Читать книгу Московское гостеприимство (Аркадий Тимофеевич Аверченко) онлайн бесплатно на Bookz (25-ая страница книги)
bannerbanner
Московское гостеприимство
Московское гостеприимствоПолная версия
Оценить:
Московское гостеприимство

3

Полная версия:

Московское гостеприимство

– Да я, собственно, боялся потерять две лиры. Вы знаете, когда пять дней подряд питаешься одними бубликами… А теперь я, конечно, и сам понимаю, что ухнули мои две лирочки!

– Ну, нет! – великодушно сказал я. – Вам, ваше величество, еще 215 лет жить осталось, так уж денежки-то ой-ой как нужны. Получайте.

* * *

Встретил даму. Ту самую.

– Ну что, были?

– Конечно, был. Аванс отработал честно.

– Ну, что же? – с лихорадочным любопытством спросила она. – Что же он вам сказал?

– А вы верите всему, что они предсказывают? – лукаво спросил я.

– Ну конечно.

– Так он сказал, что с вас причитается еще целый ворох поцелуев.

До чего эти женщины суеверны, до чего доверчивы.

Аргонавты и золотое руно

С тех пор как осенью 1920 года пароход покинул берега Крыма и до самого Константинополя – они так и ходили нераздельно вместе – впереди толстый, рыжебородый, со сложенными на груди руками, а за ним, немного сзади, двое: худощавый брюнет с усиками и седенький, маленький. Этот вечный треугольник углом вперед напоминал стадо летящих журавлей.

Только один раз я увидел их не в комбинации треугольника: они дружно выстроились у борта парохода, облокотясь о перила, и поплевывали в тихую воду Черного моря с таким усердием, будто кто-нибудь дал им поручение так или иначе, а повысить уровень черноморской воды.

Я подошел и бесцельно облокотился рядом.

– Ну что, юноша, – обратился вдруг ко мне седенький. – Как делишки?

– Ничего себе, юноша, – приветливо ответил я. – Дрянь делишки.

– Что думаете делать в Константинополе?

– А черт его знает. Что придется.

– Так нельзя, – наставительно отозвался черноусый мужчина. – Надо заранее выработать план действий, чтобы не очутиться на константинопольском берегу растерянным дураком. Вот мы выработали себе по плану – и спокойны!

– Прекрасное правило, – пришел я в искреннее восхищение. – Какие же ваши планы?

Седенький подарил морскую гладь искусным полновесным плевком и, поглядывая на удаляющиеся с глаз плоды губ своих, процедил сквозь энергично сжатые губы:

– Газету буду издавать.

– Ого! Где?

– Что значит – где? В Константинополе. Я думаю сразу ахнуть и утреннюю и вечернюю. Чтобы захватить рынок. Вообще, Константинополь – золотое дно.

– Дно-то дно, – с некоторым сомнением согласился я. – Только золотое ли?

– Будьте покойны, – вмешался черноусый. – На этом дне лежат золотые россыпи, только нужно уметь их раскопать. Впрочем, мои планы скромнее.

И две стороны треугольника сейчас же поддержали третью:

– Да, его планы скромнее.

– Журнал будет издавать? – попытался догадаться я.

– Ну, что там ваш журнал! Чепуха. Нет, мне пришла в голову свежая мыслишка. Только вы никому из других пассажиров не сообщайте. Узнают – сразу перехватят.

Я твердо поклялся, что унесу эту тайну с собой в могилу.

– Так знайте: я решил открыть в Константинополе русский ресторан.

– Гм… Я, правда, никогда до сих пор не бывал в Константинополе, но… мне кажется, что… там в этом направлении кое-что сделано.

– Черта с два сделано! Разве эти головотяпы сумеют? Нет, у меня все будет особенное: оркестр из живых венгерцев, метрдотель – типичный француз, швейцар – швейцарец с алебардой, а вся прислуга – негры!

– И вы всю эту штуку назовете русским рестораном?

