Ванильный остров

– Вика, кончай врать! Рассказывай, что было.

– Не, ну я чуток преувеличила. – Весело ржёт. – Как ты уехала, заходит твой папик. Важный такой, как ледокол. Выговор сделал, что мы не следим за территорией. Говорит: «Дайте мне такой же кофе как Свете». Понюхал, а пить не стал, так, пригубил. Спросил, как часто ты тут бываешь. Я сказала, что сейчас не очень часто – у тебя мама в больнице и не до того. Приказал, как ты опять появишься, бонусов тебе на карту подбросить – типа моральная компенсация. Так что, сегодня капучино бесплатно, и ещё вот тортик от заведения. – Ставит передо мной кусочек моего любимого тортика. Перестала его брать последнее время, денег жалко.

– Вика, не говори ерунды. Никакой он мне не папик! Вообще его не знаю, так, налетела на него совершенно случайно.

– Давай-давай, не заливай! Видела, как вы там жались, и как он заботливо штанишки тебе отряхивал. Давай, колись! Он кто?

– Отстань! Сказала же, что просто нечаянно с ним столкнулась.

– Ладно, потом расскажешь. – Заговорщически подмигивает. – Я тебе рекламу кинула! Сказала какая ты суперская.

– Вик! Ну вот зачем ты лезешь не в своё дело! И про маму, и про больницу зачем трепаться было?!

– Да, ладно! Подумаешь, секрет какой! А он классный у тебя! Крутой!

Вдруг она становится серьёзной, подсаживается ко мне.

– Знаешь, а он на тебя глаз положил. Советов не буду давать, но знаю таких мужчин. На них наши женские штучки не действуют, на них вообще ничего не действует! Они знают чего хотят и всегда это получают. Просто, думай головой, чтобы не пожалеть потом, – говорит тихо, и в глазах, на мгновение, отражается такая боль и тоска, что мне становится не по себе.

Появляется посетитель, и Вика, мгновенно преобразившись в обычную весёлую и немного развязную деваху-официантку, уходит.

Вот так в жизни устроено – мы видим просто внешнюю оболочку, вроде защитной скорлупы или брони, а под ней у каждого человека своя Вселенная, со всеми его радостями, надеждами, горем, разочарованиями и трагедиями. Смотрю на часы – уже опаздываю!

«Приятно, всё-таки, что ОН подумал обо мне – заступился, бесплатный кофе вот обеспечил. Увижу ли его ещё?» – думаю на бегу к парковке, но из головы никак не выходят слова Вики: «они знают, чего хотят и всегда это получают».

По дороге в больницу пытаюсь придумать, что скажу главврачу, и понимаю, что всё бесполезно. Что я могу? Поплакаться ему в халат?

У самого поворота вдруг что-то громко стучит в двигателе, он глохнет и я по инерции съезжаю на обочину. Толчок и звук удара…

«Всё, приехали. Это конец», – говорю сама себе с обречённым спокойствием.

Снаружи уже слышен крик, вернее отборный мат. Выбираюсь из машины. Лысоватый мужик, с перекошенным от злости лицом, кидается ко мне: из всех эпитетов, которыми от меня награждает, цензурный, пожалуй, только «коза». Пальцем тычет в свой бампер, где видна не особо большая потёртость краски, – удар был слабый и по касательной.

Объяснять ему, что нужно соблюдать дистанцию, и что он сам козёл, бесполезно. Охватывает невыразимая тоска и отчаяние. Примерно представляю, что сейчас будет и понимаю, что попала на деньги. И ещё хуже, что машине моей пришёл конец, а как я смогу без неё ездить к маме?!

«Папочка! Спаси меня! Сделай же что-нибудь!» – молю небо о помощи.

