Рождённая из пепла

Аврора Дарья Бореалис

Рождённая из пепла

Глава

Дети Вечности.

Аураэ́он

ПОСВЯЩЕНИЕ

“Ибо не утратив жизнь, не сохранишь её и не воскреснешь вновь, если не умрёшь.”

Посвящается Детям Вечности — тем, кто ещё не знает, что они ими рождены.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Действия разворачиваются во Вселенной Аураэ́он.

Крононианские древние хроники

Сначала было Первое Пламя. Только Свет. Он не имел имени, ибо некому было его произнести. Он струился сквозь пустоту единым дыханием, зажигал первые звёзды, рождал первые искры жизни и ещё не знал ни времени, ни смерти.

Из Первого Пламени возникло всё, что впоследствии научилось дышать, чувствовать и помнить. Древнейшие народы назвали саму суть жизни Элионом. Они говорили, что вся Вселенная — лишь бесконечное полотно, сотканное из его нитей. Великое Плетение Бытия.

Во всяком живом существе текла искра Элиона. Одни слышали её едва различимо, другие умели направлять её силу, преображая саму ткань реальности. Поднимались цивилизации, возводились города, дворцы и цитадели знаний. Звёздные Врата связывали самые далёкие миры, и путь между созвездиями был столь же привычен, как путь между соседними домами.

Эта эпоха вошла в историю как Сияние — золотой век Аураэ́он.

Но спустя десятки тысяч циклов произошло то, чему летописцы так и не нашли объяснения. Свет начал уходить.

Первыми изменились самые далёкие миры. Их Искры слабели, магия угасала. Жизни, некогда измерявшиеся тысячами циклов, становились всё короче. Одни народы покидали свои дома, стремясь ближе к сердцу известных звёздных путей. Другие оставались, принимая новую судьбу. Никто не понимал причины Великого Угасания. Одни утверждали, что сам Элион истощился. Другие винили Древних. Третьи говорили о силе, пришедшей извне. История сохранила множество теорий. Истины не было ни в одной из них.

Шли циклы, и становилось всё очевиднее: жизнь сохранялась лишь в мирах, где поток Элиона ещё оставался достаточно силён. Постепенно эти миры образовали последний пояс, внутри которого Свет продолжал питать Искры. Летописцы назвали его Кругом. Сама жизнь словно отступила к своему последнему рубежу. Всё, что лежало ближе к сердцу Аураэ́он, продолжало бороться за прежний мир. Всё, что оставалось за пределами Круга, быстрее погружалось во тьму, смертность и забвение.

Но границы Круга никогда не совпадали с границами миров, и целые цивилизации оказались разделены. Особенно тяжёлой стала судьба Андермонии. Её владения простирались так далеко, что одна их часть продолжала жить под трансляцией Элиона, тогда как другая постепенно погружалась во тьму угасающих миров. С каждым циклом различия становились всё глубже, и единый прежде народ начинал жить двумя разными судьбами.

За пределами Круга жизнь требовала иной цены. Некоторые цивилизации исчезли. Некоторые научились существовать без магии. Другие начали искать способы победить саму смерть. Так в дальних пределах миров Андермонии постепенно возник народ, которого позже назовут дейронами. Лишённые прежних потоков Элиона, они отвергли Великий Путь и обрели бессмертие иной ценой — поглощая чужие Искры.

Когда Света перестало хватать для всех, началась война. Уже не за территории и не за древние престолы — за само право жить. За последние миры, где ещё продолжал течь Элион.

Так началась эпоха, которую история запомнила как Войну Круга. Миры один за другим превращались в осаждённые крепости. Древние библиотеки сжигали, чтобы знания не достались врагу. Звёздные Врата запечатывали одни за другими, разрывая связи между мирами в надежде остановить наступающую тьму. Союзы распадались, а цивилизации, ещё недавно создававшие чудеса, учились лишь одному — выживанию. Тогда же впервые родилось чувство, прежде незнакомое народам Аураэ́он: страх перед завтрашним оборотом.

С тех пор минули тысячи циклов. Многие уже забыли, каким был мир до Войны Круга. Древние хроники превратились в легенды, а истина — в миф.