– Почему бы и нет? Кухня-то ведь русская! Щи буду закатывать, кулебяки загибать, жареных поросят зашпаривать. На всю Турцию звон сделаю.

– Но ведь для этого дела нужны большие деньги!

– Я знаю! Тысяч десять лир. Но это самое легкое. Найду какого-нибудь богатого дурака-грека, в компании с ним и обтяпаем.

Молчавший доселе бородач вдруг захохотал, подарил морскую гладь сложнейшим плевком с прихотливой завитушкой и дружески ударил меня по плечу.

– Нет, это все скучная материя: дела, расчеты, выкладки. Вот у меня план так план! Знаете, что я буду делать?

– А бог вас знает.

– То-то и оно. Ничего не буду делать. Сложа руки буду сидеть. Валюту везу. Ловко, а!

– Замечательно.

– Да-а. Узнает теперь этот Константинополишка Никанора Сырцова! Ей-бо-право! Палец о палец не ударю. Сложу руки и буду сидеть. Поработали и буде. Ежели встречу там где – шампанеей до краев налью. Да просто заходи в лучший готель и спроси Никанора Сырцова, там я и буду! А може, я в Васькиной газете публиковаться буду: «Такой-то Никанор Гаврилов Сырцов разыскивает родных и знакомых на предмет выпивки с соответствующей закуской». А в кабак мы с тобой будем ходить только в Петькин: пусть нам там негры и венгерцы дурака ломают. Поддержим приятеля, хе-хе! Хай живе Украина!

Журавлиный треугольник отделился от перил, взмахнул крыльями и плавно понесся в трюм на предмет насыщения своих пернатых желудков.

* * *

Пока все беженство кое-как утрясалось, пока я лично устраивался, никто из журавлиного треугольника не попадался мне на глаза.

Но однажды, когда я скромно ужинал в уголку шумного ресторана, ко мне подлетел головной журавль – Никанор Сырцов.

– Друг! – завопил он. – Говорил, шампанеей налью – и налью! Пойдем до кабинету. Какие цыгане – пальчики оближешь! Как зальются – так или на отцовскую могилу хочется бежать, или кому-нибудь по портрету заехать. Благороднейшие люди.

Он сцепился со мной на абордаж, после долгой битвы победил меня и, взяв на буксир, отшвартовал «до кабинету», который оказался холодной, дымной, накуренной комнатой, наполненной людьми. В руках у них были гитары, на плечах линялые кунтуши, на лицах – скука непроходимая.

– Эх, брат! – воскликнул Сырцов, становясь в позу. – Люблю я тебя, а за что – и сам не знаю. Хороший человек, чтоб ты сдох! Веришь совести, вторую тысячу пропиваю!.. А ну, вы, конокрады, ушкварьте: «Две гитары за стеной!»

Пел Сырцов, рыдал Сырцов в промежутках, и снова плясал Сырцов, оделяя всех алчущих и жаждущих бокалами шампанского и лирами.

– Во, брат! – кричал он, путаясь неверными ногами в странном танце. – Это я называю жить сложа руки! Вот она, брат, это и есть настоящая жизнь! Ой, жги, жги, жги!..

Последний призыв Никанора цыгане принимали вяло и, вместо поджога, только хлопали бокал за бокалом, зевая, перемигиваясь и переталкиваясь локтями. Впрочем, и сам Сырцов не мог точно указать, какой предмет обречен им на сжиганье.

– Постой, – попытался я остановить пляшущего Никанора. – Расскажи мне лучше – что поделывают твои приятели? Открыли ресторан? Издают газету?…

– А черт их знает. Я восьмой день дома не был, так что мне газета! На нос мне ее, что ли?

* * *

Шел я однажды вечером по Пти-Шан.

Около знаменитого ресторана «Георгия Карпыча» раздался нечеловеческий вопль:

– Интер-ресная газета «Пресс дю суар»! Купите, господин!