И вдруг – о, чудо! – из туманной дымки подкатывает знакомый уже чёрный кусок скалы с оскаленной мордой, и из него выходит ОН! Неторопливо так, вальяжно выходит и направляется к нам. Вчера видела его только стоящим, теперь он идёт. Идёт спокойно, мягко, в походке ощущается текучая и дикая сила: что-то такое кошачье. Замечаю, что немного прихрамывает на правую ногу. Подходит и громко, говорит, вернее, рычит: «Света! Что происходит?! Кто этот тип?!» – как будто знает меня сто лет, и таким голосом, что «козёл» сразу затыкается. Ошалело смотрю как он небрежно протягивает тому деньги, – «козёл» блеет жалкие извинения и испаряется.

«Мафиози, причём не просто мафиози, а этот, как там у них, „дон“ или „пахан“. Мне конец!» – проносится в голове.

Пытаюсь что-то объяснить, но от шока и страха получается только невнятное мычание. Он слушает с каменным лицом и куда-то звонит. В голове шумит, я плохо соображаю, но понимаю, что он вызывает эвакуатор.

Больно резанули слова «такое коричневое», – это о моём стареньком опеле! Прекрасно понимаю, что он имеет ввиду. Очень обидно, – ведь если машина говно, то как назвать ту, которая на ней ездит?

Однако, безропотно тащусь исполнять его властные команды, – что мне ещё остаётся? Включаю аварийку, – слава Богу, работает. Стоп-стоп! Ценные вещи!

Какие у меня могут быть ценные вещи? Вот сумочка с документами: права, полис ОСАГО и свидетельство на машину, хотя зачем они теперь нужны?! В багажнике валяется ржавая пустая канистра и какой-то древний хлам, нет смысла даже открывать. В бардачке, кроме пожелтевших от времени счетов, оставшихся от папы, и конфетных фантиков, ничего нет.

А ещё пачка одноразовых салфеток – вот они-то мне сейчас ой как понадобятся вытирать сопли и слёзы! Нахожу начатую пластинку цитрамона – тоже может пригодиться. Снимаю обезьянку-талисманчик. И, пожалуй, всё. Плетусь обратно.

Он уже деловито установил аварийный знак, до чего же заботливый! Правда, знак и у меня должен быть где-то, но не помню, когда я его видела последний раз.

Подхожу, а он так странно смотрит на то, что у меня в руках. Ах да: «ценные вещи»! Какая же я дура! Нужно было хоть в сумочку их спрятать. Стою перед ним с этим жалким барахлом, и кажусь себе такой убогой и несчастной, что жить не хочется. Слёзы наворачиваются и думаю: «Ну да, такая вот я дурёха-неудачница! Делайте со мной что хотите, только потом, пожалуйста, пристрелите, из милосердия, и прикопайте тут же в лесочке, ну, чтоб больше не мучилась!»

Вдруг в его пронзительных тёмных глазах что-то меняется: колючая жёсткость как будто исчезла. Негромко и совсем не властно он предлагает мне сесть к нему в машину и добавляет слова, от которых мне чуть не сносит крышу: «деловая встреча с главврачом». На какой-то миг испытываю облегчение: ясно, что мафиози к главврачам на деловые встречи не ездят, но главное не это, а магическое слово «главврач». Во мне расцветает надежда, и я вдруг улыбаюсь во весь рот, как последняя буратина. Как же я глупо и нелепо сейчас выгляжу!

Он

Едем молча – нужно подумать. Гениальный в своей простоте и пошлости план Шерхана, с подкупом и принуждением, выброшен на свалку. Нужно придумать новый. Мышка будет моей, но выберет это сама, добровольно, другая она мне не нужна. Понял это тогда, на дороге. За операцию заплачу в любом случае.

Краем глаза вижу – напряжённо думает, хочет что-то сказать, но не решается. Наконец боязливо спрашивает:

– Простите, как вас зовут?

– Пока можешь называть меня «Сергей». – Слово «пока» выделяю, но она на это не обращает внимания.

