Рождённая из пепла

Через центр модуля прорастал ствол настоящего древа-сердца. Крона оставалась снаружи, над модулем, а корни под фундаментом, в земле. Дерево росло вместе с домом, а дом рос вокруг дерева, и в этом был весь принцип эурадонской архитектуры: ничто не строится против живого. Строится только вокруг.

В центре комнаты, прямо под куполом, в полу была чаша. Большая, круглая, утопленная вниз на четыре ступени, обложенная по краям тёплым деревом и низкими подушками. В самой нижней точке чаши располагался круглый каменный очаг с ровным оранжевым пламенем. Над очагом в куполе был круглый световой колодец. В светлую фазу14[14] через него падал столб света, а в тёмную — спутник Нолво.

Справа, у выгнутого панорамного стекла, был наш внутренний пруд. Отец выкопал его двенадцать циклов назад, потому что в модуле, по его словам, должна жить вода, иначе дом не ощущается родным.

Мать сидела в чаше, на средней ступеньке у самого очага, и медленно перетирала что-то в каменной плошке. Светлые волосы были собраны в свободный узел на затылке, несколько прядей выпали и качались у щеки. На ней было простое домашнее платье цвета сухой травы, рукава засучены до локтей. На запястье она носила браслет из перевитой коры, который подарила самой себе двадцать четыре цикла назад — в тот оборот звезды, когда меня принесли.

Отец сидел напротив, ниже, у самого очага, и разбирал кристаллы. Отец у меня высокий и худой, с седой бородой и полуседыми, аккуратно подстриженными волосами цвета сумеречной коры.

Они подняли головы одновременно.

— Аврора, — сказала мать, не выпуская плошки. — Только не говори, что ты снова влезла в неприятности.

Первое пламя! Как у этой женщины всегда получается узнавать с порога, что у меня что-то стряслось?

Я слезла в чашу, села на ступеньку напротив матери. Илани утащила со стола сразу две лепёшки и устроилась наверху с таким видом, словно собирается смотреть представление.

— Ну хорошо. Меня поймали в Доме Совета.

Отец медленно положил кристалл на стол.

— Опять?

— Опять.

— На крыше?

— В вентиляции.

— Прогресс. — Я чуть не прыснула от комментария отца, но вовремя сдержалась, поймав предостерегающий взгляд матери.

— Я тоже так считаю, папа.

— Молу! — воскликнула мать, не оборачиваясь. — Не поощряй её.

Илани кашлянула в кулак.

— Эйра, ребёнок развивается. С крыши в вентиляцию — это техническое усложнение. В прошлый раз её сняли с карниза.

Отец замолчал под строгим взглядом матери. Но я успела увидеть ту самую вспышку одобрения в его глазах, которую он прятал от неё всю жизнь, и у него всегда это очень плохо получалось.

— Кто поймал? — спросила мать.

— Старейшины.

— Все?

— Все восемь. И ещё немного.

— Что значит: “и ещё немного”?

Ага, конечно… я не удостою и доли внимания это “девятое кресло”.

— Это значит, что я приду к этой части вопроса немного позже, если можно.

— Тебя наказали?

— Нет. Меня… отпустили. Я пришла домой целая. Видишь? — Я подняла обе руки, повертела ими. — Всё на месте, даже мои причудливые волосы.

— А язык?

— Язык, — сказала я честно, — поработал больше обычного.

Илани наверху подавилась лепёшкой.

— Святые рощи… — пробормотала мать.

Отец отвернулся к своим кристаллам, но я видела, что плечи у него вздрагивают. Он у меня тоже бунтарь. Просто, в отличие от меня, осторожный.

— Хорошо. — Мать хлопнула в ладони, будто подводя черту под этим разговором. — Я не буду спрашивать подробностей. Если тебя отпустили, значит, Совету показалось это разумнее, чем держать тебя там. Я не буду оспаривать их решение. — Она посмотрела на меня в упор. — Илани, — тихо продолжила мать.

— Да, Эйра.

— Останешься спать у нас?

— А мне полагается за это ещё лепёшек?

Мать наконец улыбнулась: очень устало и очень нежно, кивнув ей в ответ.

