Вместе или нет

Татуировки стали самым тревожным звоночком. Это наполовину подавленное навсегда в итоге запечатлелось на его коже.

Если честно, он так и не понял, почему до сих пор не удалил эту чертову татуировку. Он собирался это сделать. Но сначала пришлось подождать шесть-восемь недель, пока рана полностью заживет, прежде чем записываться на прием, а потом все откладывал и откладывал, пока почти не перестал ее замечать. Однако теперь при виде татуировки у него перевернулось все внутри. Хотя они и расстались, но их шанс на то самое навсегда был разрушен раньше, чем они сблизились по-настоящему, а ее клеймо так и осталось на нем.

Шейн скомкал в кулаке простыню.

–Забил на это, ― буркнул он.

Его удивила ярость собственной реакции, но он и так весь день держался на грани, благодаря стараниям женщины, которую он ненавидел больше всего в жизни и которая продолжала липнуть к нему, как рыба-прилипала. На ее лице у кромки волос выступили капельки пота. Возможно, именно это и доконало его.

Лайла ничего не сказала ― она опустила ресницы и с загадочным выражением лица еще раз провела пальцами по его татуировке.

Внезапно он осознал, что больше не сможет выдержать этого ни секунды. Ничего из этого. Он резко вскочил, сбросив Лайлу с коленей на кровать.

– Мы сделали все, что хотели? ― хрипло спросил он, быстро натянул халат и, прежде, чем кто-либо успел ответить, выбежал из комнаты.

6

Семью годами ранее

На утро после вечеринки по случаю окончания съемок первого сезона Лайла проснулась с ощущением жжения на бедре и худшим похмельем в своей жизни. Она несколько раз моргнула ― тяжело и болезненно. Все тело ее ныло, от нечищеных зубов и мерзкого привкуса во рту сводило желудок. Теплая тяжесть тела Шейна, обнимавшего ее, обычно успокаивала, но сейчас казалась удушающей. Высвободившись из-под него и перекатившись на другой бок, Лайла расслышала шуршащий звук.

Она встала, покачнувшись от того, что пульсация в голове усилилась, и посмотрела на кровать в поисках источника шуршания. Она отвратительно себя чувствовала и ничуть бы не удивилась, если бы оказалось, что они объелись фастфудом и тут же уснули на пустых обертках. Телекомпания предоставила водителей, которые отвозили их на вечеринку и обратно, и она хорошо понимала, что пьяная Лайла запросто могла бы попросить водителя остановиться на заправке или завернуть в автокафе. Но на кровати лежало только распростертое ничком, бесчувственное тело Шейна.

Лайла приподняла низ длинной футболки, которая была на ней надета, и бегло осмотрела себя в поисках прилипшей обертки от «Орео» или чипсов.

То, что она обнаружила, оказалось хуже ― гораздо хуже.

– Черт! ― прохрипела она, опустила футболку и, шатаясь, ломанулась в ванную.

В перерывах между приступами рвоты она расслышала, как возится в кровати Шейн.

– У тебя там все в порядке? ― промычал он.

Вместо ответа она не оборачиваясь лягнула дверь, закрыв ее поплотней. Когда Лайла почувствовала, что снова может стоять на ногах, она прополоскала рот водой, после чего тщательно почистила зубы и еще раз прополоскала рот и горло.

На отражение в зеркале было страшно смотреть: волосы спутанные и сальные, кожа в пятнах, под глазами размазанный макияж. Лайла наклонилась ближе. А это что такое, засос?! И даже не один, ужаснулась она после того, как откинула волосы назад. Целое созвездие засосов! Из-за особенностей ее кожи следы оставались на раз-два, но Шейн обычно старался не ставить засосы там, где они могут быть заметны. Однако сейчас Лайла даже не смогла из-за этого разозлиться на Шейна. По крайней мере сегодня хотя бы не нужно беспокоиться о том, что придется идти на съемки и видеть, как понимающе ухмыляются визажисты и стилисты. Все это пройдет ― в отличие от пульсирующего напоминания на бедре.

Спотыкаясь, она побрела обратно в спальню. Шейн тоже выглядел почти как покойник. Он лежал, растянувшись на кровати по диагонали, лицом вниз, и прижимал ее подушку к груди так же, как несколькими минутами ранее прижимал Лайлу.