Но даже теперь, когда надежда стала редкостью, а память о прошлом почти стёрлась, история Великого Плетения ещё не завершена. Ибо именно в эпоху, когда весь Аураэ́он учился жить среди руин собственного величия, в пепле и камне сохранилось множество ответов.

Но самые важные вопросы ещё только предстояло задать.

Именно тогда и начинается наша повесть.

ПРОЛОГ

Это всё уже было.

Тот же холод по левой стороне шеи. Тот же запах гари, которого ещё нет. Тот же миг перед тем, как всё начнётся, и то же тело, которое помнит конец раньше, чем случилось начало. Нам говорили, что история движется кругом. Говорили так спокойно, будто круг1[1] — это про древние царства и забытые войны, про что-то далёкое, чужое, не про нас. Будто можно стоять в стороне и смотреть, как колесо проворачивается где-то там, на недоступном расстоянии. Но круг не “где-то там”. Круг — это ты, делающая вдох. Та же рука, тянущаяся к тому же лицу. Те же слова, которые ты клялась не произносить, и вот они снова у тебя на губах — тёплые и неизбежные.

Каждый раз мы думаем, что в этот раз всё иначе. Что мы уже всё поняли и теперь сойдём с Круга. Однако каждый раз, доходя до той самой точки, обнаруживаем, что ноги сами несут нас по выученной дуге. И всё же есть кое-что, чего нам не сказали.

В круге есть одна точка. Одна-единственная. Где нить Великого Плетения ещё мягкая. Где всё ещё можно… нет, не вырваться. Вырваться нельзя, но переткать чуть в сторону: расширить круг настолько, что он перестанет быть клеткой и станет дорогой.

Почти никто её не находит. Почти все проходят мимо, узнавая её слишком поздно, уже на следующем витке.

Я не нашла…

Нам говорили, что история циклична.

Теперь говорю я.

ГЛАВА 1

До начала не было ни тьмы, ни света — было Безмолвие, и хроники старше нас утверждают, что оно слушало.

Потом случился Вдох. Единое дыхание прошло сквозь пустоту, и там, где оно коснулось “ ничего ” , вспыхнуло “ всё ” : первые звёзды, первое время, первые имена.

Дыхание это мы зовём Первым Пламенем.

Всё живое с тех пор — лишь его выдох,

растянутый на вечность.

— Крононианские хроники. Свиток первый:

“ О вдохе ”

В свою защиту хочу сказать: план был блестящий. До того момента, как перестал быть планом.

Илани, как всегда, предупреждала меня об опасности моей затеи. А я, как всегда, её не послушала.

— Если в этот раз тебя поймают, я не приду в рощу забвения на твои похороны, — прошипела Илани мне в спину, когда я перелезала через живую ограду из переплетённого вьюна, окружавшую внутренний сад при Доме Совета. — Я серьёзно, Рори. У меня кончились слова, кончилось терпение и кончились оправдания, которые я скармливаю твоей матери каждый раз, когда мы проворачиваем подобное.

— У тебя никогда не заканчиваются слова, Илани, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Мне кажется, даже не будь у тебя рта — ты всё равно найдёшь способ что-то сказать.

Илани рассмеялась.

Она что-то ответила, но я уже была на нижней ветке старого древа-носителя, обвившего стену, и слышала только ветер в листьях. Илани осталась внизу: маленькая, с прекрасными каштановыми кудрями, с лицом, которое вот уже одиннадцать раз поклялось себе больше никогда не приходить сюда. И всё-таки пришло в двенадцатый.

Я любила её за это.

Эли'На́рия, моё поселение, раскинулось полукругом у главной площади, в узкой долине между двумя пологими холмами. На юге протекала река, на севере росла старая роща, переходящая в Закатный лес — тот самый, в который меня на протяжении всей жизни не пускают. Дома у нас выращивают из плотной глины с травяным волокном. Крыши плетёные, многослойные, как раковины, со временем покрываются мхом и становятся частью пейзажа.