Я пошла в свою комнату. Илани последовала за мной, держа по лепёшке в каждой руке. Подруга плюхнулась на длинный мягкий матрас у дальней стены. Она оставалась у нас так часто, что для неё был обустроен свой уголок.

Моя комната была в дальнем конце дома, под малым куполом из плетёных ветвей, и наполовину выходила в сад. Купол был меньше общего, но устроен по тому же принципу: песочно-золотистые стены и мягкие тёплые линии.

Над кроватью был навес из тонкой светлой ткани: мать сшила полог, когда мне было одиннадцать циклов, — тогда я перестала бояться темноты и начала бояться того, что приходило ей на смену: кошмаров.

Сквозь угол комнаты прорастала тонкая ветка древа-сердца — мать просила её не убирать, когда строили купол. На ветке, как капли, висели маленькие хрустальные подвески — отец сделал их, чтобы они ловили свет с колодца и раскидывали его по стенам.

Я разделась, не зажигая ламп.

В эту тёмную фазу я долго ворочалась и не могла уснуть — считала. Перебирала в памяти, сколько раз он назвал меня Искоркой. Получалось пять. Я считала, сколько раз я могла удержаться и не ответить ему. Вышло предположительно четыре раза. Я запомнила, что у него было шесть крупных меток — из тех, что получилось разглядеть.

Я считала, сколько у меня было циклов и сколько у него — не знала наверняка, но точно не больше двадцати восьми. От моей комнаты до боковой двери — двенадцать шагов. От боковой двери до калитки — восемнадцать. От калитки до тропинки — три. От тропинки до края Закатного леса, в который меня никогда не пускали и который начинался ровно за нашим садом, — двадцать четыре.

Я считала, потому что иначе я бы думала о его глазах. А это совершенно недопустимо.

Я делала так всякий раз, когда нервничала или боялась, и этот раз не был исключением.

— Илани.

— Что? — спросонья промямлила она.

— Если бы я тебе сейчас сказала, что мне нужно очень рано проснуться и сходить кое-куда совсем недалеко до восхода звезды, ты бы прикрыла меня перед мамой?

— Нет.

— Илани, — выдавила я жалостливым тоном. — Почему?

— Потому что я тебя слишком хорошо знаю. И “совсем недалеко” в твоём произношении означает “через половину Закатного леса до того места, где начинаются земли нефилимов”.

Я промолчала.

Илани вздохнула.

— Во сколько?

— На рассвете звезды, — я расплылась в тёплой улыбке.

— Я тебя ненавижу.

В ответ вырвался мимолётный смешок.

— И этот, как его, — добавила она задумчиво, — последний, который тебе нравился перед всем этим. Кай, кажется? Он, конечно, тоже был ничего, но я подозреваю, что после сегодняшней тёмной фазы Кай у меня в картотеке закрывается.

— Да чтоб тебя в хаос, Илани!

Она тихо засмеялась в подушку.

Мы заснули.

Над нами, через малый световой колодец, Нолво смотрел ровным серебряным глазом. По хрустальным каплям на ветке древа-сердца пробегали завораживающие блики. Сад дышал.

И где-то далеко, на другом конце поселения, в каменно-кристальной крепости Астрион, Максимилиан стоял у окна и смотрел в сторону нашего холма. Я этого, конечно, не знала. Но сигилы у меня на запястье: тонкие, серебристые, обычно спящие, потому что я редко пользуюсь силой, — в эту тёмную фазу не погасли до самого рассвета.

Они слабо мерцали, как будто кто-то на другом конце поселения тоже не мог заснуть.

ГЛАВА 2

Первыми глаза открыли Древние — девять существ, рождённых прямо из Первого Пламени. Они прочли мироздание, как читают уже написанную книгу, и научили чтению тех, кто пришёл после. Каждое слово всех наших языков — осколок их речи.

— Крононианские хроники. Свиток первый: "О Девяти"

Я проснулась раньше Илани.

Это случалось примерно раз в цикл и обычно означало одно из двух: либо мне приснилось что-то очень нехорошее, либо я задумала что-то очень глупое. Сегодня второе, и я это понимала ещё до того, как открыла глаза.

Нолво уже скрылся. В малый световой колодец надо мной лился ранний серый свет, который бывает только за полфазы до того, как звезда поднимется над грядой. По хрустальным каплям на ветке древа-сердца ещё ползли последние отражения тёмной фазы.