– Сергей! – Запинается, ей бы хотелось обратиться по отчеству. – Прошу вас, помогите мне встретиться с главврачом. Мне очень нужно! – Смотрит умоляюще.

– Что случилось?

Начинает излагать мне историю с мамой, о которой я и так знаю.

– Хорошо. Постараюсь, но не могу ничего обещать, – говорю бесстрастно.

На входе нас уже ждут.

– Господин Николаев! Здравствуйте, я вас провожу, – говорит миловидная девушка в халатике и несколько удивлённо оглядывает мою спутницу в застиранных джинсах: на секретаря-референта Мышка явно не тянет. Проходим по длинным коридорам к кабинету главного.

– Как зовут маму? – Называет хорошо известное мне имя. – Сиди тут и жди! – Послушно садится на краешек стула.

Главврач, полноватый, с уже изрядно поредевшей седой шевелюрой, выходит в приёмную.

– Сергей Алексеевич! Очень приятно, что вы о нас не забываете!

Жмём руки и проходим в кабинет. Главврач мне симпатичен – несколько раз встречался с ним раньше и знаю, что он действительно радеет за своё дело и бьётся, как может, за фонды на развитие больницы.

После обычных предисловий говорю ему, что знаю о трудностях с финансированием для закупки нашего оборудования и предлагаю такой вариант: наша фирма оказывает спонсорскую помощь, а больница делает некой Серовой В.В., которая сейчас лежит у них, срочную операцию. Такое предложение для него неожиданно. Колеблется, но тендер мы выиграли уже давно и честно: не подкопаешься.

– Только, вы понимаете, что в таком случае это не будет безвозмездным спонсорством и не уменьшит вам налоги.

Отвечаю, что нас это устраивает. Главврач не совсем в курсе состояния Серовой В.В. и вызывает лечащего врача. Пока мы ждём, спрашивает, кем она мне приходится.

– Я двоюродный племянник сестры её тётки, – отвечаю на полном серьёзе, и он погружается в раздумья, тщетно силясь постигнуть такую сложную генеалогию.

Приносят чай, и некоторое время мы ведём общие разговоры. Рассказывает о планах ремонта и создания нового отделения.

Появляется врач с историей болезни. Виновато объясняет, что даты операции ещё нет: очередь, да и квоты на ВМП пока не получили, нужно ждать начала следующего квартала. Главный отсылает врача и перелистывает историю болезни.

Наконец называет стоимость операции: не такую большую, – мы ведь не в Майами каком-нибудь, а в обычном областном городе. Хотя, это для меня она небольшая, а для Мышки – астрономическая. Предлагаю сумму спонсорской помощи раза в полтора больше. Принято.

Главврач вызывает секретаршу, даёт распоряжения. Реквизиты нашей фирмы есть в договоре на поставку оборудования и минут через десять она уже несёт готовый типовой спонсорский договор. Подписываем, и я перечисляю деньги через мобильное приложение банка, – потом урегулирую с бухгалтером.

– Только, конечно, нужно будет получить согласие пациентки, ну, и другие формальности.

– Завтра в это же время подъедет дочь Серовой и поможет с этим.

Выходим в приёмную. Мышка вскакивает, в глазах вопрос и надежда.

Главврач даёт указания секретарше оформить завтра перевод Серовой В.В. в спецблок, начать подготовку и согласовать с хирургом дату операции, но обязательно на следующей неделе.

Мышка сияет от счастья, с благодарностью на меня смотрит: как же – встретила реального робингуда! О том, что операция платная, и что всё уже оплачено, ей знать не нужно.

Главный сам вызывается проводить нас к больной. Нам выдают халаты, долго идём по переходам и лестницам.

Подходит дежурная медсестра. Часы для посещения закончились, но Мышке разрешают зайти ненадолго. Главврач тем временем продолжает говорить что-то об оборудовании, сложностях финансирования. Вежливо поддакиваю.

Мышка выходит, но мне хочется самому увидеть её маму.