В центре площади лежала старая мозаика: восемь лучей расходились от одного круга — четыре принадлежали эурадонским родам, четыре нефилимским кланам. Восемь голосов Совета. В детстве мне казалось, что именно так и устроен мир: если посадить восемь достаточно древних существ в одной комнате, они непременно договорятся. К двадцати четырём циклам я уже знала, насколько ошибалась.

Собрание старейшин у нас проходит в Доме Совета в самом сердце площади — огромном павильоне из живого тёмного дерева, выгнутом, как ладья, поставленная на воду. Изнутри он светился тёплым медовым светом, и с площади за резными ставнями можно было различить только движущиеся силуэты.

Внутри Дом был разделён на два полукруглых зала, находящихся под общим сводом. В одном из них старейшина рассказывал детям членов Совета истории — красивые, отполированные временем сказки. Во втором, через коридор и три порога с резными знаками, Совет обсуждал то, чего детям знать не полагалось.

Мне, разумеется, не полагалось ни того, ни другого. Я нефилим, который ни одному клану не подошёл, и это, как мне дали понять ещё в детстве, аномалия настолько неприличная, что её предпочитают не обсуждать. Илани зовёт меня “свободной”. Совет — “изгоем номер один”. Я остановила свой выбор на первом варианте. Звучит всё же лучше, чем изгой.

Я подтянулась на ветке древа-носителя, спрыгнула на тёплую плетёную крышу одного из боковых павильонов и пробежала по ней почти бесшумно. Крыши Эли'На́рии плетут так, что они слегка пружинят под ногами. Оттуда через слуховое окно проскользнула в коридор между двумя залами. Я знала это место наизусть. Знала каждую щель в этом доме лучше тех, кто там заседал. Если тебе всю жизнь говорят “не суй сюда нос”, сразу вырабатывается обратное: нос как у ищейки и абсолютная карта запретного. Видать, бунтарство у меня в крови и, как бы я ни пыталась это изменить, ничего не выходит.

Я опустилась на колени у вентиляционной решётки из резного дерева, обвитого живым плющом, сквозь которую было отлично слышно всё, что говорится в большом зале. Прижалась лбом к прохладной древесине и стала слушать.

— …и тогда, — говорил старейшина Корвен своим прекрасным, поставленным голосом, — нейли2[2] спустились с небес. Их крылья были из света, а голоса из музыки, которой Эурадон прежде не знал. Они полюбили нашу планету и увидели, как мы беспомощны перед тенями за границей круга. Они подарили нам защитников — своих детей, нефилимов.

Дети ахнули. Они всегда ахают в этом месте. Я помню, как сама удивлялась когда-то: маленькая, с двумя косичками, сидящая на этих самых подушках, пока меня сюда ещё пускали.

Враньё.

Не то чтобы прямое. Корвен слишком умён для этого. Он врёт, недоговаривая самую важную часть этой истории. Он не сказал, например, что нейли на самом деле никого не полюбили — они пришли, потому что Война Круга3[3] докатилась и до Эурадона. Между эурадонцами и потомками нейли существует соглашение: нефилимы защищают планету и мирных жителей от всех опасностей, а эурадонцы не суют свой нос на их территории и снабжают продовольствием их кланы. Соглашение работает безупречно и никто не жалуется. Кроме меня, разумеется.

Я честно пыталась внимать советам родных не совать свой нос куда не просят, но это ничуть не мешало мне регулярно доставлять неприятности Совету. Просто я терпеть не могу секреты. Особенно, если в их корне существую я.

Об истории нейли и их потомках-нефилимах я знаю достаточно много, потому что у меня нет клана. А отсутствие клана дарит таким одиночкам, как я, уйму свободного времени, чтобы читать в библиотеках всё, что старейшины не успели припрятать.

— А правда, — пискнул один из детей, — что нефилимы не умеют умирать?

— Нефилимы умеют умирать, — мягко поправил Корвен. — А вот нейли — это совсем другая история.

— А правда, что Импириан Альянс победил тени и поэтому теперь внутри Круга — мир?

Маленькая пауза, совсем короткая. Если не вслушиваться, не заметишь.

— Импириан Альянс заключил мир. Это значит не одно и то же, что победить. Запомни эту разницу, дитя. Когда вырастешь, она тебе пригодится.