В саду, где-то у пруда, тихо ворчала отцовская Сольвар — мелкий белошёрстый зверёк с большими ушами. Она обитала под нашей верандой, и отец упорно называл её “гостьей”. Хотя гостья эта жила у нас, сколько я себя помню, и явно собиралась пережить всех нас.

Илани спала, свернувшись на своём матрасе калачиком. Одна её нога свисала с края, кудри разметались по подушке. Спала она шумно, то ли мурлыкала, то ли постанывала во сне: у Илани всегда какие-то очень насыщенные сновидения. Я смотрела на неё и думала, что на моём месте у нормального существа дрогнула бы совесть. У меня, видимо, что-то не так с этим органом.

Я тихо опустила ноги на пол. Половицы в моей комнате знали меня наизусть и молчали под моими стопами. Прошла к низкому сундуку у стены, медленно открыла крышку, придерживая петлю пальцем, и достала из сундука своё любимое платье: лёгкое, полупрозрачное, сотканное из множества дымчато-песочных и серо-земленистых слоёв ткани, мягко струящихся вдоль тела. Сквозь тонкий материал тянулись серебристые нити, проходящие вдоль всего платья, подобно светящимся венам. Издалека казалось, будто внутри него циркулирует живая энергия. Я люблю это платье за ощущение свободы, словно оно было частью самой природы, а не просто одеждой.

Затем я схватила свои сандалии, которые когда-то смастерил для меня отец. Тонкие серебристые линии мягко обвивали ноги почти до колен, переплетаясь между собой, как корни деревьев или лунные потоки. Между изгибами поблёскивали маленькие кристаллы, а лёгкая подошва делала шаги почти невесомыми, будто я едва касалась земли.

Я одевалась медленно, шаг за шагом, всё ещё прислушиваясь к дыханию Илани. Она вздохнула во сне, перевернулась к стене и затихла.

Внутри искры разлилось тепло.

Низкий столик у окна — старый, из светлого дерева, — отец принёс с какой-то ярмарки, циклов двенадцать назад, и сказал: “Девочке нужно своё место, чтобы смотреть в зеркало и разговаривать с собой”. Я тогда не поняла. Сейчас понимаю. Сижу и разговариваю.

Зеркало было маленьким, в раме из переплетённой лозы. По верхнему краю мать вплела сухие веточки лунного иссана. Считается, что иссан в зеркале успокаивает того, кто в него смотрит. Не знаю, успокаивает ли.

Я взялась за гребень, и он, конечно же, сразу застрял. Выдохнула в потолок и начала разбирать прядь пальцами. Волосы у меня имеют собственное мнение по любому поводу, и сегодня они в очередной раз решили, что расчёсываться — занятие для тех, у кого нет самоуважения.

Я посмотрела в зеркало и закатила глаза.

Понять, что я нефилим, несложно. Как и у многих из моего народа, мне выпала доля быть беловолосой — это отличительная черта нейли, чистая кровь Дома Света. И у тех, кто унаследовал её сильнее, волосы серебрятся с самого рождения. У Алья́р, говорят, все до единого белоголовые. У Эльта́р, наоборот, чернее самой тёмной, беззвёздной фазы. У Конда́р — каштановые, русые, коричневые. А Вивья́р золотисто-светлые. Хотя всё давно смешалось, и можно встретить кого угодно с каким угодно отливом. Силу и цвет волос мы наследуем от одного из родителей.

В общем, белые волосы на Эурадоне — это так, чудинка, кивнут и пройдут мимо. Но Великое Плетение15[15] в своей бесконечной любви ко мне решило, что одного отклонения мало. И добавило симметрично с двух сторон рыжие пряди. Будто кто-то специально провёл огненными кистями по белому полотну… Они так растут с младенчества… Я провела пальцем по одной из них, оттянула в сторону и отпустила. Рыжая прядь упрямо легла туда же, где была. Они вообще у меня строптивые — такие же, как и я.

“Это твой огонь. Не прячь его, моя огненная птичка-странница”.

Спасибо, мама. Не знаю, почему она дала мне такое прозвище, но называла меня так очень часто, я и привыкла.

Серебристо-серые глаза в отражении смотрели в ответ. Вокруг радужки мигнула короткая вспышка золота, которая случается, когда я слишком долго смотрю в собственное отражение. Или слишком долго думаю.