Она лежит с трубкой под носом, губы бледные, усталое лицо, но глаза – огромные, как у дочери. Она мне нравится. Беру её руку, поглаживаю и говорю банальные ободряющие слова, что всё будет хорошо, и что дочь у неё замечательная. Её глаза светятся радостью, и свет этот мне уже хорошо знаком.

Выхожу из палаты. Главврач что-то объясняет Свете о процедуре проведения операции. Идём на выход, и вдруг он говорит совсем некстати:

– Послеоперационную реабилитацию мы проведём по полису, поэтому ничего больше доплачивать не нужно. И ещё предоставим одноместную палату в спецблоке. Там ей будет удобнее.

– Да, конечно. Спасибо! – отвечаю, и вижу ужас в глазах Мышки. Как же хочется взять и придушить этого милого пожилого человека!

Прощаемся с главврачом, молча идём к машине, и вдруг она останавливается.

– Сергей Алексеевич! Спасибо, но вы… не должны были… Я всё верну. Не сразу, но обещаю, что всё вам верну!

Готова разрыдаться. В глазах мука и тоска.

– Света, нам нужно поговорить. По дороге есть небольшой ресторан, поужинаем и всё обсудим. – Намеренно говорю в форме не вопроса, а утверждения. Безо всяких «хочешь – не хочешь».

Снова тоскливый взгляд загнанной в угол мышки. Шерхан бы сейчас довольно ухмыльнулся.

– Да, конечно, Сергей Алексеевич, – соглашается придушенным голосом. Отказать она не может – это было бы даже невежливо, но ничего хорошего от этого ужина она не ждёт: не девочка уже, и кое-какой опыт наверняка имеется.

Она

Сижу в приёмной уже почти час. Вижу, как в кабинет заходит врач, который лечит маму. В руках у него что-то похожее на историю болезни. Надеюсь, что это мамины документы, но меня никто не приглашает. Уходит врач, пару раза заходит и выходит секретарша. Ужасно хочется пить, но не смею попросить воды. Наконец появляются главврач и Сергей Алексеевич, – знаю теперь его полное имя и даже фамилию. Вскакиваю. Неужели помог?!

Главврач даёт указания секретарше, и я с восторгом понимаю, что вопрос решён: очередь сдвинули, и операция на следующей неделе!

Готова расцеловать и этого сурового Сергея Алексеевича, и главного, и секретаршу, а ещё всех дворников, которые песок не сыпят, и даже того козла, что в меня сегодня врезался. Какое счастье и облегчение!

Бегу вприпрыжку, как моя обезьянка-талисман, за главным и Сергеем Алексеевичем до маминой палаты. Сообщаю ей радостные новости и обещаю приехать завтра.

Приятно удивляюсь, что Сергей Алексеевич тоже заходит к маме, завтра спрошу её о чём они говорили. Всё просто сказочно великолепно!

Идём на выход, соображаю, как буду добираться домой без машины, и вдруг, среди всего этого счастья, слышу: «больше доплачивать не нужно». Не сразу доходит смысл, но, когда понимаю, что это значит, замираю от ужаса. Он заплатил за операцию! Просто взял и заплатил, даже не спросил меня. Теперь я в долгу, теперь я в зависимости. Это ужасно!

Тупо бреду за ним и наконец решаюсь заговорить. Обещаю всё вернуть. Как же! Как я верну такую сумму?! Сколько же лет на это нужно работать с моей копеечной зарплатой?

Я может быть и дура, но не конченая, и прекрасно понимаю, к чему идёт дело. Не удивляюсь приглашению в ресторан – обычный ход. Ну почему я такая несчастная и невезучая?! Короче, влипла.

Он вежливо открывает мне дверцу машины. На пороге бросаются в глаза белые буквы на ребристой полоске: «KOMENDANT». Усаживаюсь, а он нажимает внизу какие-то кнопки, и сиденье мягко под меня подстраивается. Становится удобно и тепло, но это не успокаивает. Дверца тихо и плавно закрывается. Всё, я в ловушке!