Я пригляделся: вопил издатель из журавлиного треугольника.

Очевидно, вся его издательская деятельность ограничилась тем, что он издавал вопли, с головой уйдя в несложное газетное дело сбыта свежих номеров.

– Что же это вы чужую газету продаете, – участливо спросил я. – А своя где?

– Дело, этого… налаживается, – нерешительно промямлил он. – Еще месяц, два и этого… С разрешением дьявольски трудно!..

– А что ваш приятель? Как его дело с рестораном?

– Пожалуйте! Тут за углом, второй дом, вывеска. Навестите, он будет рад.

«Слава Богу, – подумал я, идя по указанному адресу, – хоть один устроился!..»

Этот последний действительно, увидав меня, обрадовался.

Подошел к моему столику, обмахнул его салфеткой, вынул из кармана карточку и сказал:

– Вот приятная встреча! Что прикажете? Водочки с закусочкой, горячего или просто чашку кофе?

– Вы что тут, в компании? Нашли дурака-грека с деньгами?

– Нет, собственно, он нашел меня, дурака. Или, вернее, я его, конечно, нашел, ну, так вот… Гм!.. Пока служу. У него, впрочем, действительно есть большие деньги. Я только… этого. Не заинтересован.

– А венгерцев и негров нет?

Он отвернулся к окну и стал салфеткой протирать заплаканное стекло.

– И швейцар ваш без алебарды, безоружный, в опорках…

– Шутить изволите. Может, винца прикажете? Хорошее есть…

Еще месяц с грохотом пронесся над нашими головами.

Проходя мимо греческого пустынного ресторанчика, я иногда видел дремлющим у стены с салфеткой под мышкой смелого инициатора дела, построенного на венгерцах, неграх, швейцарах в алебардах.

И по-прежнему издатель на углу яркой улицы издавал стоны:

– «Пресс дю суар»!

Вчера, остановившись и покупая газету, я спросил простодушно:

– А что же ваша собственная газета?

– Наверно, скоро разрешится.

– Ну, а что ваш приятель Никанор Сырцов? По-прежнему, сидит сложа руки?

– Сложа-то, сложа… Только не сидит, а лежит. От голодного тифа или что-то вроде – помер. Все деньги на цыган да на глупости разные проухал! У меня в конце концов по пяти пиастров перехватывал! Да мне тоже, знаете, их взять неоткуда. Вот тебе и «сложа руки»! Много их, таких дураков.

И когда он говорил это, у него было каменное, неподвижное лицо, как у старых боксеров, которых другие боксеры лупили по щекам огромными каменными кулачищами, отчего лицо делается навсегда непробиваемым.

Жестокий это боксер – Константинополь. Каменеет лицо от его ударов.

Трагедия русского писателя

Меня часто спрашивают:

– Простодушный! Почему вы торчите в Константинополе? Почему не уезжаете в Париж?

– Боюсь, – робко шепчу я.

– Вот чудак… Чего же вы боитесь?

– Я – писатель. И поэтому боюсь оторваться от родной территории, боюсь потерять связь с родным языком.

– Эва! Да какая же это родная территория – Константинополь!

– Помилуйте, никакой разницы. Проходишь мимо автомобиля – шофер кричит: «Пожалуйте, господин!» Цветы тебе предлагают: «Не купите ли цветочков? Дюже ароматные». Рядом: «Пончики замечательные!» В ресторан зашел – со швейцаром о Достоевском поговорил, в шантан пойдешь – слышишь:

Матреха, брось свои замашки,Скорей тангу со мной пляши…

Подлинная черноземная Россия!

– Так вы думаете, что в Париже разучитесь писать по-русски?

– Тому есть примеры, – печально улыбнулся я.

– А именно?…

Не отнекиваясь, не ломаясь, я тут же рассказал одну грустную историю.

О РУССКОМ ПИСАТЕЛЕ

Русский пароход покидал крымские берега, отплывая за границу.

