Вместе или нет

– Чуть-чуть тела?

– Ну или не чуть-чуть… Судя по всему, единственное, что их ограничивает, ― это опасение, что журнал потом придется продавать в непрозрачном пакете. Для тебя это нормально? Хочешь, я устрою скандал? А я могу устроить скандал.

Шейн уставился на тако, ощущая на себе взгляд Дина.

– Нет. Нет, это не проблема.

– Ну и отлично. Тогда начинай делать планку прямо с сегодняшнего дня.

Дин застонал от смеха, убирая пакет с кукурузными чипсами подальше от Шейна.

– Он всегда становится сварливым, когда садится на диету.

– Может, и ты присоединишься, Дин? Они наложат твой пресс на его тело.

– Скажи еще, что ты только и думаешь о моем прессе! ― усмехнулся Дин.

Шейн тоже выдавил из себя улыбку.

– Надеюсь, нам не придется заходить так далеко. Сейчас с помощью грима научились творить удивительные вещи. Пусть они просто нарисуют мне пресс.

Рената снова засмеялась.

– Отлично придумано! Я дам им знать, что ты готов.

Как только Шейн закончил разговор, Дин вновь увеличил громкость телевизора, и некоторое время они сидели в молчании, граничившем с неловкостью. Тема Лайлы была щекотливой еще с вечеринки по случаю окончания съемок пятого сезона. До презентации девятого сезона Шейн вообще ее не видел. А тот вечер показал ему раз и навсегда, что она за человек.

Очевидно, и Шейн, и Дин думали об одном и том же. Шейну хотелось что-нибудь сказать, но обсуждать все это вновь ― спустя столько времени после тех событий ― показалось ему утомительным и излишним. К тому же он никогда не любил спорить ― особенно с Дином. И хотя Дин был далеко не мальчиком ― тридцатник не за горами, ― он все еще оставался младшеньким в семье, и независимо от того, насколько сильно злился на него Шейн, инстинкт защитника всегда побеждал.

Почти всегда.

4

Всякий раз, когда у Лайлы спрашивали, почему она решила стать актрисой, у нее наготове было несколько стандартных ответов.

Потому что астма в детстве помешала заниматься спортом.

Потому что в семь лет она посмотрела постановку «Энни»[12] в местном театре, и это произвело на нее неизгладимое впечатление.

Потому что ее бабушка тоже была актрисой ― не первого эшелона и к тому же оставила карьеру в двадцать пять лет, но все-таки в числе последних актеров подписала контракт с киностудией Paramount перед распадом Студийной системы[13].

Из этого перечня ничего нельзя было назвать абсолютной ложью, но реальный ответ был одновременно и проще, и куда сложнее: она пошла в актрисы из-за свойственной ей тревожности.

Лайла не могла вспомнить точно, когда это началось и было ли когда-нибудь по-другому. Она родилась из хаоса, в результате союза двух совершенно несовместимых людей, которые развелись, когда ей исполнилось одиннадцать лет ― и даже тогда ей казалось, что с разводом они опоздали лет на двенадцать. Она так и не поняла, что они вообще нашли друг в друге, кроме того, что оба были евреями, готовыми остепениться (или, что вероятней, готовыми осесть).

Мать Лайлы была импульсивным экстравертом с суперъяркой харизмой. Она могла уговорить кого угодно согласиться на что угодно или заставить от чего угодно отказаться. У нее был чудовищно скверный характер, и она постоянно расширяла свой список обид, не имеющих срока давности. Она была полной противоположностью ее отцу, за чьим стоическим, отстраненным видом скрывалась масса неврозов, от которых страдала вся семья. Позже, когда Лайла повзрослела, она поняла: отец имел весьма привлекательную внешность, но в ту эпоху он не смог получить психологическую помощь, в которой так нуждался, и его склонность проверять каждую розетку, каждую электровилку, каждый электровыключатель перед выходом из дома, а также привычку трижды объезжать квартал на машине, прежде чем зайти в дом, нельзя было списать на стандартные отцовские причуды.

Лайла очень любила своих родителей, но иногда ей казалось, что она унаследовала худшее от каждого из них. Ее не покидало чувство, что и природа, и воспитание вступили в сговор против нее: она не знала, винить ли в своем характере две несогласованные половинки, воюющие внутри, или же она просто впитала в себя семейный разлад, как впитывает неприятные запахи пачка соды, когда долго стоит в холодильнике. Конечно, ее младшей сестре тоже досталась своя доля проблем, но Лайла, как старшая ― как первый блин, который комом, ― приняла на себя их основную тяжесть.