Шейн поднял голову, чтобы взглянуть на Лайлу, и ленивая улыбка расплылась по его лицу, когда он заметил, как выглядит ее шея.

– Блин, я конкретно тебя измочалил. Мне жаль.

Однако самодовольный тон Шейна ясно давал понять, что нисколько ему не жаль. В другой ситуации она, возможно, сочла бы это милым. Но сейчас она пришла в ярость.

– Сюда глянь!

Лайла села возле его головы, и он машинально протянул руку, чтобы сжать ее ягодицу. Она отпихнула его и, приподняв край футболки, показала маленький квадратик черной полиэтиленовой пленки, приклеенный скотчем к бедру.

– Что это?

– Похоже, черт возьми, татуировка,― ответила она и, морщась, медленно отлепила скотч от кожи.

Шейн выпрямился, внезапно протрезвев. Он лежал голый, и им не потребовалось много времени, чтобы найти соответствующее место на его бедре, которое также оказалось закрыто пленкой, приклеенной скотчем. В отличие от ее осторожных манипуляций, он не раздумывая сорвал пленку, так что оба открыли свои таинственные татуировки одновременно: крошечные, похожие друг на друга мультяшные призраки ― такие тошнотворно милые, что Лайла хотела опять бежать к унитазу.

Они смотрели друг на друга несколько долгих напряженных секунд. Выражение лица Шейна понять было трудно: он будто не знал, как к этому отнестись, и ждал, что скажет Лайла.

Лайла изо всех сил пыталась собрать воедино воспоминания о прошлой ночи, пробивавшиеся сквозь туман похмелья медленнее, чем ей хотелось бы.

Заведение, в котором они гуляли, специализировалось на «веселящих» коктейлях фрозен[21] ― официанты сновали взад и вперед с подносами, уставленными флуоресцентными радужными рюмками, содержимое которых было очень холодным, липким и опасно сладким. Лайла выяснила это сразу, поскольку, едва приехав, попробовала три разных вкуса подряд вместе с Максом, руководителем команды стилистов, после чего все вокруг сделалось немного расплывчатым.

Она не любила выпивать, особенно в съемочный период ― ей казалось дурным тоном работать с похмелья (не говоря уже о том, что это было физически неприятно), к тому же после попоек она выглядела перед камерой опухшей и усталой. Так что, если учесть наступивший отпуск и ее небольшой опыт употребления алкоголя, неудивительно, что она перестаралась.

Лайлу охватила тревога. Если до сих пор им с Шейном удавалось каким-то образом держать в секрете свое «что бы это ни значило», то теперь возник серьезный риск, что вчера вечером они слишком раскрепостились в присутствии коллег. Выпив, они оба не стеснялись лапать друг друга. Месяцы встреч тайком, передвижения на разных машинах, отказ от появления на публике вместе, вежливое опровержение сплетен ― и все это перечеркнуто несколькими порциями замороженной «Маргариты».

Застонав, она закрыла лицо руками.

– Господи! Ты помнишь что-нибудь из того, что было вчера? Мы не… Когда мы вообще это сделали?

Он наморщил лоб.

– Не знаю.

Лайла вновь застонала ― еще более отчаянно.

– Какой кошмар! ― Она понимала, что перегибает палку, но сейчас ее мучило такое похмелье, что она, наверное, расплакалась бы даже из-за ушибленного пальца на ноге. Ее усталость внезапно сменилась нервозностью, она вскочила и принялась расхаживать взад-вперед. ― Мы точно единственные, кто сделал татуировки? Можно ли кого-нибудь спросить? Или это покажется подозрительным?

– Я не знаю, ― повторил Шейн, закрывая глаза.

– И это все, что ты можешь сказать?!

– А что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я не знаю, ― ответила она, и его рот дернулся.

– А чего ты так психуешь? ― пробормотал он обессиленно.

Лайла резко остановилась.

– Да ведь люди же узнают! О нас!

Он провел рукой по лицу.

– Я уверен, все и так уже знают. Во всяком случае, те, с кем мы работаем.

– Что?! Правда?! Ты так думаешь?! ― С каждым вопросом тон ее голоса становился все выше и выше.

– Это же очевидно. Мы постоянно бываем в трейлерах друг у друга. Не думаю, что так уж сложно собрать все воедино. К тому же ты всегда раздеваешь меня глазами.