Опершись о борт, стоял русский писатель рядом со своей женой и тихо говорил:

– Прощай, моя бедная, истерзанная родина! Временно я покидаю тебя. Уже на горизонте маячит Эйфелева башня, Нотр-Дам, Итальянский бульвар, но еще не скрылась с глаз моих ты, моя старая, добрая, так любимая мной Россия! И на чужбине я буду помнить твои маленькие церковки и зеленые монастыри, буду помнить тебя, холодный красавец Петербург, твои улицы, дома, буду помнить «Медведя» на Конюшенной, где так хорошо было запить растегай рюмкой рябиновой! На всю жизнь врежешься ты в мозг мой – моя смешная, нелепая и бесконечно любимая Россия.

Жена стояла тут же, слушая эти писательские слова, – и плакала.

* * *

Прошел год.

У русского писателя были уже квартирка на бульваре Гренелл и служба на улице Марбеф; многие шоферы такси уже кивали ему головой, как старому знакомому, уже у него было свое излюбленное кафе на улице Пигаль и кабачок на улице Сен-Мишель, где он облюбовал рагу из кролика и совсем недурное «ординэр»…

Пришел он однажды домой после кролика, после «ординэр’а», сел за письменный стол, подумал и, тряхнув головой, решил написать рассказ о своей дорогой родине.

– Что ты хочешь делать? – спросила жена.

– Хочу рассказ писать.

– О чем?

– О России.

– О че-ем?!.

– Господи боже ты мой! Глухая ты, что ли? О Рос-си-и!!!

– Calmez-vous, je vous en prie![3] Что же ты можешь писать о России?

– Мало ли! Начну так: «Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге… Высокий молодой человек быстро шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской…»

– Постой, разве такая улица есть в Петербурге?

– А черт его знает! Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности Невскую улицу! Итак: «…Высокий молодой человек шагал по Невской улице, свернул на Конюшенную и вошел, потирая руки, к «Медведю». «Что, холодно, monsieur» – спросил метрдотель, подавая карточку. – «Mais oui[4], – возразил молодой сей господин. – Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм!»

– Послушай, – робко возразила жена. – Разве есть такое слово «замерзавец»?

– Ну да. Человек, который быстро замерзает, суть замерзавец. Пишу дальше: «Прошу вас очень, – сказал тот молодой господин. – Подайте мне один застегай с немножечком poisson bien frais[5] и одну рюмку рабиновку».

– Что это такое – рабиновка?

– Это такое… du водка.

– А по-моему, это еврейская фамилия: Рабиновка – жена Рабиновича.

– Ты так думаешь?… Гм! Как, однако, трудно писать по-русски!

И принялся грызть перо.

Грыз до утра.

* * *

И еще год пронесся над писателем и его женой.

Писатель пополнел, округлился, завел свой auto – вообще, та вечерняя газета, где он вел парижскую хронику, щедро оплачивала его – «сет селебр рюсс»[6].

Однажды он возвращался вечером из ресторана, где оркестр ни с того, ни с сего сыграл «Боже, царя храни»… Знакомая мелодия навеяла целый рой мыслей о России…

«О, нотр повр Рюсси![7] – печально думал он. – Когда я приходить домой, я что-нибудь будить писать о наша славненькая матучка Руссия».

Пришел. Сел. Написал:

«Была большая дождика. Погода был то, что называй веритабль петербуржьен![8] Один молодой господин ходил по одна улица по имени сей улица: Крещиатик. Ему очень хотелось manger[9]. Он заходишь на Конюшню сесть на медведь и поехать в restaurant, где скажишь: «Garсon, une tasse de[10] рабинович и одна застегайчик avec[11] тарелошка с ухами»…

* * *

Я кончил.

Мой собеседник сидел, совсем раздавленный этой тяжелой историей.

Оборванный господин в красной феске подошел к нам и хрипло сказал:

– А что, ребятежь, нет ли у кого прикурить цыгарки!

