Легенды Синего Яра

– А как вы тогда узнаете, зачем мы мост разрушили? Старик Радко ничего не скажет, как ни пытайте. Это у него тело слабое, зато духом крепок, как никто. Даже ваш Илай ему уступит, хотя вижу, силен и смел, правда в самое сердце ранен скорбью.

Ивелин замер и медленно обернулся. Сначала он удивился, как много девка знает о дядьке. Правда, о какой скорби говорит, нечестивая? Да и откуда упырице знать, что на душе у другого сокрыто? Душу человеческую только вещие разглядеть могут. Брешет нечисть да зубы заговаривает. Пора уже привыкнуть Ивелину, что нет веры проклятым.

Мысли его метались от одной к другой, но самой яркой было удивление от того, что упырица назвала старого пленника Радко. У кровососа было имя, и от этого Ивелину было так странно и одновременно жутко. Но с другой стороны, чего дивиться – нечестивые же раньше были смертными, их матери нарекали при рождении, как и всех. Этот старик вот – Радко, девку, видать, тоже как-то кличут. Но есть ли дело Ивелину до имени этого чудовища? Вон лежит, извивается, дышит тяжело. Губы спеклись, лицо белое, как полотно, а глаза багряные, мерцают в полумраке. По щекам оставляют дорожки жирные крупные слезы. Девка беззвучно рыдала так по-человечески, что сердце снова дрогнуло и закололо жалостливыми иглами.

– Накорми меня, соколик, и я все расскажу твоему дядьке. Вот только отдохну немного и все ему доложу. Богами клянусь – шептала девка, сомкнув ресницы и жмурясь. – Хоть птичку какую, хоть собаку…

Ивелин тяжело вздохнул, принимая решение, и с силой пнул копошившуюся в ворохе тряпья крысу. Она с визгом улетела в сторону упырицы, лишь лысый хвост мелькнул в полумраке горницы. Раздался хруст костей, остро запахло кровью, и Ивелин вышел не оборачиваясь, борясь с новым приступом удушающей тошноты и омерзения.

***

Задание Ивелину дали, и правда, ответственное. Он сопровождал вещего по кругу сельской ограды. Вещий Благомир был настолько дряхл и стар, что синеярский Лешко казался молодым парнем по сравнению с ним. Старец был высохшим, с длинной бородой до колен и скрюченными еле гнущимися пальцами. Но глаза Благомира были ясными, пронзительно голубыми, а взгляд острым и внимательным. Вещий смотрел прямо, будто бы насквозь, куда-то глубоко в душу, отчего по телу бежали мурашки и холодели ладони от волнения. Он цепко держал Ивелина под руку, и казалось, не парень вел вещего, а старик тащил его за собой.

– Подожди-ка, сынок. Давай здесь побольше рун выведем. Уж больно холодом из чащи веет.

Ивелин покосился на лесной массив, что возвышался прямо у самой околицы, и рука сама потянулась к кинжалу на поясе.

– Не доставай его, не тревожь лес зазря. Ему и так худо, старому. Столько тьмы скопилось в еловых кронах, сколько мрака ползет меж корнями могучих дубов, сколько теней окутало березки и рябины… – остановил парня Благомир. У самого в руке был небольшой ножик, которым он сотый раз за день разрезал сухую морщинистую ладонь. Кровь потекла багровой струйкой, и вещий, макнув в нее пальцы, провел по вырезанной на доске руне, окропляя. Закрыв глаза, старик прошептал – Перед богами всесильными заклинаю: не пройдет здесь ни Навь, ни Правь. Только Явь здесь силу имеет и под Луной и под Солнцем. Убирайся нечистая сила за грань миров, нет здесь тебе ни места, ни чести.

Ивелин почти беззвучно вторил за вещим, зная этот наговор с детства. Сколько раз он слушал Лешко, который так же окроплял городскую ограду раз в несколько лун. Ивелин всегда вызывался пойти со стариком в обход, помогал вырезать ножом руны на новых срубах, вешал на доски подковы, пучки полыни, венки из дубовых и рябиновых ветвей. Все это защищало от нечистой силы и духов, пришедших в Синий Яр со злым умыслом. Лишь духам, что пришли за справедливостью или помощью был вход за тяжелые дубовые ворота. В дома же обитатели Прави войти не могли без приглашения. Так завещали боги перед тем как покинуть три созданных ими мира.