Она бросила на него свирепый взгляд. Он шаловливо улыбался ей, очевидно, пытаясь разрядить обстановку. Черт возьми, как он может оставаться таким спокойным? Ей всегда было трудно понять настолько невозмутимых людей, как он. Они в равной степени вызывали в ней и зависть, и досаду.

Правда, и такие люди, судя по всему, тоже никогда не знали, как реагировать на нее, и просто говорили, что она неврастеничка, или слишком остро все воспринимает, или слишком много думает, ― как будто она сама этого не знала. Даже похмелье, похоже, действовало на Шейна по-другому, делая его расслабленным и игривым, в то время как ей сейчас казалось, будто с нее сняли кожу, одновременно увеличив до предела резкость и яркость мира.

Лайла плюхнулась обратно на кровать рядом с Шейном, не в силах понять, что она чувствует ― раздражение или благодарность за то, что он не пошевелился и не попытался прикоснуться к ней. Она закрыла глаза и положила на них ладони, стараясь отогнать навязчивые видения: вот они вдвоем, пьяные и накачанные коктейлями, хихикают в баре как идиоты; вот Шейн засасывает кожу ее шеи; вот зловеще жужжит тату-машинка.

Ей в голову пришла еще одна ужасная мысль: возможно, они проявили неосмотрительность не только в присутствии коллег, но и засветились на публике. Достаточно одной фотографии, и постоянный, настойчивый гул внимания, с которым она едва научилась жить, перерастет в рев, который накроет ее целиком.

Лайла приподнялась на локте и наклонилась, чтобы еще раз осмотреть бедро Шейна.

– Как думаешь, мы скоро сможем их удалить? Наверное, не получится, пока они не заживут, да? Ты знаешь, сколько времени это занимает?

Его прекрасное настроение вмиг исчезло.

– Ты хочешь их удалить?

– А ты нет?! ― спросила она, широко раскрыв глаза.

Он отвел взгляд.

– Я такого не говорил.

– Тогда почему бы нам их не убрать?

Лайла почувствовала, что ее голос вновь сделался стервозным. Как однажды выразился ее худший школьный парень, это был такой голос, из-за которого мужской член скукоживается и пытается спрятаться внутри тела.

Шейн пожал плечами, не поднимая глаз, и его взгляд переместился на ее обнаженное бедро.

– Не знаю. Я к тому что… парная татуировка ― это же не конец света?

Он потянулся, чтобы погладить ее бедро, но она отдернула ногу.

– Мы не пара! ― отрезала Лайла, и Шейн будто окаменел.

Изначально предполагалось, что они перепихнутся разок-другой ― и все.

Но один раз перерос в десять, затем в сотню, и, вопреки здравому смыслу, она позволила этому зайти слишком далеко. Потому что все было слишком просто. И было просто с ним.

Не в том смысле, что его было просто раздеть… Впрочем, да, так оно и было. Но они встречались спонтанно, он был непринужденным и милым, и самое главное ― она могла ему доверять. Он был единственным человеком в ее жизни, который понимал, через что проходит она, поскольку и сам испытывал то же самое: невероятный, волнующий и ужасный опыт, который случается один раз на миллион ― когда практически за одну ночь превращаешься из ничтожества в личность с большой буквы.

После того сумасшедшего года, который они провели вместе, простота осталась единственным, с чем Лайла могла справляться. Существовало более чем достаточно причин, по которым поддерживать с ним настоящие, серьезные отношения стало бы невыносимо тяжело.

Возможно, они размыли границы, слишком часто проводя ночи вместе, но это было связано исключительно с логистикой: они уезжали со съемок поздно, приезжали рано и жили далеко друг от друга. Но они никогда не спали вместе, не занявшись сексом, ― это была та черта, которую Лайла не переступала ни под каким предлогом.

До вчерашней ночи.

Увидев растерянное лицо Шейна, Лайла ощутила приступ чего-то похуже тошноты. Нечто близкое к отвращению, смешанному с отчаянием. У нее болело все ― и внутри, и снаружи, она была настолько измучена и смущена, что самые разрушительные силы вырвались вдруг из глубины ее души на поверхность. Она захотела сделать ему больно. Наказать за непростительные преступления: за беспокойство о ней; за желание получить от нее то, что она не могла ему дать; за уверенность в том, что он ее знает.