Умный старик. Я почти уважала его за это.

Я отползла от этой решётки и переместилась к другой — той, что выходила в малый зал. Ради этого, собственно, я сюда и пришла.

Большой зал с детьми был лишь разогревом. Отдельным удовольствием было слушать, как взрослые врут детям, и сравнивать с тем, что они говорят друг другу за закрытыми дверями.

Голоса старейшин в малом зале были другими. Казалось, будто они провели здесь несколько бессонных оборотов и тяжело устали.

— …третий цикл подряд. — Я узнала старейшину Веру, нефилимку из Алья́р, по тому, как она роняла окончания. — Третий и каждый раз тоньше. Если печать4[4] продержится ещё цикл, я съем свой плащ.

— Печать держится больше двадцати циклов, Вера.

Это была Маэна. Её невозможно было перепутать с другими. Она говорила с непоколебимым, корневым спокойствием вождя-эурадонки.

— Печать держалась больше двадцати циклов, Маэна, — отрезала Вера. — Прошедшее время. Я лично видела, как ткань у северного шва истончилась на ладонь. На целую ладонь всего за семь оборотов5[5]!

Я перестала дышать.

Они говорили о печати. О той самой, которой, по официальной версии, не существует, потому что Эурадон — открытая планета на границе Круга, и “никто её ни от кого не запечатывал”.

Враньё.

Больше двадцати циклов назад нейли запечатали Эурадон своими руками, своим светом, своим решением. Они нас закрыли. Об этом не рассказывают детям. Об этом не говорят никому.

— Если сдаст совсем, — чувствую своими рыжими прядями, Вера обвела сейчас зал тяжёлым взглядом, потому что голос её упал, — де́йроны6[6] абсонируют7[7] сюда в первый же цикл. Их манит трещина, как мотыля свет. Сейчас печать держит их по принципу плотности, и они не могут пройти. Если плотность упадёт ещё на четверть, они окажутся здесь.

— А мы? — тихий голос Маэны.

— А мы — больше не в безопасности.

— Мы и сейчас не в безопасности, — сказал низкий мужской голос. — Мы заперты, а это разные вещи. Мы внушаем себе, что это безопасность, а на самом деле это клетка, в которой до поры до времени нет хищника.

— Печать была подарком. Возможно ли убедить нейли укрепить её? — Маэна подалась вперёд, сцепив пальцы.

— Печать была решением, принятым за нас. Теми, с кем мы уже больше двадцати циклов не имеем связи.

Я зажала себе рот ладонью.

Двадцать циклов. Двадцать циклов нейли молчат?

Я знала, что они далеко, на своей планете. Все знают это, но чтобы они не отвечали? “Нейли наблюдают”, “нейли услышат, когда нужно”, “нейли всегда рядом” — это первые три фразы, которые я выучила в детстве, и я в них когда-то верила. К двенадцати циклам перестала, но даже мой атеистический вариант веры предполагал, что нейли где-то есть, и до них в крайнем случае можно достучаться. А оказывается, больше двадцати циклов мы заперты в сундуке, и тот, кто закрыл крышку, не отвечает на стук.

— …нам не хватит нефилимов, — Вера повысила голос. — Я считала: если печать упадёт хотя бы на ладонь больше, нас — и нефилимов, и эурадонцев — просто не хватит. Только вспомните, что было в прошлый раз, когда де́йроны прорвались к нам.

— Решение должны искать предводители, Вера. Где, кстати, предводитель Конда́р? Он опаздывает на собственное заседание. Я начинаю думать, что у него это входит в привычку.

— Он войдёт, когда сочтёт нужным.

— Прекрасно. Какая роскошь: иметь привилегию входить, когда сочтёшь нужным. У меня в его возрасте такой привилегии не было. У меня была дисциплина и страх перед матерью, и оба оказались…

Воздух за моей спиной изменился.

Я не услышала ни шагов, ни каких-либо звуков в пустом коридоре. Просто в одно мгновение за моей спиной кто-то появился, и от этого “кого-то” шла очень ровная, тяжёлая тишина, какая бывает только перед грозой.