Молчу всю дорогу до ресторана и лихорадочно составляю решительную фразу типа: «Дорогой Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Спасибо вам и земной поклон, но…». Как же это всё мерзко, противно и гадко!

Глава 3. Играем в карты

– А где я могу найти кого-нибудь нормального? – Нигде, – ответил Кот, – нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.

(Льюис Кэрролл)

Он

Ресторан небольшой и уютный. Хозяин, он же шеф-повар, слышал о французской кухне и назвал заведение «Бонжур», хотя днём оно закрыто а работает только вечером.

Никогда ничего не пробовал из его «французского меню», но стейк из мяса, поставляемого местными фермерами, он готовит изумительно. Кто-то также нахваливал мне его лосося под белым соусом и котлеты по-французски. Впрочем, сегодня еда не главное – главное то, что в этот ранний вечерний час ресторан пуст, и нам никто не помешает спокойно поговорить.

Мышка попросилась в дамскую комнату. Успеваю помыть руки, поприветствовать хозяина, но она всё не выходит – оттягивает разговор или репетирует речь. Видел по дороге, как шевелились губы. Смысл речи угадать несложно.

Прохожу в зал и осматриваюсь. Тихо, музыки нет. Наш стол укрыт зелёной стенкой – это хорошо. Скатерть тоже зелёная, – в самый раз для партии, которую я собираюсь разыграть.

Наконец возвращается. Подзываю официанта Стасика – смазливого малого с серьгой в ухе. Подозреваю, что он ко мне неровно дышит, – замечаю ревнивый взгляд, которым он награждает мою Мышку. Протягивает ей меню, но я уже всё решил.

Быстро делаю заказ. Закусок не будет, мне стейк, даме лосось. Никакого вина – мне нужна её ясная голова – только вода. Никаких десертов. Капучино с ванильным сиропом и корицей для дамы и двойной эспрессо для меня. Мышка растерянно отдаёт меню, которое не успела даже открыть. Партия началась.

Она молчит – глазки в скатерть. Я тоже не тороплюсь начинать разговор.

Стасик приносит воду, сначала наливает мне, потом ей – мелкая месть. Она сразу выпивает половину бокала, смущается и отставляет. В глаза не смотрит – боится или стесняется. Заказ приносят быстро. «Приятного аппетита!» – говорю, отрезая кусок бифштекса. Люблю его с кровью. Отмечаю, что от вида кровавого сока, растекающегося по моей тарелке, Мышку перекашивает.

Неуверенно отделяет вилкой кусочек печёного лосося, уютно лежащего в лужице белого соуса рядом с картофелинами и зелёными полосками спаржи, пробует и принимается есть, причём довольно быстро – Мышка реально голодна.

Даю ей время закончить с блюдом и внимательно рассматриваю. Первый раз вижу её не на бегу, а в спокойной обстановке. До этого видел её удивлённой, отчаявшейся, умоляющей, надеющейся, радостной и испуганной, а сейчас она впервые серьёзная.

Любуюсь её тонким лицом, изящной длинной шейкой. Причёска немного сбилась, но это только добавляет ей искренней непосредственности. Как же она красива, и как удивительно женственна!

Задумываюсь: а сколько времени я её знаю? Пару минут вчера, несколько минут на дороге. Больница, две короткие поездки в машине. В общей сложности, от силы час. Конечно же, знаю о ней довольно много из досье, присланного Эдиком, а она не знает обо мне ничего. Даже фамилию узнала случайно, и вот я хочу, чтобы она отдала себя мне полностью, мне – мужчине, с которым перекинулась десятком фраз. Имею ли я право брать на себя ответственность за её судьбу? Знаю только, что никогда не посмею сломать её, буду играть открытыми картами, и она сама должна принять решение.

