Высший пилотаж

Чон положил меня на кровать с нежным трепетом и навис сверху. Он смотрел только в мои глаза, хотя его тело было напряжено от осознания, что мои руки развязывают пояс халата. Его губы нашли мои не в жадном притяжении, а в бесконечном, нежном вопросе. Он снимал с меня халат медленно, словно разворачивал драгоценный камень. Его ладони скользили по коже, зажигая не огонь, а мягкое, разливающееся тепло. Я сама потянулась к нему, позволив рукам исследовать рельеф его спины, чувствуя, как под ладонями играют мышцы. Это была не страсть, сметающая все на своем пути. Это было медленное, сознательное погружение в океан доверия, где мы были друг для друга и якорем, и парусом. Мы растворялись друг в друге постепенно, без спешки, стирая границы, пока не осталось только это – плывущее чувство полета в теплой тишине, под надежной защитой его объятий.

Тишину нарушало только наше синхронизировавшееся дыхание и далекий шум города за окном. Я лежала, прижавшись ухом к его груди, слушая, как успокаивается бешеный ритм его сердца. Его пальцы медленно, почти сонно перебирали пряди моих волос.

– Знаешь, – его голос, низкий и хриплый от недавнего напряжения, прозвучал неожиданно громко в этой тишине. – Сегодня я останусь с тобой, но завтра… мне нужно рано уйти.

– На тренировку? – лениво пробормотала я, целуя его ключицу.

Он замер на секунду, и его пальцы в моих волосах остановились.

– Нет, малышка. Не на тренировку. – В его тоне было что-то, что заставило меня приподняться и посмотреть ему в лицо. В глазах Чона, таких спокойных и глубоких секунду назад, теперь плавала тень. Нежность сменилась сосредоточенной серьезностью. – У меня вылет. Боевой вылет. На несколько дней. На неделю. Если все пойдет по плану.

– «Если»? – я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Он тяжело вздохнул и притянул меня ближе, спрятав мое лицо у себя на плече, будто не желая, чтобы я видела выражение его лица.

– Задание… не из простых. Но я обязательно вернусь. Обещаю.

Чон не спеша поднялся с кровати. Солнечный свет серебрил шрамы на его спине – немые свидетельства другой, незнакомой мне жизни. Он поднял свою куртку с пола, и что-то искал некоторое время в глубоком нагрудном кармане, после повернулся, протягивая на ладони небольшой металлический диск на цепочке.

– Это мой жетон, – сказал он тихо, протягивая его мне. – Там мое имя, группа крови, номер.

Я взяла его. Металл был холодным и невероятно тяжелым в ладони.

– Зачем ты мне его даешь?

Он взял мою руку вместе с жетоном и крепко сжал своими ладонями.

– Пусть этот кусок металла останется с тобой. Это залог. Мое обещание, что я вернусь, чтобы забрать его.

Этот день был странным. Он тянулся, как густой, сладкий кисель, и в то же время убегал сквозь пальцы с пугающей скоростью. Мы больше не говорили о вылете. Не хотелось рушить эти короткие моменты счастья. Вместо этого мы варили кофе, и Чон, стоя у плиты, молча обнимал меня сзади, прижавшись щекой к моей голове. Смотрели старый фильм, но я не вспомню ни одного кадра, только ласковое поглаживание моих волос, пока я ютилась на мужских коленях. Каждая минута была наполнена им. Каждая деталь – как он смеется, как задумчиво морщит лоб, как пахнет его кожа после душа – врезалась в память с болезненной четкостью. Это был день, сотканный из тихих «последний раз»: последний совместный завтрак, последняя прогулка, последний просмотр фильма на его коленях. И над всем этим висел неозвученный вопрос: «А будет ли следующий?».

Будет. Должно быть. Ведь слово офицера нерушимо. И пока эта вера живет во мне, в груди утихает тревога. Вера – то, что дано нам в трудные минуты, то, что помогает пережить самое темное время.

