд молчал. Смотрел на свои руки. Перебинтованные. Кровь проступила сквозь бинты — тёмными пятнами. Пальцы опухшие. Синие.

— Мы не знаем, встречались ли они.

— Нет.

— Не знаем, жив ли этот волк.

— Тоже нет.

— И не знаем, исчез ли Ричард до звонка ему или после.

Адель кивнула. Медленно. Её взгляд стал тяжелее. Глубже. Как будто она проваливалась куда-то. В схемы. В связи. В вероятности.

— Значит, нам нужно последнее известное направление.

Он задумался. В этом была логика. Не искать того, кто пропал, вслепую. Найти последнюю нитку, за которую он сам держался.

— Городское планирование, — произнёс Лиам.

— Да.

— Старые контакты. Архивы.

Лиам усмехнулся. Криво. Без веселья.

— Я начинаю вспоминать, почему тебя невозможно терпеть.

— Потому что я обычно права?

— Потому что ты говоришь это таким тоном.

Она снова уткнулась в планшет. Но Лиам заметил — уголок её губ дрогнул. Едва заметно. Но дрогнул.

— Есть ещё проблема.

— Нат?

Имя повисло между ними. Тяжёлое. Как камень. Как то, что нельзя обойти. Как то, что придётся взять в руки — рано или поздно.

Лиам не сел. Остался стоять. Скрестил руки на груди. Привычка. Даже без зверя. Даже без силы. Тело помнило.

— Доверяешь ему?

Адель помолчала. Долго. Слишком долго для простого «да» или «нет».

— Нет.

Он кивнул. Медленно. Принимая.

— Но мы можем использовать его?

Она посмотрела на него внимательнее. Пристально. Как она умела. Как она смотрела на тела. На улики. На всё, что пыталась разгадать.

— Нам нужна официальная информация.

— Доступ к реестрам. Камерам. Пропавшим. Муниципальным объектам. Всё, что можно получить только через Церковь.

— И Нат это может.

— Но если за ним кто-то действительно стоит...

— Тогда он будет знать, что мы живы.

Лиам провёл большим пальцем по краю стола. Медленно. Задумчиво. Дерево было старым, покрытым царапинами и следами от кружек. Кто-то сидел здесь до них. Много людей. Давно.

— А если не связываться?

— Мы останемся без информации.

— Значит, всё равно придётся.

Адель опустила планшет. Посмотрела на него. Прямо. Без обиды. Без вызова. Просто — констатация.

— Придётся. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что сначала нужно понять, что именно мы ему скажем.

Лиам посмотрел на неё. Долго. Пристально.

— Ты хочешь проверить Ната?

— Я хочу проверить его реакцию.

— Это опасно.

— Всё, что мы собираемся делать дальше, опасно.

Она говорила спокойно. Не храбрилась. Не играла. Просто констатировала факт. Как погоду. Как диагноз. Как то, что нельзя изменить.

— Если мы заявимся к нему с рассказом о лаборатории, Тиме, Гилберте и Декораторе, — продолжила она, — мы отдадим ему всё, что знаем.

— А если соврём?

— Тогда посмотрим, какие детали ему известны без нас.

Лиам медленно поднял голову. В его глазах — тусклых, человеческих — мелькнула искра. Едва заметная. Но — мелькнула.

Адель кивнула. Её палец снова замер над экраном. Но она не листала. Просто смотрела на него. Ждала. Как будто решение было за ним. Как будто она уже сказала всё, что могла.

Несколько секунд Лиам молчал. Ветер за окном шевельнул обрывки плёнки. Где-то внизу прошёл катер — глухой рокот двигателя отдался в стенах склада. Кап. Кап. Кап. Вода в трубах.

Потом он спросил:

— А Совет?

Её взгляд стал тяжелее. Темнее. Как будто она ждала этого вопроса. И боялась его.

— Здесь сложнее.

— Они будут искать нас?

— Возможно.

— Как нарушителей? Или свидетелей?

— Возможно.

Лиам скривился. Поморщился. Как от зубной боли.

— Очень полезный ответ.

— У меня нет данных.

Она отложила планшет. Медленно. Аккуратно. Как что-то хрупкое.

— Совет сейчас для нас не человек и не конкретный враг. Это система. Пока мы не понимаем, кто именно внутри неё знает о «Тишине», мы не можем считать всех противниками.

— Но и союзниками тоже.

— Разумеется.

Лиам кивнул. Медленно. Соглашаясь. Нехотя. Но — соглашаясь.

— Значит, Совет пока не трогаем.

— Не совсем.

Он поднял бровь.

— Что ты предлагаешь?

— Смотреть, как они отреагируют на наше исчезновение.

Лиам задумался. На секунду. На две. Ветер за окном стих. Вода в трубах перестала капать. Тишина стала густой. Осязаемой.

— Если объявят нас пропавшими — одно. Если объявят нарушителями — другое. Если попробуют скрыть факт нашего исчезновения...

Адель не договорила. Ей не нужно было. Лиам закончил за неё:

— ...значит, кому-то очень невыгодно, чтобы нас искали.

В комнате снова стало тихо. Это была уже не паника. Не страх. Не пустота. Это была работа. Холодная. Расчётливая. Та самая, которой он занимался всю жизнь. Только теперь — без зверя. Без силы. Без ничего, кроме собственной головы.