— Без фокусов, — сказала я зеркалу.

Золото мигнуло ещё раз, чисто из вредности.

Я разделила волосы на три части и начала плести по бокам, чтобы белое и рыжее переплелись в одну живую косу. Илани, когда впервые увидела, как я заплетаюсь, потребовала называть меня рыжиком. Я возразила, что я, вообще-то, преимущественно белая. Но подруга сказала, что белого много, а рыжий — редкий, поэтому считается. Логика ребёнка, против которой нет приёмов.

Я закрепила косу, выпустила пару прядей у лица: одну рыжую, одну белую — так все сразу видят, что это я. Других таких нет — удобно для тех, кто хочет показать пальцем.

Я сама не своя после собрания Совета. Хоть вылазка и увенчалась успехом, внутри меня покалывала незнакомая пульсация. Я списывала её на волнение или же на короткое воспоминание о “девятом кресле”.

Так его и буду звать теперь. Девятое кресло. Хорошее, безличное название, подходящее для того, чтобы можно было о нём думать и при этом делать вид, что не думаю.

Из зеркала на меня смотрела девушка, которая на вид была собрана, сносно одета и готова к любому повороту судьбы. Но в это время у меня под рёбрами что-то медленно ходило кругами, как зверь, которому тесно в загоне.

Я положила ладонь на грудь. Сердце билось слишком ровно для того, что я чувствовала.

И тут меня пробрала волна дрожи по всему телу. Ощущение, которое бывает, когда выходишь из тёплой воды на холодный ветер. Я схватилась за край столика обеими руками. В собственном отражении я увидела, как на запястье загорелся сигил. На руках у меня, как обычно, находились обмотки из высушенных волокон и нитей древесной коры. Я потянула природный браслет чуть выше и заметила всё тот же тонкий серебристый узор, который обычно был еле заметным. Сейчас он светился ровным светом, будто кто-то поднёс с обратной стороны кожи маленькую звезду.

— Ну прекрасно, — прошептала я.

Я попробовала сжимать и разжимать кулаки, но свет сигила оставался непоколебимым.

“Это волнение, — сказала я себе. — Я просто нервничаю перед походом в лес. Я мало спала, а в голове у меня крутится прошлый оборот. У меня нет никаких других объяснений для этого”.

Сигил пульсировал. Раз. Два. Раз. Два.

Я на всякий случай спрятала запястье под ткань платья. Илани спала, но мало ли. Я не хотела объяснять ей происходящее. Что уж там, я не хотела объяснять это даже себе.

В зеркале девушка с белой косой и рыжими прядями смотрела на меня очень внимательно, а в её серых глазах золото уже не просто мигало. Оно тлело.

Я зажмурилась. Отлично знала это ощущение: когда смотришь на что-то слишком долго, и оно начинает смотреть на тебя в ответ. Я просто излишне пялилась на себя в зеркале, и мне всё это просто показалось. Но когда я вновь открыла глаза, отражение подарило мне свой огненный взгляд.

Руку резко повело в сторону, как будто кто-то потянул её за привязанную нить, наматывая на катушку с той стороны. За запястьем следом дёрнулось предплечье.

Я уставилась на собственную руку, как на отвалившуюся часть тела.

— Ты чего? — шёпотом спросила я у неё.

Та не ответила, лишь потянулась ещё немного вперёд, к окну.

Я медленно встала из-за столика. Запястье повело за собой плечо, плечо повело за собой меня, и я сделала шаг. Потом ещё один.

“Так, Аврора, — сказала я себе очень спокойно. — Стой. Это просто остаточный отголосок. Это нервное, это волнение, это девятое кресло, это…”

На этот раз рука дёрнула меня в обратную сторону, да так сильно, что я непроизвольно начала пятиться за ней.

Будто шла не я, а моя рука. А я была чем-то вроде довеска к ней — телом, которое прицепили к запястью. И теперь это тело покорно перебирало ногами, чтобы не упасть. Со стороны это, вероятно, выглядело так, будто девушка шла задом наперёд. Если бы меня сейчас кто-то увидел, то решил бы, что я окончательно тронулась умом.