Я легла спать на крепком мужском плече. Большего комфорта и спокойствия и желать нельзя. Но так и не смогла сомкнуть глаз. Я знала, что и Чон не спит. Слышала его тяжелое дыхание с легкой дрожью, нехарактерной для сна. Заговорить я с ним так и не решилась, позволив ему в полночной тишине обдумать стратегию завтрашнего вылета.

Утро началось не с будильника, а со звона пряжки его ремня. Он двигался по комнате тихо, методично, словно уже мысленно был в другом месте. Я притворилась спящей, наблюдая за ним сквозь ресницы. Надел футболку, а поверх – ту самую форму. Каждое движение отдавалось в моей груди глухим ударом. Он превращался из моего Чона в пилота. И этот процесс было невыносимо наблюдать.

– Чон… – тихо обронила я, заставив его обратить на меня внимание, – я пойду с тобой.

Парень недовольно нахмурил брови, будто надеялся избежать долгого прощания и ненужных слез.

– Давай попрощаемся здесь, – мужской голос был ровным, без интонации.

– Нет. Я поеду с тобой до самых ворот.

В его глазах что-то мелькнуло, но спорить он не стал, лишь коротко кивнул в ответ, наблюдая, как я поспешно спрыгиваю с кровати и натягиваю вчерашние вещи.

Дорога была тихой и молчаливой. Я прижалась к его спине, пытаясь запомнить его запах, запомнить тепло его тела через все эти слои одежды. Ветер вырывал слезы из глаз, и я была благодарна ему за это. Так можно было не думать.

Аэродром встретил нас ревом чужой силы и запахом авиационного керосина. Это был другой мир – мир строгих линий, металла и сухой командной речи. Чон остановил мотоцикл возле КПП и помог мне слезть. Его прикосновения стали другими – четкими, быстрыми, уже отстраненными.

– Подожди здесь, – сказал он, снимая шлем. Его взгляд искал кого-то в толпе, пока не наткнулся на Тэ.

Прислонившись к борту служебной машины, он курил и равнодушно наблюдал за суетой механиков, которые проверяли их самолеты перед взлетом. Его взгляд скользнул по Чону, затем по мне. На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Лишь та же усталая концентрация, что и у Чона. Чон махнул ему рукой и кивнул в мою сторону. Тэ оттолкнулся от машины и неспешно направился к нам, швырнув окурок в сторону.

– Присмотри, – бросил Чон ему, уже отходя к группе механиков, которые возились с его самолетом. Это звучало не как просьба, а как приказ, отданный брату по оружию.

Тэ остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы комбинезона.

– Жетон взяла? – спросил Тэ, не глядя на меня.

Я машинально коснулась пальцами металла на шее и кивнула.

– Глупость, – проворчал он, но в его голосе не было злости. Была какая-то своя, понятная лишь ему, горечь. – Теперь будешь как на иголках, пока он не вернется.

– А ты нет? – вырвалось у меня.

Он впервые посмотрел на меня прямо. Его глаза были жесткими, но в них не было лжи.

– А я буду там. Мне некогда быть на иголках. Нужно смотреть за ним. А ты тут. С этим, – он мотнул головой в сторону жетона, висевшего на моей груди. – Так что уйми свою панику. Мешает сосредоточиться.

И тогда, перед тем как развернуться и уйти к самолетам, он сделал это… Уголки его губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Мой мозг запечатлел этот жест наравне с мыслями о Чоне, чтобы в следующий раз, когда они вернутся, и Тэ будет снова фыркать на меня, я могла ему напомнить, что он умеет быть… почти милым.

Я наблюдала, как шаг Тэ срывается на бег, когда он замечает генерала на взлетной полосе рядом Чоном. Чон посмотрел на меня и помотал голове, давая понять, что больше не сможет подойти… нельзя. Пришлось медленно отступать на пределы аэродрома, чтобы не создать проблемы. Остановилась я прямо перед воротами, откуда еще могла видеть его…

Я стояла, сжимая в кулаке жетон, пока они вдвоем уже забирались в кабины своих самолетов. Чон обернулся один раз. Поднял руку, касаясь стекла шлема у виска. Я тебя вижу. Я помню. А потом был лишь оглушительный рев двигателей, дрожь земли и слезящиеся от ветра глаза, в которых таяли удаляющиеся силуэты.