Еще над ней немало издевались в школе, но она старалась пореже упоминать об этом в интервью. Она знала, что все только закатывают глаза, когда популярные гламурные актрисы начинают жаловаться, что в детстве их подвергали остракизму за болезненную худобу в сочетании с непропорционально огромной грудью или что-нибудь вроде того. И хотя это никогда не было для нее тяжким крестом, который суждено нести, физические особенности, мешавшие в детстве сливаться с толпой (к концу шестого класса она выросла до своего полного роста в сто восемьдесят сантиметров вдобавок к яркому цвету волос), стали ее изюминкой ― она оценила это будучи уже взрослым человеком. Однако несчастный, неуклюжий ребенок все еще прятался в глубине ее души, как Призрак Оперы с уродливым лицом.

Ситуация стала критической, когда родители объявили о разводе и хаос в доме достиг апогея одновременно с усилением издевательств в школе, где многие одноклассники, с которыми она дружила еще с детского сада, отвернулись от нее практически в одночасье без объяснения причин. В то время она боялась и вставать утром в школу, и возвращаться домой.

В конце концов дело дошло до того, что она проплакала всю ночь перед тем, как выступить с презентацией в классе, и тогда мать, по совету школьного психолога, заставила ее записаться на внеклассные занятия по актерскому мастерству. Лайла думала, что это станет для нее кошмаром. Ее мысли бешено метались, а желудок скручивало в узел, пока они ехали туда. Но вопреки ожиданиям этот шаг радикально изменил ход ее жизни.

Была какая-то ирония в том, что, влезая в чужую шкуру, она смогла раскрепоститься. Следуя за путеводной нитью сценария, точно зная, что именно она должна делать и во что это разовьется, Лайла обрела возможность отпустить все, что на нее давило, и существовать исключительно в настоящем моменте. Это вывело ее за пределы дома, подальше от закулисной драмы ее семьи. А еще в кои-то веки она получила некоторый контроль над тем, как и почему на нее смотрят люди.

По мере того, как у нее появлялись новые друзья в театральном кружке и она получала одну главную роль за другой, росла и ее уверенность в себе. К моменту окончания средней школы ей уже было почти наплевать на то, что о ней думают окружающие.

Тогда же психолог познакомил Лайлу с таким понятием, как «эффект прожектора» ― это когда кажется, что люди уделяют вам гораздо больше внимания, чем есть на самом деле. Эффект прожектора заставляет думать, что друг не ответил на сообщение, потому что ненавидит вас, или что люди, которые расхохотались в момент вашего ухода, смеялись именно над вами. Но истина в том, что большинство людей сосредоточены лишь на себе и точно так же переживают насчет того, что о них думают все остальные.

Осознание этого факта подарило ей свободу.

Пока она не взяла и не просрала все сама, став знаменитой.

Как только рейтинги «Неосязаемого» взлетели, шансы на то, что люди шепчутся именно о ней, стали более чем весомыми, равно как и то, что эти взгляды украдкой в ее сторону ей совсем не чудятся. Как не осталось сомнений и в том, что абсолютно незнакомые ей люди сочиняют сказки о ее личной жизни, тайком фотографируют ее дом и рассказывают всем, какая она заносчивая сука всякий раз после того, как она отказывается поддержать неприятный для нее разговор. Но после нескольких лет ― а также курса интенсивной терапии ― она приспособилась до такой степени, что стала воспринимать это почти как норму. Помогло и то, что она старалась держаться подальше от соцсетей ― команда ее менеджеров сама вела ее официальные аккаунты. У нее даже не было паролей от них.

Однако оставались еще кое-какие вещи, от которых ее до сих пор колбасило ― например, участие в различных ток-шоу всегда проходило с потеющими ладонями, бешено колотящимся сердцем и полной потерей памяти о том, что она говорила. А если кто-нибудь заставал ее врасплох просьбой сфотографироваться или дать автограф, то все навыки светской беседы тут же покидали ее, от чего она превращалась в неуклюжую, заикающуюся тетерю.