Я и без того в Эли'На́рии числилась как самая странная: “та, что лазит по крышам Дома Совета”, “та, у которой нет клана”… Можно было собрать целую коллекцию.

Не хватало для полного списка только: “та, что теперь волочится за собственной рукой”.

— Прекрати, — прошептала я. — Прекрати, ну пожалуйста. Хотя бы ради приличия.

Рука любезно дёрнула ещё раз.

Я подошла к окну. Оно у меня малое, овальное, выходит в сад, на ту сторону, где заканчивается мамин ряд серебряного варана и начинается тропинка, петляющая вниз. За тропинкой была низкая каменная ограда. За оградой кромка Закатного леса.

Сигил на запястье горел и тянул меня туда.

Я осторожно повернула голову к спящей Илани. Кудри лежали на её щеке, рот был чуть приоткрыт, а на матрасе валялся остаток лепёшки, которую она так и не доела.

“Звезда меня береги, как же я тебя люблю, — подумала я, глядя на неё. — И какое же счастье, что ты сейчас не открываешь глаза”.

Я выскользнула из комнаты в коридор. К боковой двери я подошла на цыпочках с всё ещё вытянутой вперёд рукой.

В общей комнате, в чаше, тлел очаг. Мать с отцом ещё спали, я слышала ровное дыхание из их купола. И в этот момент сигил на запястье вспыхнул так ярко, что я увидела его сквозь рукав.

Меня дёрнуло вперёд так сильно, что я едва успела перешагнуть порог, чтобы не споткнуться.

— Плетение, дай терпения, — прошипела я ему уже за дверью. — Можешь хоть немного помедленнее?

Сольвар высунула свою маленькую мордочку и проводила меня озадаченным взглядом.

— Знаю, милая. Только никому об этом не рассказывай.

Сигил пульсировал и тянул вперёд.

Воздух снаружи был холодный, серо-голубой, с той особенной рассветной прозрачностью, которая бывает только перед самым восходом звезды. Травы пахли росой. Лунный иссан у боковой стены ещё не закрыл белёсые соцветия — он всегда закрывал их последним, когда первый луч уже касался крыш.

Шла я не своими шагами, а плелась за рукой, которая тянула меня к каменной ограде вниз по тропинке, как маленький упрямый поводырь. Для меня самой это скорее было унизительно. Для стороннего наблюдателя это и вовсе выглядело бы как откровенное помешательство.

Я очень понадеялась, что в эту раннюю фазу никто из соседей не выглядывает в окно.

“Та, у которой два пожара на голове, ходит к Закатному лесу, разговаривает с собственной рукой и волочится за ней, как лодка за течением. Передайте Маэне, у нас тут ещё одна, кажется, спеклась”.

— Заткнись, — сказала я внутреннему голосу, и тот послушался.

Стена леса дрогнула. Я стояла на самой кромке. За спиной у меня были мама, папа, Илани, серебряный варан в плошке, очаг в чаше, тёплая половица, которая знала мои шаги. Передо мной был лес, в который я никогда не заходила, и сигил, ведущий меня туда.

“Это очень глупо, наверное, самая глупая вещь, которую ты сделаешь в своей жизни, Аврора”.

Сигил снова запульсировал, и я сделала шаг.

Гул леса сомкнулся за моей спиной мягко, как занавес.

Под ногами хрустнули тёмные листья с серебристой изнанкой, какие у нас в саду не растут. Воздух здесь был другой: более густой, как первое варево из корня терры, с тем же горьковатым оттенком. Вот только пах он чем-то первозданным: землёй, которая что-то очень давно хранит в себе и помнит прошлое… Святая Итира, у меня и так проблем выше головы, а ещё угораздило забрести в Закатный лес. Свет сюда практически не пробивается. Жуткое место.

Я задрала голову: деревья в Закатном лесу были невообразимо огромными. Кроны сходились над тропинкой так плотно, что серость начинающегося оборота превращалась в сумерки. В Закатном лесу преимущественно росли красные и оранжевые деревья, создавая мистическую атмосферу. Где-то высоко, между листьями, мелькнул лоскут неба. И он показался мне таким же далёким, как, ну скажем, мой здравый смысл.