Сейчас же некогда было искать по болотам полынь и срезать с деревьев ветки, к тому же Илай строго-настрого запретил кому-либо из Зеленого Угла соваться в лес. Село приняли решение защитить солью, серебром и кровью вещего. Остальное, по словам дядьки, должна была решить сталь, если придется.

Весь день сельчане судачили о разрушенном мосте и нечестивых, что притаились в чаще, ожидая сумерек.

Женщины и мужчины собрались у главного сельского колодца слушать Илая. Туда же явились все его ратники, которых Ивелин насчитал целую дюжину. Староста с семейством стоял рядом с дядькой и задумчиво поглаживал бороду. Он молчал и никак не вмешивался в сельский треп, лишь слушал, казалось, вполуха, мыслями блуждая где-то далеко. Иногда поднимал глаза на хмурое небо и что-то шептал одними губами.

– Пусть нападают! – с напускной бравадой заявил рыжий парень в красной рубахе, местный зодчий, каменных дел мастер. – У нас вещий сильный, руны на каждой доске вырезаны. Не пройдут они в село!

– Говорят, ведьма черная у них, слыхал о такой? Убить ее с первого раза нельзя, клятую, несколько душ у нее. Одна душа выйдет вон, так вторая тут же телом завладевает. Такая ведьма своей волшбой все ворота открывает, сколько не окропляй и не заговаривай. Бычий Вал вон-а сожрали! А там-а село богаче нашего было: и вещий молодой и сильный, и соли три сотни пудов, а серебра – целая гора! – возразила ему дородная женщина с младенцем на руках.

– Да что ты брешешь, нет у ведьмы души, как и у всей нечисти! Откуда ж у мертвого душа! – заспорил приземистый круглый детина.

– Не было у Бычьего вала три сотни пудов соли. Ты хоть знаешь сколько это, пуд? – хохотнула Купава-вдовушка

– Пуд – это много, а три сотни – тьма! – невозмутимо откликнулась женщина с младенцем. – Илай-старшина сказал, мой старшой пуд весит. А теперь представь тьму таких мальчонок – вон-те и три сотни!

Илай молча слушал сельчан, изредка переглядываясь с Дамиром, что стоял во главе ратников. Наконец, вдоволь наслушавшись слухов о ведьмах, сожранном Бычьем Валу и темной волшбе, старшина вышел вперед, и село тут же погрузилось в молчание. Все воззрились на Илая, в ожидании.

– Войдут они в село или не войдут нам не ведомо. Много столетий не было на наших землях упырей, поэтому не знаем мы, на что эти твари способны. Но дело тут в другом. Мост они обрушили, через лес хода нет, ибо кишит он этими тварями. Дорога осталась лишь одна – в сторону столицы, да и по той ехать опасно. Сами знаете, вдоль леса она проходит. Окружили нас твари, взяли в кольцо. Если не войдут в село, так заморят нас тут голодом. Думаете поедут сюда купцы, когда узнают, как здесь упыри людей жрут?

– Так что ж делать-то…– всплеснула руками Купава-вдовушка – С голоду помирать? Ох духи, на кого ж вы нас оставили…и в лес не пойти, страшно там в лесу, ух страшно…

– А давайте им Казима отдадим? – хохотнул рыжий и толкнул в бок черноволосого, кудрявого паренька. – Они им либо подавятся, либо отравятся, это я вам точно говорю.

Раздалось несколько одобрительных смешков, и Казим опустил голову, делая вид, что не обращает внимание. Ивелин уже не раз видел, как задирают щуплого паренька, смуглого и черноглазого, явно нездешнего. Чарна рассказывала о кочующем племени рунаров, что любили петь звучные песни, воровать чужой скот и гадать по ладони. Они были свободны как ветер, легки как тополиный пух и хитры, словно лисы. Что здесь, в Зеленом Углу, делал рунар, Ивелин так и не понял. От мыслей его отвлек громкий голос Илая и женские скулящие всхлипы.