Впрочем, могло быть и хуже. Несмотря на то, что первые несколько сезонов «Неосязаемого» гремели повсюду, она, в конце концов, оставалась лишь телевизионной знаменитостью. Это означало, что чаще всего незнакомцы видели в ней сериальную Кейт. И она берегла этот тонкий защитный слой. Люди хотели заполучить от нее частичку «Кейт», поэтому «Лайла» по-прежнему принадлежала только самой себе.

* * *

Единственное, что поддерживало Лайлу в течение первой мучительной недели после возвращения на съемочную площадку, ― это планы на выходные: она собиралась съездить в Калабасас в гости к своей подруге Пилар на обед.

До «Неосязаемого» единственным крупным достижением Лайлы был фильм «H.A.G.S.[14]» ― подростковая комедийная драма, в которой она снялась между первым и вторым годами учебы в Джульярде. Кино повествовало о четырех подругах детства, которые отдалились друг от друга в старшей школе, влившись в разные подростковые тусовки, но возродили свою дружбу, после того как накануне выпускного класса устроились вожатыми в один летний лагерь. Лайла сыграла Альтернативщицу ― девушку с магнитным пирсингом в носу и фиолетовыми прядями в волосах.

Фильм был малобюджетным, но ухитрился стать непритязательным хитом молодежных вечеринок и набрать достаточный импульс, чтобы породить два продолжения (до абсурда зааббревиатуренные «H.A.G.S. 2: L.Y.L.A.S.[15]» и «H.A.G.S. 3: B.F.F.L.[16]»). Но, что более важно, кастинг-директор, выбрав их четверых, сотворил настоящее чудо: летние съемки продолжались всего месяц, и совершенно незнакомые девушки расстались подругами на всю жизнь.

Даже более десяти лет спустя их групповой чат (названный, как нетрудно догадаться, The Hags[17]) оставался таким же активным, как и в начале. Они по-прежнему регулярно виделись по двое, а порой и по трое, но собираться всем четверым одновременно удавалось нечасто.

За прошедшие годы их жизненные пути неизбежно разошлись в разные стороны. Ивонна (Умница), универсально подготовленная выпускница диснеевской фабрики юных звезд, с диким успехом переключилась на музыкальную карьеру, а брак с суперзвездой хип-хопа закрепил ее статус селебрити первого эшелона. Пилар (Красотка) продолжала время от времени играть в кино или продавать свой образ рекламщикам, но в основном превратилась в авторитетную маму-блогершу и заваливала своих подписчиков вдохновляющим контентом о себе, о своих великолепных отношениях и не менее великолепных детях. А Энни (Спортсменка) навсегда ушла из киноиндустрии вскоре после съемок третьего фильма и в настоящее время заканчивала юридическую школу, планируя стать государственным адвокатом.

Когда Лайла зашла в просторную кухню Пилар, оформленную в минималистском фермерском стиле, Ивонна была уже там. Она стояла, прислонившись к мраморному кухонному острову и наблюдала, как Пилар заканчивает собирать непомерно большую многоярусную тарелку с фруктами. Шестилетних близнецов Луза и Паса нигде не было видно ― судя по всему, ушли куда-то с няней. Обе подруги вскрикнули от радости, увидев Лайлу, которая бросила сумку на пол и заключила Ивонну в объятия.

Всякий раз, когда Лайла встречалась с подругами, ее обуревали противоречивые чувства: они выглядели вроде бы точно такими же, какими она всегда их знала, и в то же время ― совершенно другими. Умом Лайла понимала, что между непослушными девочками-подростками, какими они были десять лет назад, и уравновешенными тридцатилетними женщинами, которыми стали теперь, дистанция огромного размера.

Сегодня Ивонна надела струящееся платье цвета, который смотрелся бы ужасно на любой другой женщине, но ее коже яркий горчично-желтый оттенок придавал интересное сияние. На голове Ивонны был повязан цветастый шелковый шарф, а между тонкими золотыми кольцами на пальцах вились новые изящные татуировки, которыми Лайла не могла не залюбоваться.

Затем Лайла обошла кухонный остров, чтобы обнять Пилар, облаченную в костюм из легкого белого льна. Темные корни ее волос прекрасно контрастировали с безукоризненно собранным хвостом медово-русого цвета.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Минералку? «Мимозу»? Комбучу? ― спросила Пилар, направившись к холодильнику.

Лайла покачала головой.

– У меня завтра съемка «обнаженки». Думаю, стоит воздержаться от газиков. Не дай бог меня раздует.

