Ты мне не враг

Лео

Домой явернулся под вечер. Последние лучи солнца уже не грели, а лишь слегка освещаликонтуры мира, будто прощаясь с ним до утра. После проведенного времени с Анной,после такой интимной обстановки, в которой единственным, что мы себе позволили,было прикосновение рук, возвращаться в свой сложный и запутанный мир мне оченьне хотелось.

Вилла Валентимолчала, как и всегда – из неё не доносилось ни смеха, ни музыки. Только тихиеи осторожные шаги охраны и едва уловимая брань слуг. Кажется, что даже птицы,пролетающие над крышей, знали: говорить здесь громко – опасно. А мечтать –бессмысленно.

Дом отца стоялна невысоком холме и был окружённепробиваемой стеной из серого камня. Он как будто был отрезан от остальногомира. Внутри всё было в мраморе, антиквариате. Портреты, часы, статуи… Всё былоочень красивым, очень дорогим. Но в то же время чужим, бездушным и неживым.

Войдя в дом,я уловил напряжение в воздухе. Я знал это напряжение – оно значило лишь одно.Меня ждут. Ждут, потому что даже ветер замер на улице, не решаясь коснутьсясвоим дыханием деревьев.

В кабинетеотца горел свет. Дверь была приоткрыта: приглашение и предупреждениеодновременно. Я вошёл без стука.

Отец сидел замассивным столом из тёмного дерева, застеленным зелёным сукном. Перед нимлежали папки, печати, фотографии. Одна из них – девушка в белом платье,фотография сделана со спины. И подпись – София Россетти.

– Ты был вгороде, – констатировал факт отец, не отрываясь от документов. Голос ровный, равнодушный без тени гнева. Но это было намногохуже гнева. Я знал эти интонации, знал эти нотки. Этот голос принадлежалчеловеку, который уже всё решил.

– Гулял, –ответил я, присаживаясь в кресло в нетерпеливом ожидании, когда отец соизволитхотя бы поднять на меня взгляд.

– Гулял? – слёгкой насмешкой переспросил он, наконец, оторвав взгляд от бумаг и подняв наменя глаза. – В то время как завтра приезжают Россетти? В то время как твояневеста уже где-то в городе?

Я замер. София уже здесь? Она должна былаприехать в день помолвки. К чему такая спешка?

– Я не знал,что они приехали, – произнёс я спокойным тоном, стараясь придать голосууверенности и убрать из него дрожь.

– Конечно, тыне знал, – отец резко встал и подошёл к окну. – Ты всё чаще забываешь о том,кто ты, Лео. И кем ты должен быть. А, главное, с кем ты должен быть. О чём ты думаешь в эти дни? Что с тобойпроисходит, сын?

Он говорил некак тиран. В его голосе не было привычной жёсткости. Он сейчас был тем человеком,который тоже когда-то мечтал… И, судя по всему, проиграл.

– Лео, – отецповернулся ко мне и заглянул в мои глаза. – Я не прошу тебя любить её иливлюбляться, – продолжил он уже тише. – Но я требую уважения. К семье. К слову.К крови. К своему долгу. Ты же мужчина. От тебя зависит судьба нашей семьи.Какая разница, кто эта девушка? Ты слишком глубоко переживаешь за ситуацию, накоторую не можешь повлиять. Это всего лишь брак. Один из многих.

Я сжалкулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться на крик. Что его «всего лишь брак» звучало отвратительно.Пошло, грубо и вызывающе! Что он ставил неясные ценности выше всего остального.Он ставил кровь выше чувств.

За кровьубивали, за неё умирали. Молчали. Предавали.

– А что… –закусив губу, начал говорить я, – если я не хочу быть частью этого?

Отец вздохнули потёр виски. В его глазах не было ни угрозы, ни злости. Лёгкая теньусталости. И невыразимая боль. Глубокая, старая. Практически выцветшая.

– Ты родился в этом, сын. Всё было определеноещё до твоего рождения. Мы не выбираем судьбу. Она выбирает нас. И так будетвсегда.

Он протянулмне тонкий конверт.

– Завтра днём– официальный обед. Ты представишься Софии Россетти как её жених. Вежливо.Достойно. Без сомнений в глазах. И без фокусов, которые ты себе сейчаспозволяешь. Ты знаешь, что будет, если ослушаешься приказа.

– Будешьстрелять? – горько спросил я.

– Есливозникнет необходимость.

Я с трудомудержался от того, чтобы не закатить глаза и взял конверт из его рук. Внутри – тасамая фотография. Холодная. Безжизненная.Снимок, сделанный со спины. Возможно, София и была красивой – оценить по этойфотографии было сложно. Но она не Анна.

Я вышел изкабинета, не сказав отцу ни слова. В кармане сжал листок бумаги, которыйсегодня отдала мне Анна – там тот самый набросок, нарисованный ей. Сначала яхотел вернуть его, потому что не должен был его брать. Но и вернуть не смог. Атеперь понял, что и не хочу возвращать.

В своейкомнате – той, что когда-то была детской, а теперь стала тюрьмой с видом наморе – я зажёг свечу. Электричество казалось слишком резким для правды. Слишкомнеподходящим для тех чувств, которые я сейчас испытывал. Я достал эскиз – мойпрофиль у окна, нарисованный лёгким, почти невесомым штрихом. Тот самый, вкотором не было ни величия, ни власти, ни имени. Был только я. Такой, каким онаменя увидела.

Я решительноподнёс уголок бумаги к пламени. Огонь лизнул край, и я резко отдёрнул руку. Несмог.

Потому что этотпортрет был частью той недолгой жизни, которая окружала меня в эти дни. Завтрая снова стану Лео Валенти. Наследником клана и сыном, который с улыбкойвыполняет любой приказ своего отца.

Я аккуратносложил лист, едва тронутый пламенем, и спрятал под матрас. Туда не заглядывалини отец, ни слуги. Там же была спрятана ракушка, которую я притащил с пляжа летв десять и до сих пор не мог выбросить. Там же лежала фотография матери.