– Ты что это о себе возомнил, а?!

Ее голос прозвучал будто чужой ― он сделался язвительным и резким, как бы намекая ей, что через пять секунд она скажет нечто такое, о чем будет потом глубоко сожалеть.

– Я не…

Шейн сразу осекся, но Лайла продолжала давить, уже не в силах остановиться.

– Я когда-нибудь говорила, что хочу сделать эту сраную парную татуировку с тобой?!

– Нет, но…

– Но что?! ― Она не помнила, когда вскочила на ноги, но теперь стояла, скрестив руки на груди, словно в глухой защите; словно вот-вот бросится прочь из собственной спальни. ― Теперь ты считаешь себя моим парнем? Так?!

Он встретился с ней взглядом, и его голос стал пугающе спокойным.

– Нет. Когда ты так себя ведешь, не считаю.

Она вздернула подбородок.

– И как же я себя веду?

Он не ответил ― он смотрел на нее глазами раненого золотистого ретривера.

Иногда ей казалось, что внутри у нее живет змея, свернувшаяся в клубок, которая только и ждет, когда Лайла откроет рот, чтобы наброситься при малейшей провокации. Она понимала, что ее понесло: кожа раскраснелась, сердце бешено колотилось, но при этом где-то в глубине сознания уже начинало расти сожаление.

Лайла практически вынуждала Шейна заглотить наживку: бросить ее, обозвать сукой, вернуть ей все сполна и еще добавить от себя сверху. Многие мужчины захотели бы ― и поступили бы так ― без малейших сомнений.

А он ― нет. Он всего лишь покачал головой и опустил глаза.

Когда Шейн заговорил, его голос зазвучал устало.

– Наверное, мне стоит проветриться. Думаю, нам нужно немного остыть.

– Ну или вообще уезжай, если уж на то пошло! ― Она выкрикнула это раньше, чем осознала, что говорит. Тем не менее Лайла продолжила, испытывая странное ощущение, будто все это происходит не с ней. ― Я думаю… Я думаю, между нами… все кончено.

Он снова поднял на нее глаза. Его брови были нахмурены, губы поджаты, а лицо стало суровым и отстраненным. Он никогда раньше так на нее не смотрел. Это был взгляд совсем другого человека.

– Что ж, тогда и я думаю, что на этом все.

– На этом все, ― повторила она.

Несколько долгих секунд Лайла не видела никакого движения.

– Ясно, ― сказал он наконец.

Он слез с кровати и начал собирать свою одежду.

Непонятно почему, но она ждала, что он продолжит спорить. Попытается бороться за нее… за них. Но это и в самом деле было абсолютно не в стиле Шейна. Вот таким он был простым.

Однако его молчание Лайла восприняла как удар под дых.

Она сидела на краю кровати, наблюдая, как он натягивает джинсы, и чудовищное отвращение к себе росло и ширилось в ней.

Застегнув ремень, Шейн подошел к ней. Она смотрела на него снизу вверх.

– Это моя футболка, ― сказал он.

Лайла опустила взгляд на выцветший незнакомый логотип у себя на груди.

– Ах, да…

Она встала, через голову сняла футболку и протянула ее Шейну. Теперь на Лайле не было ничего, кроме стрингов, и, когда он взял футболку, оставив ее обнаженной, она смущенно скрестила на груди руки. Она заметила, как он опустил глаза, и ноздри его слегка раздулись. У нее мелькнула отчаянная мысль ― не попытаться ли соблазнить его на прощальный секс. Но она никогда прежде не ощущала себя менее сексуальной, чем сейчас, а кроме того, если бы он ее отверг, то она, вероятно, съежилась бы и тут же умерла от унижения.

Пока Шейн собирал свои вещи, Лайла надела майку и леггинсы. Оба отводили глаза и обходили друг друга стороной, перемещаясь по комнате. Дойдя до двери ее спальни, он помедлил и оглянулся.

Она встретилась с ним взглядом, чувствуя покалывание на коже от смутной тревоги. Агрессия покинула ее почти так же внезапно, как проявилась. Все, чего она хотела сейчас, ― снова забраться под одеяло и лежать, тщетно пытаясь унять угрызения совести, которые уже переполняли ее.