– Да, – ухмыльнулся мой собеседник. – Трудно вам уехать из русского города!

Бриллиант в три карата

Недавно я мог разбогатеть. И я с высоко поднятым челом прошел мимо этого богатства, к которому буквально стоило только протянуть руку.

Что меня удержало? Полагаю, исключительно только те принципы, которым еще в детстве научила меня мама, да то кроткое лицо любимой девушки, которое глянуло на меня с небес.

На Пере около русского посольства в 4 часа дня ко мне подошел бедно одетый человек с открытым лицом и спросил:

– Где банкирская контора Иванова?

– Не знаю, голубчик, – вежливо сказал я, разглядывая витрину книжного магазина.

Тогда он обратился к другому господину, стоявшему подле, солидному, приветливого вида господину.

– Где банкирская контора Иванова?

– А зачем вам банкирская контора?

– Да вот хочу русский золотой продать.

На лице солидного ясно отпечаталось ненасытное корыстолюбие.

– Сколько хотите? – спросил он, подмигивая мне…

– Пять лир.

– Давайте.

Я пошел вперед, но солидный догнал меня и, очевидно, не могши сдержать распиравшей его изнутри радости, объявил:

– Видали вы такого дурака? Золотой стоит семь с полтиной, а он за пять отдал.

– А хорошо ли пользоваться неопытностью ближнего? – мягко упрекнул я.

– Ну, вот еще! Дураков учить надо.

В это время человек, так жестоко охарактеризованный солидным, догнал нас и сказал, таинственно озираясь:

– А у меня еще вещички есть… Не купите ли?

Мой новый знакомый заволновался и толкнул меня по-сообщнически локтем: «Не будет ли, дескать, поживы?»

– Только зайдем под ворота.

И тут в полумгле ворот перед нашими очарованными глазами блеснули из бархатной коробочки два великолепных крупных бриллианта…

– Сколько хотите? – истерически заволновался солидный, даже облизнув запекшиеся губы. – Я куплю.

И шепнул мне на ухо:

– Понимаете… Трехкаратники. Чистая вода. Лир по семьсот. Если хотите, уступлю вам.

Мое врожденное благородство не позволило мне воспользоваться таким щедрым предложением.

– О, что вы! Вам первому предложено…

– Ну, хорошо, я триста лир дам за пару! – засуетился солидный… – Только сейчас в контору сбегаю. У меня тут комиссионно-ювелирная контора. Подождите минутку…

Продавец оказался капризным, как избалованная кокетка:

– Ну, вот еще: ждать! Хотите берите, нет – не надо.

И, замкнувшись в самого себя, побрел вперед.

Мой новый знакомый схватил меня за руку и умоляюще зашептал:

– Не упускайте его из виду! Задержите хоть на пять минут, пока я за деньгами смотаюсь. Двести вам дам за комиссию!.. Идите за ним. Ведь тут на полторы тысячи.

Я догнал продавца и, усмехаясь, сказал:

– А этот субъект здорово разгорелся на ваши бриллианты. Он просит подождать.

– А ну его!.. Не продам я ему, – угрюмо пробормотал таинственный бриллиантщик.

– Почему?

– Не хочу с жидами дело иметь.

– Фи! Стыдитесь! – огорченно заметил я. – При чем тут эта расовая рознь, когда лучшие умы…

– Купите лучше вы. Я вам за сто отдам.

Суетная гордость наполнила мою душу.

«Вот, – подумал я. – Значит, есть же во мне что-то до того привлекательное, что даже незнакомый человек под влиянием этого гипнотического обаяния готов отдать сокровище за десятую долю стоимости».

– Увы, голубчик, – вздохнул я. – У меня и всего-то есть только пятьдесят лир.

– Ну, давайте.

– Красиво ли это будет, – вскричал я в благородном порыве, – если я воспользуюсь вашей неосведомленностью! Знайте же, о продавец, что тот господин оценил ваши бриллианты в полторы тысячи!.. Он говорит: чистая вода.