Последнее предложение она произнесла, страдальчески закатив глаза.

– О, понятно. Печально. Хочешь смузи?

– Не хочу. Но все равно выпью.

Пилар рассмеялась и заглянула в холодильник.

В этот момент появилась Энни ― она выглядела в тысячу раз более спокойной и отдохнувшей, чем в их прошлую встречу. Темные круги под глазами пропали, бледность, свойственная библиотечным затворникам, исчезла с лица. На удивление, она даже надела цветную одежду ― нежно-голубой сарафан, ― а светло-каштановые волосы, обычно тщательно убранные, свободно ниспадали вьющимися прядями.

Пилар предложила сварить для Энни кофе, но она отказалась и принялась метаться по кухне ― готовила кофе сама и шутливо жаловалась на то, что Пилар все переставила с тех пор, как они собирались здесь в последний раз.

Ивонна перегнулась через стойку и взяла кубик манго из фруктовой нарезки, а затем повернулась к Лайле.

– У тебя завтра съемки обнаженной натуры? Для чего? Для сериала?

– Да, для журнала RMM. На обложку номера об осенних премьерах.

– Ты будешь там одна? ― спросила Энни.

Лайла вздохнула.

– Вместе с Шейном.

Ивонна поморщилась.

– А ты пыталась отказаться?

Лайла покачала головой.

– Все и так считают, что у меня тяжелый характер. Впрочем, из этого получится неплохая демонстрация себя, такая самореклама.

– И насколько же открытая будет демонстрация? ― рассмеялась Пилар.

– Если судить по присланным материалам, думаю, это будет одна из тех съемок, где начинают одетыми, а заканчивают голыми.

Лайла не испытывала никакого трепета по поводу наготы. Ее тело было ее рабочим инструментом, и она не стеснялась обнажаться, если того требовали обстоятельства. Ее беспокоила не сама по себе необходимость раздеться, а то, что раздеваться придется вместе с Шейном.

Энни подула на кофе.

– Звучит горячо. Ты уверена, что тебя не снимут в порно? ― спросила она с абсолютно невозмутимым видом.

– Фотографировать будет Дарио Росси. Так что, если он не сменил жанр…

Глаза Ивонны расширились.

– О-о-о, Дарио! Обожаю его! Он делает обложку для моего следующего альбома. Уверена, он сработает на отлично! Держу пари, снимки получатся вау.

Лайла ощутила, как вспыхнули ее щеки, но быстро совладала с собой.

– Да, возможно. Так, стоп! Новый альбом?!

И пока Пилар доводила до совершенства свою этажерку с фруктами и забиралась на табурет, чтобы сделать идеальный снимок сверху, Ивонна ввела Лайлу в курс своих дел. Лайла физически почувствовала, как подзаряжается ее внутренняя батарейка, когда они вошли в ритм привычной болтовни, то обсуждая что-то вчетвером, то вступая в различные параллельные беседы и выходя из них без каких-либо трудностей.

Иногда Лайлу удивлял даже тот факт, что они вообще до сих пор дружат, не говоря уже о том, что доверительные отношения между ними только крепли. Большинство прочих ее друзей из киноиндустрии казались ей легкомысленными или излишне деловыми. Это были, в основном, люди, которых она целовала в щечку на вечеринках, но которых никогда не видела днем, и чьи светские беседы выглядели как заранее спланированные инвестиции в нее, которые они в конечном счете пытались обналичить в виде какого-либо одолжения.

Но вот эти четыре подруги, очевидно, сошлись в нужное время и в нужном месте. Они натирали друг друга лосьоном на основе каламина, если кого-то искусали насекомые, протягивали руку помощи в сложных обстоятельствах, вырубались на плечах друг у дружки после долгих съемочных дней под изнуряющим солнцем. Каждый раз, когда они собирались вместе, Лайлу переполняли тревожные мысли: а если теперь они настолько отдалились друг от друга, что им будет просто не о чем поговорить? Однако через несколько минут она уже задыхалась от смеха над какой-нибудь понятной только им четверым шуткой, о которой уже даже не помнила. Они общались на тайном языке старых друзей, на языке той безусловной любви и взаимопонимания, которые могут прийти лишь после многолетней общей истории.