– Держать оборону будем, пока можем. Сегодняшняя ночь покажет расстановку сил – не обращая внимания на слузы и причитания продолжал дядька. – Все, кто может держать оружие, будет выставлен к ночи в караул у околицы. Дозорные пусть стоят каждые тридцать шагов. Лучники – каждые десять. Любое движение за оградой – стрелять на поражение. Завтра утром мы с племянником отправимся в Сосновую Падь за подмогой. Дамир останется за старшего. В мое отсутствие за ограду выходить только вместе с кем-то из ратников. В лес не соваться. А коли сунетесь и вернетесь с ранами или укусами, не обессудьте, будете сидеть в подвале связанные до моего возвращения. Все понятно?

– Старшина, – обратился к Илаю один из зодчих – Может отдашь им пленных упырей? Кто знает, а вдруг они их заберут и уйдут по добру по здорову? Договориться, может, попробовать?

Сельчане одобрительно загудели, а Илай хмыкнул:

– Голодные упыри возьмут и уйдут? Ты уверен в своих словах, мастер? Кровожадные твари, безжалостно жрущие младенцев? Нет с ними сговора. Сами посмотрите, мы что с упырем этим только не делали: и пальцы рубили, и железо в горло заливали, и на солнце жариться оставляли, а он все молчит. Лишь хрипит и крови просит, клятый. Так какой с ними разговор можно вести? Завтра девку допросим, может она посговорчивей будет, когда мы ей под ноги головы собратьев кинем. – он обвел притихшую толпу взглядом и подытожил – Поэтому, к заброшенному срубу не подходить под страхом быть публично высеченными. Это понятно? Дозволяю только дозорным стоять у сеней, но входить запрещаю. Что бы эта тварь ни говорила, как бы ни умоляла покормить, пожалеть, послушать —не откликаться. Это она только внешне девка, а внутри тварь кровожадная: вы ей чарку воды подадите, а она тут же горло перекусит. Кто вздумает с ней толк вести, высеку на глазах у всех и в погреб на хлеб и воду посажу, всем ясно?

Сельчане закивали: кто-то нехотя, кто-то с пониманием. Причитающие женщины поспешили по домам защищать свои жилища от нечистой силы всем, что найдут. Повезет, если в закромах остались дубовые веники, или сушеная с прошлого лета полынь. Мужики и парни направились вслед за Дамиром, а дети хотели было разбежаться кто куда, но под строгим взглядом старшины Илая поплелись вслед за матерями.

– Не робей, староста – ободряюще похлопал его по плечу Илай. – Отстоим Зеленый Угол, не пройдут нечистые. Жизнь отдам, а не пущу их в село.

– Нужно на капище сходить, оставить духам подношения. Пусть Солнце и Дождь защитят… им Синий Яр вон какую невесту отдал…– тихо и обреченно ответил староста. – Пойду, пока солнце высоко стоит, а то за ограду же…надобно Евсеюшке сказать…– и он поспешно засеменил в сторону своего терема, что возвышался резными башенками над всем селом.

И вот теперь Ивелин, полный тягостных и тревожных мыслей, вел под руку вещего Благомира и они окропляли доску за доской, защищая село.

– Вот и закончили – вещий вытер окровавленный нож о подол длинного плаща и довольно крякнул, оглядывая работу. – Пора уже возвращаться, скоро смеркаться начнёт. Пойдем, сынок, назад к воротам.

И они побрели по продрогшей земле, подернувшейся к вечеру тонким слоем льда.

Небо больше не радовало солнцем, закрывшись плотным покрывалом пустых, но темных облаков. Ветра не было, и вместе с сумерками на землю опускалась звенящая и тревожная тишина.

– Даже птицы не щебечут, – прошептал Ивелин, косясь на черноту дремучего леса невдалеке. – Хоть бы сова какая ухнула, или камышовка.