Чон

Мы летели около получаса, но казалось, от силы несколько минут. Тишина в кабине была обманчивой. Под нами дымился целый город. Небо было серое от въевшегося в облака дыма. За спиной, где осталась она с холодным жетоном на шее, сейчас был лишь мрак, прошитый войной.

– «Ястреб-2», «Ястреб-1». Перед тобой все чисто, – голос Тэ в наушниках был сухим, как спиртовая салфетка. Ни тени той уставшей горечи, что я видел недавно.

– Вас понял, «Ястреб-1», держись левее. Идем по маршруту.

Мой мозг, еще минуту назад хранивший отпечаток ее губ и тяжесть ее взгляда у ворот, очистился. Осталась только карта, радар, показания приборов и силуэт самолета Тэ впереди. Мы были двумя хищниками, плывущими в ледяной вышине.

И тогда радар взвыл. Пронзительная, режущая слух трель. На экран, в тридцати километрах, засветилась метка. Чужая.

– Контакт! Прямо по курсу! – рявкнул я.

– Вижу. Похоже на «Стрижа». Легко, – отозвался Тэ. В его голосе послышался знакомый азарт охотника. – Идем на перехват?

Приказ из центра поступил секундой позже. Подтверждение. Цель уничтожить.

Адреналин, холодный и острый, как лезвие, впился в кровь. Не страх. Сверх-концентрация. Мир сузился до зеленого свечения на экране и голоса наводчика.

– Набираем высоту. «Ястреб-2», прикрывай с южной стороны.

– Вас понял.

Погоня началась. Это был не дуэт, а танец смертельной точности. «Стриж» метался, пытался сорваться, но мы гнали его, как волки отбившегося от стада оленя. Тэ виртуозно выходил ему в хвост, заставляя нервничать и отвлекаться.

– Он наш, Чон! Гони его ко мне!

Я сделал резкий разворот, выходя на боевую позицию. Цель попала в прицел.

– Захват. Огонь.

Ракета сорвалась с шипящим вздохом, оставляя за собой шлейф. Попадание. Ослепительная вспышка, затем грязно-оранжевый шар разорвавшегося топлива и черный дым. Обломки, сверкая, понеслись к земле.

– Цель уничтожена! – в эфире прозвучал мой собственный голос, полный первобытной ликующей злости.

Вдруг все смолкло. И в этой оглушающей тишине я позволил себе выдохнуть. И в этот миг мир взорвался….

Не спереди. Сзади. Откуда-то сверху за непроглядными облаками. Страшный, разрывающий уши удар потряс кабину. Треск металла. Предупредительные сирены взвыли в унисон, заливая кабину алым светом. Индикаторы полетели вниз, один за другим.

– ЧОН! СЗАДИ! ВТОРОЙ! УХОДИ! – орал Тэ. Его голос был диким, полным ужаса.

Но было поздно. Самолет дернулся и клюнул носом, несясь в неуправляемом падении. Я рвал ручку управления на себя, но она бессильно болталась.

В наушниках каша из шипения, криков Тэ и холодного голоса аварийного бортового: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ПОТЕРЯ УПРАВЛЕНИЯ. КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ. КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ».

Катапультирование… На такой высоте, с таким вращением… Шансов нет. Последнее, что я увидел в пронесшемся вихре за стеклом, – это стремительно приближающиеся кроны сосен.

Не страх. Пустота. И лишь одно обжигающее осознание:

Жетон… он у нее. Он не со мной. Хорошо. Прости меня, малышка…

И тогда, в грохоте разламывающегося мира, я прошептал в разбитый микрофон:

– Я… падаю…

И все оборвалось.

Глава 5

Мия

Это солнечное утро не принесло былую радость. Просыпаться в холодной постели раз за разом становилось невыносимо. Каждая деталь здесь, в этой квартире, предательски напоминала о нем… Смотрю на входную дверь – и перед глазами картина, как Чон заходит, и я падаю в его крепкие объятия. Кухня, где мы проводили так много времени, просто болтая на разные темы за чашечкой кофе. Кровать, бывшая нашей маленькой, теплой обителью.