От этих мыслей ситуация с Шейном казалась еще горше. Ей приходилось биться как рыбе об лед, чтобы найти время для встречи с теми, кого она любила, а тому, кого она ненавидела, было позволено монополизировать немалую часть ее жизни. Она сделала все возможное, чтобы их пути разошлись, но сама судьба ― в виде прихоти зрителей и решения руководства UBS ― снова свела их вместе.

– Ну и как это ― возвращаться в шоу? ― спросила Пилар, когда они уселись за стол, оставив распахнутыми французские двери, чтобы внутрь задувал ветерок со стороны бассейна.

Сегодня в приготовлении угощений для подруг Пилар превзошла саму себя: стол украшала домашняя выпечка, аппетитный пирог с заварным кремом и свежесрезанные цветы. Подруги, за исключением Лайлы, которая пила только зеленый сок, наполнили свои тарелки едой. Впрочем, Лайла все-таки признала, что сок был очень вкусным.

Она застонала, драматично уронив голову на стол. Подруги рассмеялись.

– Это из-за Шейна? Или из-за всего сразу? ― спросила Ивонна.

Лайла подняла голову и откинулась на спинку стула.

– Из-за всего. Новые актеры тоже ненавидят меня всеми фибрами души. ― Она повернулась к Ивонне. ― Как тебе удается продолжать работать с Адамом? У тебя не бывает ощущения, что это странно?

Бывший парень Ивонны по-прежнему продюсировал все ее альбомы.

Ивонна пожала плечами.

– Бывало. Теперь уже нет. Но у нас и страстей таких никогда не было, как у вас с Шейном.

– А ты пыталась с ним поговорить? С Шейном, в смысле. Как-то прояснить ситуацию? Мне кажется неразумным позволять всей этой старой фигне действовать тебе на нервы, ― заметила Энни.

Почувствовав укол совести, Лайла покачала головой.

– В основном, мы игнорируем друг друга с тех пор, как начались съемки. Потому что когда дело доходит до разговоров, получается… нехорошо.

Пилар подняла брови.

– Как думаешь… это, типа, сексуальное напряжение, или…

– Нет! ― решительно ответила Лайла прежде, чем Пилар успела добавить хоть слово. ― Определенно нет.

– Ладно-ладно, успокойся. Но все-таки это никак нельзя исключать, ― усмехнулась Ивонна. ― С каких это пор он перестал казаться тебе привлекательным?

– Конечно, он привлекательный. Просто сама его личность вызывает у меня такое отвращение, что это начисто перечеркивает всю его красоту.

Энни взяла телефон и принялась что-то в нем искать.

– То есть, ты хочешь сказать, это не ты писала в блоге на BuzzFeed[18]: «Восемнадцать раз улыбка Шейна Маккарти буквально остановила мое сердце и чуть не стала причиной преждевременной кончины»?

Лайла протянула руку, чтобы попытаться игриво выхватить у Энни телефон.

– Замолчи. Там не так написано.

Энни хихикнула, подняв телефон повыше, чтобы до него нельзя было дотянуться.

– Вообще-то на самой первой странице.

– Может, просто взять и покончить с этим раз и навсегда? Между прочим, секс из ненависти ― отличный вариант. Вы, кстати, пробовали такое? ― спросила Пилар сразу у всех.

Лайла через трубочку посасывала сок и тянула время, внутренне возблагодарив Ивонну, когда та первая взяла слово.

– Девочки, я никогда не понимала, что хорошего в этом находят люди. Секс из ненависти кажется мне токсичным. Лучший секс у меня был с мужчинами, в которых я была влюблена, ― с теми, с кем я чувствовала сильную связь. А не с теми, кого ненавидела.

– Горжусь тобой за то, что провода с надписями «жарко» и «неправильно» не сплавились в твоем мозгу воедино. Вот бы всем нам так повезло! ― поддразнила ее Пилар, подняв в шутливом тосте свою кроваво-апельсиновую «Мимозу». Затем она обратилась к Лайле: ― Если тебе приходится терпеть это напряжение, то ты должна, по крайней мере, заняться с ним сексом за причиненные неудобства. Может, это немного охладит вас обоих.

Лайла вздохнула:

– Или еще больше все запутает. ― Она поставила локти на стол и обхватила голову руками. ― Я знаю, нам надо попытаться отпустить ситуацию. Я не понимаю, в чем тут загвоздка… Каждый раз, когда я смотрю на него, я чувствую себя той же двадцатидвухлетней дурочкой, какой я была, когда мы познакомились. Все, что произошло… все, что я сделала, ― это унизительно. И хуже всего то, что я знаю: он тоже думает об этом. Я просто не могу это так оставить.