– Этот лес покинули и звери и птицы, сынок – проскрипел Благомир, ковыляя через небольшой овражек. – Ты не робей. Сердце, вижу, у тебя смелое, чистое, а главное, доброе. Все ты сдюжишь, все преодолеешь, если будешь держаться света.

Ивелин подумал с секунду, кинул изучающий взгляд на старика. Изъеденные морщинами впалые щеки, синеватые, почти невидимые полоски губ, густая блестящая брода и голубые, как летний небосвод, глаза, в которых лучилась мудрость прожитых лет.

– Пленная упырица сказала мне, что я меченый – прошептал парень, и уставился на свои сапоги, которые он все же переобул, как только выдалась возможность. Боязно было такие вещи вслух произносить, но разве кто-то, кроме вещего, сможет рассказать ему о словах девки?

Старик хмыкнул, продолжая неспешно ковылять вдоль забора.

– Это значит, что ты под защитой кого-то, кто живет в Нави. И я был меченым в свое время. Сестрица моя старшая в лесу сгинула, а через три зимы я встретил ее в чаще, когда собирал морошку. Она обернулась лесавкой, вышла ко мне нагая и рыжеволосая, хотя всегда была светленькая, почти белая. Но я сразу же ее узнал и кинулся к ней. Малой был, только одиннадцать зим прожил, даже испугаться не подумал, что сила нечистая мне явилась. Заключил в объятия, а она рассмеялась, потрепала по волосам, поцеловала в лоб и растаяла прямо у меня в руках. Больше я никогда не видел сестру, только вот нечисть стала меня стороной обходить. Лешие тропинку не путали, шишиги не пугали, русалки в топи не заманивали. И уже через много лет, когда я в ученичестве у вещего был, он мне поведал о том, что оставила на мне моя сестрица след, видимый лишь обитателям Нави.

– Так значит… это хорошо? – неуверенно спросил Ивелин.

– Касание мертвого никогда не может быть к добру.– старик нахмурился и помрачнел на мгновение – Меченого не только нечисть стороной обходит, но и счастье людское. Не встретить такому любовь, не завести детей. Сберегла меня сестрица от зла, но и лишила добра. Поэтому, сынок, надо тебе твою нечестивую отыскать и попросить снять метку. Договориться с ними можно, не прав твой дядька. Горяч он и молод, с плеча рубит. Сердце его тоской и болью отравлено, месть глаза застит. А ты, сынок, не будь как он. Пусть не злоба и ненависть тебя по жизни ведут, а доброта и милосердие.

– А почему ты был меченым? Твоя сестра сняла метку? – спросил Ивелин, чувствуя, как на плечи начинает давить что-то неосязаемое и тяжелое.

– Сгинула моя сестрица. Не знаю как и где, но сердцем чую. – Благомир посмотрел дымчатое небо, щуря глаза – Метка пропадает либо по желанию нечестивого, либо с его гибелью – так завещали великие боги, прежде чем покинуть все три мира, что создали. Вот мы и пришли.

Ивелин распахнул перед стариком калитку, помогая перейти через порожек. А сам мрачно думал, что как вернется в Синий Яр, расскажет все Саяне, а вместе они уже придумают, как вразумить русалку и снять метку. Дочь воеводы никогда не терялась, у нее всегда была идея и выход из любой передряги.

Саяна всегда была смелой, бойкой и, как говорила Анисья, немного дурной. Ивелину часто думалось, что, будь дочь воеводы парнем, точно бы стала гридем. И будь Саяна на месте Ивелина, придумала бы, как доставить послание князя в срок. А ещё сын писаря не сомневался ни секунды: его подруга уже прочитала бы свиток. Рука снова сама потянулась к заплечнику, но парень, сжав зубы, снова сдержался. Саяна – любопытная и взбалмошная, а Ивелин – без пяти минут гридь, у которого, вероятно, этой ночью случится первый бой.

Осознание шарахнуло по затылку и потекло кипятком на спине. Ноги предательски подкосились, и Ивелин рухнул бы на землю, если бы не цепкая рука старика Благомира. Во рту загорчило, и парень судорожно втянул влажный пропахший талым снегом воздух.