Как бы со стороны она услышала собственный тихий голос:

– Я не хочу терять тебя как друга.

Он резко выдохнул через нос, изобразив подобие смеха, затем смиренно покачал головой, прежде чем снова посмотреть ей в глаза.

– Мы никогда не были друзьями, Лайла.

Минуту назад она ошиблась. Вот это стало настоящим ударом под дых.

Потом он ушел.

После этого она сделала все возможное, лишь бы отвлечься. Она достала ноутбук и с бешено колотящимся сердцем принялась лихорадочно гуглить их имена, просматривая все соцсети и сайты со сплетнями, которые только можно было найти. К ее счастью, удивлению и облегчению оказалось, что им удалось каким-то образом избежать внимания широкой публики. К несчастью, из того, что она смогла почерпнуть из переписки с Максом и Полли ― ее любимой сценаристкой, ― выяснилось, что в их маленьком приключении с татуировками больше никто не участвовал. Они и в самом деле сделали парные татуировки. Она захлопнула ноутбук и свернулась калачиком под одеялом, погрузившись в тяжелый, тревожный сон.

В тот же день, после того как она немного отдохнула, приняла душ, выпила кофе и восстановила водный баланс настолько, чтобы мыслить здраво, она прокрутила в голове события утра, еще сильнее терзая себя чувством вины. К мучениям добавилось еще кое-что ― то, что больше всего выбило ее из колеи: острая боль утраты.

Она старалась не вспоминать те крошечные интимные моменты, которые накопились в памяти за то время, пока они с Шейном были вместе: понятные только им шутки; его привычка готовить для нее по утрам кофе; тот прискорбный факт, что лучше всего она высыпалась только с ним, когда он крепко обнимал ее, прижавшись губами к ее затылку.

Он сказал, что любит ее, лишь однажды ― четыре или пять месяцев назад. Он произнес это почти неслышно, в ее плечо, посреди ночи, после того как оба необъяснимым образом проснулись одновременно и потянулись друг к другу, ― во время полусонного и необычайно нежного секса. Ее это так ошеломило, что она притворилась, будто не расслышала. Если бы он повторил эти слова днем, глядя ей в глаза, чтобы не оставалось никаких сомнений, это было бы совсем другое дело. Но он этого так и не сделал.

Однако она проигнорировала его признание, потому что не поверила. Нет, она не считала, что он лжет. Конечно, они проводили много времени вместе, но обычно или работали, или трахались, и их разговоры редко заходили дальше шуток и малозначительной болтовни. Она верила, что ему нравилось думать о ней и спать с ней, нравилось, что она легко вписалась в его жизнь, оставшись одновременно и удобной, и нетребовательной. Но он не любил ее. Не мог любить. Она не настолько глубоко ему открылась, чтобы это стало возможным.

Иногда она ловила на себе его взгляд, от которого у нее сжималось сердце, поскольку она понимала, что на самом деле он видит не ее, а ту совершенную, невозможную женщину из своих фантазий, которую давным-давно придумал и на которую наложил ее лицо. Он заслуживал того, чтобы быть с женщиной, за которую принимал Лайлу, ― с той, кто была бы мягкой, похожей на него, кого он мог бы обнимать так крепко, как ему хотелось, без опасений быть разорванным на куски, если он отстранится.

В каком-то смысле сегодняшнее утро принесло хоть и болезненное, но облегчение. По крайней мере, он понял наконец, с кем имел дело. И ей не придется следующие месяцы жить в притворстве, будто она не замечает, как он медленно, но верно разочаровывается в ней по мере того, как узнаёт ее настоящую.

Однако в любом случае теперь им нужно было найти способ забыть все это ради шоу. Худшее, что может случиться после их разрыва, ― пострадает работа на площадке.

Завтра. Она позвонит ему завтра, извинится, и они во всем разберутся.

На следующее утро ее разбудило уведомление о сообщении в групповом чате «The Hags».

ЭННИ:

Между тобой и Шейном что-то случилось?

Лайла почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

ЛАЙЛА:

А что?

ПИЛАР:

Просто пытаемся понять, стоит его убивать или нет

Следующим сообщением Пилар скинула ссылку на сайт со сплетнями. Перейдя по ней, Лайла тут же увидела серию фотографий Шейна в клубе с друзьями. Это была целая группа подающих надежды молодых актеров, с которыми он подружился после того, как прогремел «Неосязаемый», и которых журналисты полууничижительно прозвали «Отрядом озабоченных».