Волосы на затылке встали раньше, чем я успела повернуться.

“Так, — я на миг прикрыла глаза, — Рори, у тебя есть три варианта. Первый: умереть. Второй: соврать. Третий: сделать вид, что мёртвая, и потом соврать. Голосуем”.

И тут чужая рука легла мне на плечо.

От прикосновения я почувствовала мелкий заряд тока и резко отскочила на тех же согнутых коленях, вырываясь из хватки. Он это тоже почувствовал.

Я оглянулась назад, и это, мне кажется, был самый нечестный момент за всю мою короткую, но довольно бурную жизнь. Потому что тот, кого я приготовилась ненавидеть прямо сейчас и до конца своей жизни, выглядел как тот, кого ни в коем случае не хотелось бы предавать роще забвения.

Передо мной стоял мужчина на голову выше меня. Светлый нефилимский камзол с вплетёнными серебряными нитями, застёгнутый по диагонали треугольными серебряными пуговицами, сидел на нём идеально. Тёмно-русые длинные волосы, чуть ниже плеч, были зачёсаны назад, открывая выбритые виски и высокий лоб. По нему асимметрично расходились крупные угловатые сигилы8[8], похожие на сломанные молнии. Чуть выше бровей, прямо посередине, проступал маленький росток, тянущийся двумя светящимися линиями вверх, а между ними — стрела, опущенная вниз. Переносицу прочерчивали две тонкие, горизонтальные серебристо-дымчатые линии. Сигилы продолжались на шее, уходили под высокий зеркально-серебряный воротник на грудь и снова появлялись на тыльной стороне кистей. Светло-серые глаза смотрели на меня прямо, без выражения.

Ах, ну какие же это были красивые глаза…

Оружия при нём не было, и от этого почему-то становилось ещё страшнее.

Меток у него на теле было больше, чем я когда-либо видела на ком-то живом. Я насчитала шесть крупных, прежде чем поняла, что считаю, и заставила себя остановиться.

— Так-так, — сказал голос над моей головой. С тем оттенком веселья, который у некоторых звучит страшнее ярости. — Занимательно.

“Голосование закрыто, — подвела я итог. — Вариант: умереть”.

— Поднимайся, Искорка.

Я медленно поднялась на ватных ногах.

“Наглец какой, — успела подумать я отчётливо, прежде чем мозг включился полностью. — Но красивый до жути. Не взбеси он меня сейчас, я ещё порядка десяти ударов сердца могла бы фантазировать о нём”.

Я отвела эту мысль прочь так быстро, что у меня загудело в ушах.

— Искорка? — Я прокатила это слово на языке, как что-то сомнительное, и приподняла бровь. — У вас это в клане называется приветствием?

— У меня в клане, — он даже не моргнул, — это называется описанием.

Это что ещё значит?

— Ещё у тебя сигилы на руках светятся, и если ты удумала использовать свой дар на мне, сразу предупреждаю — это ни к чему хорошему тебя не приведёт.

Чтоб провалиться этому Дому Совета вместе со всеми его жильцами!

Сигилы у меня на запястьях действительно слабо мерцали. Тонкие, серебристые, обычно спящие, потому что силу я свою почти не использую, что уж говорить о тренировках. А сейчас они горели. “Предатели“, — мысленно бросила я собственным рукам.

Я сжала кулаки. Мерцание не погасло. И всё это в присутствии этого незнакомца. Вот попала…

— Может, я просто рада нашей встрече, — я скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то выйти сухой из воды.

— Может, — согласился он. — Тогда у тебя своеобразное представление о радости.

— А у тебя, видимо, своеобразное представление о встречах. Обычно при них здороваются.

— Я назвал тебя Искоркой, по нашим меркам это почти комплимент.

Комплимент? Он сейчас издевается, что ли?

Он смотрел на меня сверху вниз не любуясь и не оценивая, а так, будто сличал с описанием в каком-то списке, и оно почему-то не сходилось. Мне это не понравилось.

— Имя, — одно слово, без вопроса, как приказ.

“О нет, дорогой мой, я в это не играю”.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — Я вздернула подбородок.