– Не робей, сынок.– вещий будто бы прочитал мысли парня и ободряюще похлопал сухой рукой по сгибу его локтя. – У каждого в жизни случается первый бой. И поверь мне, прожившему почти целый век: порой сложнее победить чудовище внутри самого себя, чем снаружи. Запомни мои слова, сынок.

Благомир остановился у своей чуть покосившейся калитки и осенил Ивелина защитным полукругом над головой. Парень благодарно склонил голову, а вещий лукаво улыбнулся, сверкнув голубыми радужками:

– Боле мы с тобой не увидимся, Ивелин сын Кресеня. Мой путь к концу подходит, а твой только начинается. Долгая у тебя впереди дорога, тернистая, извилистая. Но ты ее пройдешь, сынок, до самого конца пройдешь. Пряха крепко судьбу твою связала, не уйдешь от нее, не свернешь. Но ты сдюжишь, вижу, что сдюжишь. Все преодолеешь,и не будет в Синем Яру мудрее…

– Велька, вот ты где! Ищу тебя по всему селу! – к ним широкими шагами приближался Дамир. – Солнце скоро садится, в дозор мы с тобой идем на вышку – он кивнул в сторону сторожевой деревянной башенки, наспех сколоченной за день. Поставили ее прямо рядом с воротами, чтобы удобно было стрелять по атакующим вход в Зеленый Угол. – Но перед этим тебя дядька твой кличет, поговорить хочет.

Ивелин поспешно кивнул, чувствуя, как успокоившееся было сердце снова начинает нестись галопом от волнения, страха и какого-то тягучего предвкушения.

– Благодарствую, вещий – Ивелин поклонился старцу до земли и помчался вслед за Дамиром, который уже почти бежал в сторону небольшой группы ратников, которые должны были заступить в дозор вдоль сельской ограды. В досках были проделаны специальные отверстия, чтобы через них можно было наблюдать за местностью и, если что, стрелять из лука по приближающимся упырям. ( а так вообще можно???)

Благомир, сощурившись, посмотрел вслед убегающему парню. Тонкие губы тронула кривоватая улыбка, и старец махнул рукой, прощаясь.

– Так и не узнал, кем станешь. Ну может и к лучшему, на все воля богов… да…все к лучшему – и он кряхтя засеменил в сторону своей избы, где на крылечке его поджидали рыжая пушистая кошка да плешивый хромой пес.

***

– Ну что, Велька, проверим, не забыл ли наши с тобой занятия…

Илай ждал племянника на заднем дворе старостиного терема, обнаженный по пояс и взъерошенный, будто бы со сна. Он подобрал с завалинки овчинный тулуп, натянул его прямо на голое тело и довольно потянулся.

– Бери вон палку и вставай ко мне – он подобрал с земли тонкий березовый прут и выставил его вперед наподобие клинка.

Ивелин вздохнул, понимая, что выбора у него нет. Когда дядька бывал дома, каждый день будил племянника с рассветом, выводил на задний двор и гонял до изнеможения. Заставлял отрабатывать удары мечом, бегать по кругу и отжиматься на пальцах. Частенько за ним увязывалась Саяна и радостно носилась с Ивелином кругами, колотила мечом по чему придется и ныряла в сугробы в одной рубахе, повторяя за старшиной. Ивелин же все это терпеть не мог, и лишь ждал, когда же это все закончится и он сможет вернуться к росписи какой-нибудь стены княжеского терема.

– Старшина! Старшина-а! – раздался чуть хрипловатый голос.

Ивелин обернулся. По другую сторону забора неловко переминался с ноги на ногу мальчишка-рунар, кажется Казим. Он с интересом вытягивал шею, и в глазах его горел огонь предвкушения.

– Старшина, возьми меня тоже поратиться!

– Ишь чего удумал! – хохотнул Илай, даже не смотря на Казима. – Я тебе велел с Рябым и Бавалем быть. А ты чего тут шатаешься?

– Так они меня это…– парень потупился, явно не желая договаривать. Черные вихры трепал непоседливый ветер, заставляя рунара вжимать голову в плечи и ежиться. Потертый тулупчик совсем не грел, а лапти на ногах просили каши.