– А Бог с ними… Куда я их дену?…

О, бедное непрактичное дитя!

Сердце мое дрогнуло жалостью…

– Ну… пойдем со мной в магазин! У меня есть знакомый ювелир!.. Я попрошу, он вам заплатит не менее тысячи!

– Нет, какие там магазины… Не пойду я… Начнутся расспросы: что да как?

– Послушайте, – прошептал я, и моя честная кровь застыла в не менее честных жилах. – Честным ли способом приобретены эти драгоценности?!

– Ну, что вы, господин! За кого вы меня принимаете?…

– О, простите, простите, – бросился я к нему, в раскаянии пожимая его руку. – Я было усумнился, но ведь это так понятно… И, поверьте, если бы у меня было лир восемьсот…

– Берите за пятьдесят одну штуку!..

– О, нет, нет. Это было бы неблагородно по отношению к вам! Ведь я же вижу, что вы можете получить в десять раз больше… Вот зайдем в этот ювелирный магазин, я устрою…

– В этот? Именно в этот? Зайдем.

Перед намеченным нами магазином стоял человек без шапки, очевидно приказчик, вышедший подышать свежим воздухом.

– Куда вы? – растопырил он руки. – Магазин на полчаса закрыт. Проверка. Приходите через полчаса. А что вы хотели?

Мой спутник доверчиво раскрыл коробочку.

– Ах, какая прелесть! – вскричал приказчик, совершенно ослепленный. – Каратов по пяти! Постойте, куда ж вы?!

Владелец бриллиантов пошел вперед, а человек с наружностью ювелирного приказчика схватил меня за руку и зашептал:

– Ради Бога, не упускайте! Это пятикаратники! Чистая вода! Купите у него, наш магазин даст вам тысячи полторы! Приходите только через полчаса. Не выпускайте!

Богатство сверкало тут же, можно сказать, перед самым моим носом, ослепляло меня, но… имел ли я моральное право пользоваться наивностью доверчивого простака?

– Ну, что?… Покупаете, что ли? – обратился ко мне этот чудак. (Он видел, что я колебался.)

– Но… у меня только пятьдесят лир!..

– Берите! Все равно, – беззаботно махнул он рукой. Дрожа от тайной радости, я засунул руку в карман и вынул пятьдесят лир… О, что мне сейчас эти жалкие гроши, когда через час я буду обладателем сотен…

– Вы мне дайте тот, который побольше, – жадно прошептал я.

– Пожалуйста!

Я протянул руку к бриллианту, и вдруг… кроткий образ моей умершей невесты будто заглянул с неба мне в душу. «Прав ли ты, обманывая своего ближнего», – прозвучал голос с небес.

– «О Мэри, – воскликнул я внутренно. – Простишь ли ты меня? О, Мэри, это была только минута слабости!»

Взор мой просветлел… Я спрятал деньги обратно в карман и твердо сказал:

– Нет, друг мой, это было бы преступлением в отношении вас! Такая драгоценная вещь за гроши… о, нет!.. Я дам вам рекомендательное письмо к одному моему богатому приятелю, а для него полторы – две тысячи лир по справедливой оценке ювелира… Куда ж вы?!

Он взглянул на меня непередаваемым взглядом и замешался в толпе.

О, Мэри! Только ради тебя оттолкнул протянутую руку, полную роскоши, красоты и богатства!..

* * *

Ничего не понимаю.

Вчера один знакомый восторженно рассказывал мне о том, что купил он по случаю на Пере четырехкаратник за 35 лир…

– Это нечто изумительное! – кричал он. – Это перл природы!

Пошли мы оба сбывать перл природы в ювелирный магазин, хозяин предложил за «перл» 15 пиастров.

Как катастрофически падают цены на бриллианты!