Ивонна протянула руку и погладила ее по спине.

– Это не унизительно. А если даже и так, то ничего страшного. Попытайся простить и понять двадцатидвухлетнюю Лайлу. Помни, ты одна из тех, кто любит ее. Тебе запрещается говорить о ней плохо.

Лайла улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слезы.

– Спасибо. Простите, что я сегодня такая вялая. Я должна была понимать, что лучше не приходить на обед, когда ничего нельзя есть.

Подруги рассмеялись.

– Лучше, когда с нами плаксивая трагичная Лайла с низким уровнем сахара в крови, чем когда нет вообще никакой, ― заметила Энни.

Ивонна и Пилар подняли бокалы в знак согласия. Лайла закрыла лицо руками.

– Прекратите, а то я сейчас по-настоящему расплачусь! ― всхлипнула она.

Лайла вовсе не была нюней, хотя, конечно, за эти годы пролила перед подругами немало слез. Она не хотела признаваться, но напряженная обстановка на съемочной площадке уже начинала сказываться на ее нервах. А еще она отчаянно нуждалась в том, чтобы провести хоть немного времени с теми, кто к ней действительно хорошо относился.

Трое подруг как одна встали и обступили Лайлу со всех сторон, чтобы обнять ее прямо там, где она сидела. Так они и застыли ― в неловком, но приятном дружеском объятии. Если бы Лайла не была так измотана, она обязательно пошутила бы по поводу сходства этой картины с одной из самых приторных сцен из «H.A.G.S.», но вместо этого она предпочла помолчать и насладиться моментом.

Она сделала долгий глубокий вдох, будто человеческая теплота, которая окружила ее прямо сейчас со всех сторон, могла сохраниться в ней на долгое время ― чтобы выходя потом регулярными крошечными дозами, укреплять ее на протяжении всей предстоящей одинокой враждебной недели.

Ивонна отпустила Лайлу и потянулась через стол за телефоном.

– Давайте все вместе сфотографируемся, пока не забыли. Держу пари, это тут же затмит дурацкую рожу Шейна!

5

Съемки для журнала проходили в Беверли-Хиллз, в историческом отеле, который являлся одновременно и туристической достопримечательностью, и центром деловой активности киноиндустрии. Шейн несколько раз ужинал в здешнем ресторане, но наверху оказался впервые. Для фотосессии сняли три номера на последнем этаже: огромный роскошный люкс для самих съемок и два номера поменьше для Лайлы и Шейна ― чтобы им было где готовиться.

На прошлой неделе Шейну позвонила женщина по имени Мерседес, представившаяся постановщиком интимных сцен. Его это несколько удивило. Он знал о существовании таких специалистов, но никогда с ними раньше не сталкивался и считал, что они нужны в основном для съемок сексуальных сцен в кино, а не для фотосессий.

Мерседес объяснила, что Дарио, фотограф, с недавних пор стал приглашать ее на любые съемки, где присутствовала обнаженная натура или имитировался интимный контакт. Мерседес спросила, есть ли у него какие-либо жесткие ограничения относительно того, что касается первого или второго.

– А с ней вы уже поговорили? Она сказала, что доставляет ей дискомфорт?

Шейн не хотел быть тем, кто моргнет первым.

– Об этом вам не стоит беспокоиться. Речь исключительно о ваших индивидуальных границах.

– Меня устраивает все, на что согласна она, ― быстро ответил Шейн.

Однако осознать полностью, что его ожидало в реальности, Шейн смог лишь тогда, когда приехал в отель и стилист показала ему три его образа ― в костюме от кутюр, в черных трусах-боксерах и в бежевом поясе для танцев (нечто среднее между бандажом, плавками и стрингами). Наверное, это лучше, чем носок для члена[19], хотя и ненамного, уныло подумал он.

После того, как Шейн переоделся в костюм (оставшись в собственном нижнем белье, как они и договорились), к нему зашла Мерседес. На вид постановщице интимных сцен было слегка за пятьдесят. У нее было широкое дружелюбное лицо, вьющиеся темные волосы, сильно тронутые сединой, и самая успокаивающая аура, с какой Шейн когда-либо сталкивался.