— Тот, кто стоит между тобой и очень серьёзными проблемами.

— Прекрасная должность. Много ли благ за неё выдают?

Уголок его рта дёрнулся. Намёк на то, что улыбка была когда-то возможна, в другой жизни, у другого нефилима.

— Иди вперёд. — Он качнул головой в сторону прохода. — Побежишь — поймаю на третьем шаге. Решай.

— Какой богатый выбор, — фыркнула я. — Я обескуражена.

— Вперёд, Искорка.

— Перестань меня так называть.

— Не раньше, чем узнаю твоё имя.

Он неслышно шёл за мной на расстоянии полушага. Между лопаток я ощущала его тяжёлое внимание. Казалось, будто я чувствую тепло его ладони на своей спине.

“Не оборачивайся, — скомандовала я себе. — Аврора, запрячь все свои грязные мыслишки куда подальше”.

Я не обернулась. И это была моя маленькая личная победа. Единственная за всю тёмную фазу. Я решила её запомнить.

Малый зал я знала хорошо. Видела в детстве, когда старейшины решали, как со мной поступить, но с тех пор едва ли мне удавалось попасть сюда хоть ненадолго.

Зал был круглый, как и площадь снаружи, и устроен был по тому же принципу: четыре эурадонских кресла из тёмного дерева, обвитые живой лозой, и четыре нефилимских из светлых и голубых кристаллов с тонкими прожилками сигил. Между ними ровные промежутки. Но в зале сейчас было не восемь кресел, а девять. Девятое — временное, поставленное чуть в стороне от круга, на полшага ближе к центру. По материалу оно явно выглядело как нефилимское. Сегодня к восьмерым должен был присоединиться ещё и предводитель одного из кланов. А предводители не приходили в Эли’Нарию ради пустяков.

Восемь голов повернулись в нашу сторону одновременно. Большую часть лиц я знала лично.

— Аврора, — в голосе Маэны не было и тени удивления. — Опять.

Маэна была нашим вождём — седой, узкокостной, с глазами цвета мокрого песка. Кожа её была смуглой, обветренной, как у всех, кто полжизни провёл у реки. Волосы были заплетены в одну тяжёлую коричневую косу, перетянутую жгутом из живой лозы, в которую были вплетены сухие листья. Я в детстве пыталась их сосчитать. Сбилась со счёта.

— Сколько раз, дитя?

— Я не считала.

— Я считала, — закатила глаза Вера. Беловолосая, как все Алья́р, с длинной косой, перекинутой через плечо. В волосах таинственно мерцала одна серебряная нить, вплетённая у самых корней. Кожа слегка смуглая, тёплая, с россыпью светлых веснушек на скулах — у Алья́р довольно часто встречается контраст белого и смуглого. Глаза бирюзовые, узкие, очень внимательные. У виска — выцветший сигил их клана. — Одиннадцать. Это двенадцатый.

— Двенадцать — хорошее число, — как бы невзначай заметила я. — Округлое. Можно остановиться.

— Можно было остановиться на первом, — не поднимая на меня глаз, обронила она.

Стоявший позади незнакомец медленно прошёл мимо меня на расстоянии ладони. Я почувствовала движение воздуха и запах: холодная вода, металл, что-то свеже-травяное, чего я не узнала. Я запомнила этот аромат сразу, и мне это не понравилось, потому что запоминать я не хотела.

Он сел в девятое кресло.

И у всех восьмерых в зале одновременно изменились лица.

У Маэны напряглась челюсть. Вера выдохнула коротко через нос. Корвен — старейшина, который только что рассказывал детям сказки и, видимо, вошёл в зал пока я отвлекалась на незнакомца, — поджал губы. Он был самым умным из четверых эурадонцев и самым осторожным, поэтому ему доверяли детей.

Старый Атаур, наоборот, чуть наклонил голову вперёд с уважением, которого с его стороны я не видела никогда ни в чей адрес. Тот самый, что когда-то в детстве погладил меня по голове и сказал моей матери: “Из неё ничего хорошего не выйдет”, думая, что я не слышу. Я услышала и запомнила.