Я уверен, ну, почти уверен, что это ОНА, – та, которую искал столько лет. Поколебавшись, устанавливаю сам себе срок: семь дней, чтобы убедиться, что это ОНА и завоевать её сердце. Предчувствую, будет непросто, но уверен, что справлюсь.

Вот она закончила есть и подняла взгляд.

– Вкусно? – интересуюсь.

– Да, спасибо! Очень вкусно, и соус хороший. И это… аспарагус, – сбивается, – или это спаржа?

– Можно и так, и так, но в блюде правильнее «спаржа», а «аспарагус» – это больше о декоративном растении.

Краснеет от своего, как она думает, невежества. Помолчав, робко выкладывает первую карту:

– Сергей Алексеевич, вы с женой сюда часто ходите?

Слегка выделяет «с женой». Браво, Мышка! Хороший ход. Надеется: вдруг вспомнит о жене, совесть проснется и не будет приставать.

– Я не женат.

Слабая искорка удивлённого интереса, смешанного с разочарованием. Моя очередь выкладывать карты:

– Света, у меня есть предложение…

Не даёт договорить до конца. Вскидывает глаза, как-то выпрямляется и решительно, хотя и срывающимся голосом, выдаёт, наконец, фразу, которую долго составляла и репетировала про себя:

– Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Вы очень мне помогли. Я вам так благодарна, спасибо! Вы очень хороший человек, но… простите, мне так неловко это говорить… я не могу стать вашей, – запинается, – вашей… вашей любовницей.

Умница! Я не ошибся в ней: рассчитывал, что она выложит эту карту именно сейчас. Гордая Мышка! Изображаю искреннее удивление:

– Я не предлагаю тебе стать моей любовницей.

– Как? А разве… – Замолкает.

Вижу, что пытается лихорадочно сообразить, что делать дальше. Вариант, что такой как я падает на одно колено, выхватывает из-за спины корзину алых роз, из кармана красную коробочку и предлагает руку и сердце, даже не рассматривает. Что ещё я могу ей предложить? Бизнес? Может быть роль в кино, ну, типа: мы тут с покойным Тарковским решили замутить приквел к «Бедной Лизе», и нам позарез нужна актриса на главную роль, а ты идеально подходишь… Конечно, нужно сделать кое-какие пробы… Что ещё? Несметные богатства?

Выжидаю немного – пусть поупражняет фантазию – и захожу сразу по-крупному.

– Ты станешь моей рабыней, – говорю самым спокойным и обыденным тоном отправляя в рот последний кровавый кусок бифтекса.

Немая сцена такой мощи, что потрясённый Гоголь комкает листок со своим «произнесенные слова поражают всех как громом» и нервно закуривает в сторонке.

Сказать нужно было именно так: «рабыня», а не чуждое нашему языку и расплывчатое «сабмиссив», чтобы не было ни капли двусмысленности: «рабыня» включает в себя всё. Никаких «будешь», а только «станешь» – в слове «станешь» есть что-то неумолимое, окончательное, бесповторное.

Ошалело смотрит на меня изумлёнными глазищами. Есть небольшая вероятность того, что она сейчас плеснёт мне в лицо остатками воды и выскочит из-за стола, но если это случится, значит я в ней ошибся, значит я плохой психолог.

Шок начинает проходить, и шквал самых разных эмоций проносится по её открытому лицу. Не успеваю за ними уследить, но в какой-то момент замечаю, что взгляд её становится как бы отрешённым, и по тому, как она напряглась, догадываюсь, что сильно стиснула бёдра – зацепило!

– Обычный договор, – не давая ей опомниться, продолжаю методично выкладывать карты, – ничего особенного. По договору ты семь дней живёшь в моём доме, исполняешь все мои приказы и желания. Ты будешь доступной, послушной и покорной. Я же буду заботиться о тебе и твоих близких, учить и воспитывать, но мне придётся тебя наказывать, если ты будешь непослушной или за нарушение правил.