Тропинка под ногами — это вообще-то громко сказано. Никакой тропинки здесь не было. Был ровный ход, который сигил выбирал между стволами так, будто у него была карта. Я едва успевала переставлять ноги. И вдруг, в самый разгар моего внутреннего диалога, рука резко остановилась, и я замерла.

Между двумя деревьями, в десяти шагах от меня, прямо в пустоте, шла трещина. Едва заметная, как будто кто-то очень аккуратно провёл по стеклу алмазом. Только вот тут не было стекла. Прямо в воздухе висел разлом16[16] длиной примерно с мою руку, и из него сочился свет, мягко переливающийся разными цветами, как масло на воде: голубой переходил в лиловый, лиловый в золотой, а тот в холодный розовый — и всё это медленно, как дыхание.

— Это что вообще такое?

Я сделала шаг вперёд. Сигил на запястье затих. Он горел, но хотя бы перестал тащить меня в чащу. Как будто я наконец-то пришла туда, куда он вёл, и теперь мне можно просто постоять, посмотреть вокруг и подумать.

Тело снова стало моим.

Я с облегчением сжала кулак, и рука послушалась.

— Ну хоть на этом спасибо, — буркнула я запястью. — Я уж думала, ты меня до конца моей жизни за нос водить будешь. То есть за руку.

Я подошла к разлому ближе. И тут же увидела, что он не один.

Чуть дальше, между корнями огромного древа, висела трещина поменьше. Из неё сочился ровный густой синий свет: такой синий, какой бывает только в самой глубокой части озера. Чуть дальше третья — совсем тонкая, золотисто-зелёная трещина. За третьей, кажется, четвёртая. Может, и больше. Лес впереди мерцал, как будто кто-то рассыпал по нему битое стекло, и в каждом осколке горела маленькая чужая звезда.

Я медленно опустилась на корточки перед первой трещиной, на расстоянии, которое мой эсдерийский опыт называет: “Вот сюда руку совать не надо”.

Свет из разлома гладил мне лицо. Он был таким тёплым и странно знакомым, будто я где-то его уже чувствовала, только не могла вспомнить где. Я провела ладонью рядом с трещиной. И ничего. Воздух как воздух.

— И что же ты такое? — прошептала я.

Разлом мне, естественно, не ответил.

Я перевела взгляд дальше: на синий, золотисто-зелёный и мерцающий искрами лес.

“Печать”, — сказала я себе. От осознания у меня под рёбрами что-то резко обвалилось.

“Печать истончилась на ладонь за семь оборотов”, — сказала Вера в малом зале. —“Де́йроны абсонируют сюда в первый же цикл. Их манит трещина, как мотыля свет”.

— Ах, Рори, — сказала я вслух самой себе, — ты не могла бы хоть один раз в жизни не оказываться там, где происходит ровно то, что обсуждал накануне наш Совет?

Я была одна в Закатном лесу, на корточках, перед разломом, через который очень красиво сочился свет, вероятно, с другой стороны мироздания. Где-то в этом лесу наверняка висели ещё разломы.

Мне очень захотелось вернуться домой. К Илани и серебряному варану в плошке.

Сигил у меня на запястье тихо пульсировал, будто говорил: “Видишь? Я вёл тебя сюда именно для этого. Ты должна была это увидеть”.

— Очень мило с твоей стороны, — пробормотала я ему. — И что мне теперь со всем этим делать?

Неожиданно я почувствовала тяжесть между лопаток. Узнала её прежде, чем осознала это.

Воздух за моей спиной перестал быть просто воздухом. Он уплотнился, как перед грозой, словно в беззвучном модуле, в котором только что бесшумно закрылась дверь. Волосы на затылке встали дыбом — такая реакция у меня бывала в присутствии лишь одного существа в этом мире.

“Нет, — сказала я себе очень спокойно, сидя всё ещё спиной к нему. — Нет-нет-нет. Этого не может быть. Я в Закатном лесу с полной невменяемостью на запястье. Никто не знает, что я здесь. Это какой-нибудь местный зверёк, который дышит как взрослый мужчина под два метра ростом. Это просто очень крупный зверь, Аврора. Дыши”.

Воздух за моей спиной был очень тяжёлым и, к сожалению, знакомым.

“Холодная вода, металл, что-то свеже-травяное”, — услужливо подсказала мне память.

— Очень мне нужно было это сейчас вспоминать, — прошипела я себе под нос.