Я неохотно натянула на себя джинсы и толстовку, завязала волосы в высокий небрежный пучок. Нужно идти на занятия, но внутреннее состояние позволяло махнуть рукой на собственный вид. Собиралась пройти мимо зеркала в прихожей, но невольно замерла напротив него. В стекле на меня смотрело бледное, истощенное лицо. На себя сердиться было даже невозможно – я выглядела слишком жалко. «А если бы он вернулся сейчас… Увидел бы меня такой… Взглянул бы тем же, влюбленным взглядом?»

– Нет… - я потрясла головой, пытаясь прогнать мучительную мысль. Чувства не умирают. Они живут где-то в глубине, дремлют, а потом пробуждаются от одного лишь имени или воспоминания.

Мне почти удалось усмирить подступающую тревогу. Почти. Но рука все же сама потянулась к расческе, чтобы хоть как-то привести в порядок непокорные пряди.

Улица встретила меня неприлично ярким солнцем и чужим, слишком громким смехом. Хотелось с силой зажмурить глаза, зажать ладонями уши, крикнуть, чтобы весь этот мир замолчал… Но я лишь проглотила комок, подступивший к горлу, и пошла дальше, будто сквозь густой туман. Внутри все было натянуто, как струна.

Поездка на метро стала испытанием. Каждые пять минут моя рука сама собой уходила в карман, нащупывала холодный металл жетона. Я придумала игру: если он теплый – все хорошо, если холодный – значит, он… Я не давала себе додумать мысль до конца, ловя ее на полуслове и отбрасывая прочь. Но жетон упрямо оставался ледяным, будто впитавший в себя мороз.

На паре я открыла нашу последнюю переписку, которая застряла на три дня назад. Мое последнее сообщение: «Я так сильно скучаю…». Его последний ответ: «Жди меня, и я вернусь». И больше ничего. Я начала писать новое: «Чон, пожалуйста, просто дай знать, что ты…». Пальцы замерли над клавиатурой. Отправить? Но я его не отправила. Удалить тоже не смогла. Так и оставила – кричаще-белое поле с этой незаконченной, беспомощной мольбой, которая так и не решилась стать звонком в пустоту.

К концу дня тревога перестала быть фоном. Она стала физической. Сжатый комок под ребрами, сухие губы, ватные ноги. Я почти бежала с последней пары, инстинктивно тянусь к дому как к укрытию. Мне казалось, что если я закрою дверь, то смогу отгородиться от этого давящего предчувствия. Я так отчаянно хотела оказаться в стенах, которые еще хранили его запах. Не подозревая, что мое самое страшное предчувствие уже материализовалось и ждало меня на пороге, прислонившись к стене подъезда в немой, невыносимой позе ожидания.

Он стоял там, где его не должно было быть. Не в форме, а в простой темной куртке, но осанка, сведенные плечи, сам способ, которым он уставился на асфальт перед собой, кричали о чем-то неотвратимом. Он не курил. Не переминался с ноги на ногу. Он просто ждал. И когда я приблизилась, заставив себя сделать эти последние шаги, он поднял на меня взгляд.

В его глазах не было ни намека на ту усталую насмешку, ни тени былой искры. Только пустота, усталость до мозга костей и что-то еще, от чего у меня перехватило дыхание еще до того момента, как он открыл рот.

– Мия, – произнес он мое имя, и в его голосе не было интонации. Это был голос человека, который вынес приговор самому себе. – Надо поговорить.

И мир рухнул. Тэ принес весть. И по его лицу было видно – весть не добрую. Внутри все сжалось в ледяной, неживой ком. Я ощутила странную, почти неестественную ясность.

– Говори, – лишь коротко произнесла я, понимая, что не смогу сейчас произнести более одного слова, потому что к горлу подступила удушающая тошнота.