В первый раз она увидела эту компанию на новогодней вечеринке, куда их с Шейном пригласили как «друзей». Один парень из этой компании оглядел ее с ног до головы, после чего наклонился к Шейну и спросил ― даже не потрудившись перейти на шепот, ― одинакового ли цвета ее волосы наверху и снизу. Она не стала возмущаться, просто развернулась и пошла к выходу. Она слышала эту пошлость столько раз, что неоригинальность взбесила ее даже больше, чем вульгарность.

Шейн догнал ее и уговорил остаться при условии, что он немедленно потребует от своего друга извинений. Этого оказалось достаточно, чтобы она успокоилась. К тому моменту, когда он незадолго до полуночи затащил ее в пустую спальню, она почти забыла об этом инциденте. Почти.

Но теперь это было единственное, о чем она могла думать, глядя на фотографию Шейна, облапавшего «ангела» Victoria’s Secret так плотно, что можно было подумать, будто их соединили с помощью паяльной лампы. Судя по всему, пьяный в стельку, он небрежно целовал эту девицу, а она засовывала руки ему под рубашку. В это время на заднем плане остальные члены «Отряда озабоченных» хохотали, стебались и поднимали бокалы, тиская своих девушек-моделей.

В глазах у Лайлы потемнело. Зря она не доверилась собственной интуиции. Ненависть к друзьям партнера всегда была верным признаком недолговечности отношений ― одного поля ягоды. Ни для кого не было секретом, что и они до смерти ее ненавидели. Наверняка они прессинговали Шейна все эти месяцы, убеждая его поскорее с ней расстаться. Помня о том, какие скабрезности они запросто говорили ей в лицо, она даже думать не хотела о том, в каких терминах они обсуждали ее за ее спиной.

Разумеется, Шейн был взрослым мужчиной. Никто не заставлял его засовывать язык в горло этой женщины. Он делал то, что хотел сам.

Делал то, что отныне мог себе позволить.

Лайле показалось, что она разглядывала фотографии несколько часов.

Наконец она заставила пальцы набирать текст, которым хотела выразить большее равнодушие, чем чувствовала в реальности.

ЛАЙЛА:

Хахахах

Нормально для начала. Она продолжила:

Вам не обязательно его убивать

Мы больше не вместе

Наверное, я умерла бы от стыда, если бы кто-то решил, что я встречаюсь с тем, кто ведет себя как дешевка

ПИЛАР:

боже погоди что?

ЭННИ:

С каких пор???

ИВОННА:

С тобой все в порядке?

ЛАЙЛА:

со вчерашнего дня

и кстати именно я положила этому конец

и нет, на самом деле со мной не все в порядке

я обязательно приду в себя

Она убедила подруг, что им не нужно приезжать; убедила себя, что опустошение, которое она испытывает, не стоит и выеденного яйца. Это задетая гордость, только и всего. Через неделю она обо всем забудет.

Только Шейн на этом не остановился.

Следующие несколько дней Шейна каждый вечер фотографировали с разными женщинами ― как со знаменитостями, так и нет. И хотя после той первой ночи Шейн стал проявлять свои чувства в общественных местах менее демонстративно, было совершенно очевидно, что он вел себя провокационно именно там, где можно было встретить папарацци или жадных до зрелищ фанатов. Никак иначе истолковать это было невозможно: он поступал так специально, чтобы причинить ей боль.

Она мысленно визуализировала собственное сердце, представив, как оно превращается в камень, чтобы как можно меньше думать о том, что оно все-таки болит.

И хуже всего было то, что она не могла ответить ему тем же. Если бы Лайла стала встречаться каждый вечер с новым парнем, пускающим на нее слюни, ее сочли бы распутной, заклеймили шлюхой, в результате чего имидж и, возможно, даже карьера оказались бы безвозвратно загубленными. Несколько феминистски настроенных желтых изданий дали поведению Шейна вполне заслуженную характеристику (назвав его жалким, безответственным и грязным), однако наиболее крупные СМИ пропели ему дифирамбы, присвоив титул мощного жеребца и идола мужественности, который с большим отрывом обскакал весь «Отряд озабоченных».