– Вы садист? Вы будете меня бить? – с ужасом произносит она сдавленным голосом после некоторой паузы.

Хороший признак: первая стадия – отрицание – прошла, и началось уже уточнение отдельных условий сделки. Отмечаю также, что о сексе она не спрашивает: книжки читала, знает как рабынь пользуют, а вот вопрос о наказаниях её реально волнует.

Тоже даю паузу. Она слишком напряжена, и нужно, пожалуй, разрядить обстановку – добавить немного игривости.

– Мышка, … – Впервые обращаюсь к ней так.

– Пожалуйста, не называйте меня мышкой! – Прерывает меня несколько раздражённо.

Догадываюсь, что дело вовсе не в том, что назвал её «Мышка». Её очень волнует ответ на вопрос – он для неё важен, а я тут с этой дурацкой «мышкой»!

– Ну хорошо, – говорю спокойно, – буду звать тебя «Крыска».

Гневно закусывает губу.

– Значит, договорились: «Мышка».

Молчит, ждёт ответа на свой важный вопрос.

– Мышка, во-первых, я не садист. Я доминант, мастер.

Выделяю слово «мастер» – оно заряжено положительным смыслом. В нашем языке «мастер» – это прежде всего, специалист своего дела, профессионал, опытный и умелый человек. Это значение перекрывает и гасит негативный смысл слова «доминант». Даю ей время прочувствовать этот важный момент и продолжаю:

– Во-вторых, ну кто же бьёт мышек? Бьют врагов, зверей, ну, ещё кого-нибудь. Маленьких мышек наказывают, а это совсем другое дело. Ведь тебя наказывали в детстве? Лишали сладкого, ставили в угол, шлёпали по попе?

Молчит. Надеюсь, что этот пункт договора прояснён, потому что она, поколебавшись, переходит уже к следующему:

– Поэтому вы и заплатили за мамину операцию. Вы хотите меня купить, как покупали рабынь в прошлом?

Хорошая карта и хороший знак: ведь, с точки зрения контрактного права, мы подходим уже к финансовым условиям сделки.

– Мышка, я вовсе не хочу тебя купить и оплатил операцию просто потому, что хотел помочь твоей маме. Если бы главврач не сказал случайно про доплату, ты бы вообще никогда об этом не узнала. К тому же, этим я помогаю больнице приобрести у моей фирмы оборудование, а на этом заработать себе денег. Так что, я не в убытке, и ты мне ничего не должна. Давай оставим этот вопрос. Он совершенно не имеет отношения к нашему договору, который мы с тобой обсуждаем.

Хорошие, хоть и мелкие карты – «наш договор», «мы обсуждаем». Специально выделяю эти слова: у нас обсуждение, диалог, никакого диктата и принуждения.

– И потом, на невольничьих рынках продавали тех, кто уже находился в плену и рабстве. У них не было выбора. В нашем случае это не так: ты совершенно свободна в своих решениях. Тебя никто не принуждает, и денег я тебе тоже не предлагаю. Ты сама вольна принять или отвергнуть нашу сделку.

Важно было сказать именно так: «мы с тобой», «в нашем случае» и «нашу сделку» – она уже вовлечена в переговоры, и мы действуем сообща, вместе.

Вижу, что она немного успокаивается, в глазах читаю не только страх и настороженность, но и любопытство. Ей теперь хочется понять, что же я за зверь такой, может быть это вообще шутка, глупый розыгрыш? Чувствую: в её теле уже проснулся огонёк интереса и возбуждения.

Делаю знак Стасику, чтобы принёс кофе, и начинаю осторожно раздувать этот огонёк:

– Мышка, я мастер. За эти семь дней я научу тебя понимать своё тело, раскрою в тебе сексуальность и помогу осуществить твои самые тайные и сокровенные желания. Ты станешь настоящей женщиной. И потом, это всего семь дней! Такой шанс. Не упусти его! Сделай верный выбор!