– Мне жаль… – он начал с этой фразы, и это было хуже любых подробностей. – Самолет Чона потерпел крушение на вражеской территории. После падения он не вышел на связь. Он пропал без вести.

Слова повисли в воздухе между нами. Пропал без вести… Но не погиб… Это – неизвестность. Это – надежда, которая бьется в такт паническому стуку сердца. Но лицо Тэ говорило об обратном. В его опущенных плечах, в том, как он избегал моего взгляда, читалась другая, невысказанная правда. Он уже смирился. А мне предложили впасть в отчаянный, безумный оптимизм.

Я кивнула. Один раз. Коротко и резко, отсекая дальнейший разговор. Потом развернулась, вставила ключ в замок. Рука не дрогнула. Я чувствовала себя сторонним наблюдателем, который смотрит, как чья-то чужая, очень спокойная рука открывает дверь.

– Мия… – снова начал Тэ, но я уже шагнула в подъезд.

– Спасибо, что сообщил, – прозвучал мой собственный, ровный, чужой голос. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком, отрезавшим меня от него, от этого мира, от этой новости.

И вот тогда, в пустой, темной тишине подъезда, когда щелкнул замок, тиски внутри лопнули.

Я не пошла к лифту. Я прислонилась лбом к холодной бетонной стене. Сначала из меня вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на лай. Потом дрожь. Сначала мелкая, как озноб, а потом такая, что зубы застучали. Я вцепилась пальцами в штукатурку, пытаясь устоять на ногах, но колени подкосились. Я сползла по стене на холодный кафельный пол.

И тогда это пришло. Не плач, а ураган. Беззвучные рыдания, сотрясавшие все тело так, будто меня рвало изнутри черной, отчаянной пустотой. Слез не было – только сухие, разрывающие горло спазмы. Я билась затылком о стену, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь извергнуть из себя этот ужас. Но он оставался внутри, разъедая все на своем пути.

Я не кричала… Кричать было слишком громко для этой абсолютно, всепоглощающей тишины, что воцарилась у меня в голове. Мир не рухнул с грохотом. Он рассыпался в беззвучную, мелкую пыль. И я лежала в этой пыли на полу подъезда, опустошенная и разбитая, пока приступ не сменился леденящей, тотальной пустотой. Только тогда я поднялась, на автомате отряхнула колени и, не видя ничего перед собой, поплелась к лифту, чтобы взорваться с новой, уже безудержной силой в четырех стенах, которые теперь были не убежищем, а склепом.

Глава 6

Тэ

До этого самого момента вы считали, что это красивая и трагичная история любви Мии и Чона. Но это не так… Это моя история.

В жизни я совершил много вещей, за которые точно не стоит гордиться. Женщин было столько, что по пальцам не сосчитать. Я участвовал в боевых вылетах, где мне приходилось убивать. Но, пожалуй, главная вещь, которая преследовала меня, стало мое предательство. Ведь предательство… По-другому это не назовешь, когда влюбляешься в женщину лучшего друга. Это произошло не сразу. Точнее сказать, я слишком долго это отрицал в своем сердце.

Все началось не по стандартному сценарию романа. Не с поцелуя и не с прикосновения, даже не со взгляда. Все началось с тишины, что повисла в спортзале, когда я понял, что Чон описывал не абстрактную девчонку, а ее. Ту самую, что ждала его у мотоцикла. И в этой тишине внутри меня что-то треснуло. Не от зависти. А от страха. Потому что я вдруг осознал, что слушаю не болтовню влюбленного идиота, а приговор. Приговор моему покою. Моей простой черно-белой вселенной, где есть брат, небо, работа и мимолетные подруги, имена которых необязательно вспоминать наутро. В его словах «я женюсь» прозвучало что-то окончательное. И часть этого «окончательного» уже жила во мне, как невыявленная болезнь, и только сейчас дала о себе знать ледяным уколом под ребра.