Как добыть себе в Праге комнату

Все живущие в Праге хорошо знают, как трудно добыть в этом прекрасном городе даже не прекрасную комнату…

Бесквартирные квартиранты бьются и разбиваются о занятые уже квартиры, как слабая волна о несокрушимый каменный утес.

Любя своих читателей по-христиански, – я хочу дать им очень полезный совет:

«Как добыть себе комнату!»

* * *

Наметив себе владельца уютной комнатки, очень ревнивого и имеющего хорошенькую жену, вы садитесь за стол и пишете жене и мужу два совершенно различных письма…

Первое:

«Мадам! Ваш муж вам изменяет. Если хотите убедиться – идите завтра в 8 часов вечера в гостиницу «Гранд-Отель» и постучите в 42 номер. Ничего не подозревая, он откроет вам, вы ворветесь и застанете его с вашей соперницей. Письмо это сожгите. Захватите на всякий случай револьвер… Ваш доброжелатель».

И второе:

«Послушайте вы, рогатый муж! Ваша жена вам изменяет. Если хотите убедиться, идите завтра в 8 часов вечера в «Гранд-Отель». Там, в 42 номере живет тот, который надсмеялся над вашим семейным очагом. P. S. Захватите револьвер. Письмо сожгите. Ваш доброжел.».

Можете для верности написать и третье письмо – кроткому, ничего не подозревающему жильцу № 42 «Гранд-Отеля»:

«М. Г. Я знаю, вы живете в «Гранд-Отеле», № 42. Завтра в 8 час. вечера на ваш номер будет сделано преступное нападение с целью грабежа. Когда к вам ворвутся – стреляйте! Ваш доброжелатель».

Послав все три письма, ждите кротко результатов…

Что-нибудь да выйдет: или муж ухлопает жену, или жена мужа, или муж – безвинного жильца № 42, или жилец – мужа…

Одним словом, будет кровавая неразбериха, которая вам на руку… В том или другом случае – кто-нибудь попадет в тюрьму, кто-нибудь на кладбище…

Тут-то вы не зевайте. Занимайте освободившуюся комнату, пока из-под носу не выхватили.

Не смущайтесь, если призраки загубленного вами мужа или жены будут являться вам.

Днем они не являются, а ночью – пусть себе ходят.

Походят, походят, да и отстанут.

Люди-братья

Их было трое: бывший шулер, бывший артист императорских театров – знаменитый актер – и третий – бывший полицейский пристав 2-го участка Александро-Невской части.

Сначала было так: бывший шулер сидел за столиком в ресторане на Приморском бульваре и ел жареную кефаль, а актер и пристав порознь бродили между публикой, занявшей все столы, и искали себе свободного местечка. Наконец бывший пристав не выдержал: подошел к бывшему шулеру и, вежливо поклонившись, спросил:

– Не разрешите ли подсесть к вашему столику? Верите, ни одного свободного места!

– Скажите! – сочувственно покачал головой бывший шулер. – Сделайте одолжение, садитесь! Буду очень рад. Только не заказывайте кефали – жестковата.

При этом бывший шулер вздохнул:

– Эх, как у Донона жарили судачков обернуар!

Лицо бывшего пристава вдруг озарилось тихой радостью.

– Позвольте! Да вы разве петербуржец?

– Я-то?… Да вы знаете, мне даже ваше лицо знакомо. Если не ошибаюсь, вы однажды составляли на меня протокол по поводу какого-то недоразумения в Экономическом клубе?…

– Да господи ж! Конечно. Знаете, я сейчас чуть не плачу от радости!.. Словно родного встретил. Да позвольте вас просто по-русски…

Знаменитый актер, бывший артист императорских театров, увидев, что два человека целуются, смело подошел и сказал:

– А не уделите ли вы и мне местечка за вашим столом?

– Вам?! – радостно вскричал бывший шулер. – Да вам самое почтеннейшее место надо уступить. Здравствуйте, Василий Николаевич!

– Виноват… Почему вы меня знаете? Вы разве петербуржец?

bannerbanner