Я боролся. Будь оно неладное, как я боролся. Я злился на него за эту слащавую влюбленность. На нее – за каждый ее взгляд, брошенный в его сторону, за каждую улыбку, которая была не для меня. Я пытался превратить ее в очередную «девчонку» в своих глазах. Маленькая, хрупкая, теряется в толпе – ну и что? Но это не работало. Потому что, когда я увидел ее на парковке той ночью, моей первой мыслью была не «Чона», а «моя». И тут же – свинцовый удар стыда. Я флиртовал с ней отчаянно, грубо, пытаясь осквернить это чувство, свести его к привычному уровню. А когда понял, кто она, мое «присмотри» было не только приказом брату. Это был крик моей парализованной совести: «Убери ее от меня. Потому что я не справлюсь».

На аэродроме, перед тем роковым вылетом, я видел, как он смотрит на нее у ворот. И в его взгляде не было ни капли сомнения. Только чистая, абсолютная вера. Вера в нас, в меня, в то, что я прикрою ему спину. А я в этот момент думал не о тактике, а о том, как тень ее ресниц ложится на щеки. Это была моя первая и последняя измена в небе. Я изменил ему мыслью. А потом… потом был бой, моя победная реплика, мой проклятый миг расслабления. И тот второй самолет, который я просмотрел. Я кричал ему «Уходи!». Но иногда мне кажется, что кричал я слишком поздно. Слишком поздно для него. Слишком поздно для того, чтобы искупить ту единственную, непростительную мысль.

Теперь я ношу эту правду, как осколок в груди. Он режет при каждом вдохе. Я принес ей эту весть не только как друг и сослуживец. Я принес ее как виновный. Я стою у ее двери, и мне хочется не сообщать о пропаже, а кричать: «Прости! Прости, что позволил ему умереть! Прости, что смотрю на тебя и не могу дышать!». Но я молчу. Потому что единственное право, которое у меня осталось – это быть для нее тенью своего друга. Ее последней связью с ним. И это – моя расплата. За предательство. За любовь. За тот самый миг, когда я увидел ее одну в свете фонарей и на секунду представил, что эта ночь могла бы быть нашей.

А дальше – месяц расплаты.

Я держался от нее подальше. Как преступник от места преступления. Работа, вылеты, тренажерный зал, ночь в общаге с пустым взглядом в потолок. Я думал, что если не видеть ее, то и мысль утихнет. Глупость. Она только разгоралась, питаемая виной, что где-то там, в четырех стенах ее квартиры, происходит что-то важное – ее жизнь, ее страдания – и я обязан это видеть. Чтобы страдать вместе. Чтобы мучиться больше.

Весна пришла внезапно. Я завел мотоцикл и рванул за город, пытаясь оставить все позади, ну или чтобы закончить все быстро и безболезненно. Я не смотрел на спидометр. Просто выжимал максимум из этой штуковины, в надежде, что ветер унесет за собой все, что я хранил в своей голове. Все, что мучило меня все это время. Мне было неважно, куда я приеду, закончится ли у меня бензин, влечу ли я во встречную машину, я просто устал от всей этой ноши. Катил на автопилоте, не думая о пути, но руки по привычке маневрировали, объезжая кочки. Сердце кольнуло тревогой. Не за себя, а от мысли, чтобы сказал Чон, увидев, как я размениваю свою жизнь. Я свернул с трассы за старый аэродром, где было нереально разогнаться. И просто покатился по ямам, пытаясь затупить дурные мысли, пока не заметил озеро…

И там, на краю пирса, в луже холодного апрельского солнца, сидела она. Маленькая, как забытая кукла. Стучала пятками по воде, в котором еще плавали островки снега. Ее ноги были голые, бледные, почти синие от холода. А она просто сидела и смотрела на ту сторону, где закат красил небо в цвет.

Моя рука сама потянулась к рычагу газа – сбежать. Но ноги отяжелели, словно вросли в землю. Я заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная. В ней было только плеск ее ног в ледяной воде и гул от моих собственных мыслей. Я стоял и смотрел, как женщина, которую я не имел право любить, пытается заморозить свое горе. И понимал, что теперь я обязан подойти. Не потому что надо. А потому что я больше не могу не сделать этого.