– А ну пшел отсюда, говорю – чуть прикрикнул Илай. Его голос прозвучал грозно, но в глазах плескалось веселье. – Не для рунарских глаз сия наука. Твое дело коней красть да по ладошке гадать.

Казим потупился еще сильнее, развернулся и медленно побрел прочь.

– А ты чего стоишь? Бери оружие и вставай на позицию.

Ивелин покорно взял палку, чуть сжал пальцы на грубой древесине. Прут был лёгким, но Илай знал, как сделать так, чтобы даже простая палка стала оружием, а тренировка – пыткой.

– Готов? – Дядька ухмыльнулся, и без предупреждения резко хлестнул парня по ноге.

Ивелин отскочил в сторону и зашипел, почувствовав жгучий удар. Деревянный прут свистнул в воздухе снова – на этот раз, целясь в плечо. Племянник машинально вскинул свою палку, парируя удар, но от толчка всё равно пошатнулся.

– Медленно, Велька, медленно! – рыкнул Илай, вновь делая выпад и со свистом рассекая воздух своим оружием.

Ивелин стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться, вспоминая все то, чему его учили. Ненавистные уроки крутились в голове вяло и нехотя: перед глазами всплывал лишь образ Саяны, младше на несколько зим, чем сейчас. Она, закатав рукава рубахи уклонялась от ударов дядьки Илая и весело смеялась, когда прут в очередной раз проносился мимо. Ивелин дождался, пока дядька снова замахнётся, и в последний миг шагнул в сторону, уклоняясь. Почувствовал, как прут рассекает воздух рядом с ухом. Илай довольно хмыкнул.

– Вот, можешь, когда захочешь!

Расслабиться старшина не дал. Он резко выставил вперед ногу, сделав племяннику подсечку, отчего тот вскрикнул и полетел на землю, ударяясь спиной.

– А вот расслабляться, Велька, не надо. Ты больше не у мамки под юбкой, соберись и думай только о битве.

Ивелин поднялся, вытер рукавом крупицы пота на лбу, перехватил палку покрепче и бросился вперёд. Его прут встретился с дядькиным, древесина скрипнула, но Илай легко отразил атаку, тут же отбросил палку в сторону и ударил племянника кулаком в грудь.

Ивелин отлетел назад, рухнул на траву и закашлялся. Место удара пульсировало и жгло, а воздух выходил из груди рваными толчками.

– Слишком прямолинейно, – Илай склонился над ним. – Ты ж не конь на привязи, чтобы скакать только прямо. Думай, Велька, думай головой!

Ивелин сжал зубы, вытер ладонью рот и поднялся на ноги.

– Ещё раз, – сказал он, чувствуя как нутро заполняет жгучая обида.

Дядька улыбнулся.

– Ну еще, так еще. – выдохнул старшина, уворачиваясь от очередного удара племянника – Не поднимай руки так высоко, ты открываешь живот и становишься легкой добычей.

С этими словами он выставил прут и легонько ударил Ивелина по животу. Тот снова зашипел обиженно и увернулся от нового удара.

– Будь на месте палки настоящий клинок, твои кишки уже бы вывалились наружу.

Ивелин стиснул зубы, отошел на шаг. Оглядел дядьку с ног до головы. Вот он стоит, высокий могучий как дуб. Обе руки сжимают прут наподобие меча, ноги расставлены на ширине плеч, спина чуть согнута и напряжена. Если противник сильнее, значит надо отступить и подумать. Именно так всегда говорил отец, играя с Дамиром в таврели. Кресень не был могуч телом, но зато считался одним из самых ученых людей княжества.

“ Чем дальше отойдешь, тем лучше видно” – наставлял батюшка,посмеиваясь в бороду и делая очередной ход.

Ивелин отошел еще на шаг, всматриваясь в фигуру воина перед собой. Это не дядька Илай, это вой, что одним ударом может вогнать всего Вельку под землю. И у этой могучей горы должно быть слабое место. Например, левая нога, которую в детстве покусала собака. Ивелин помнил рваный некрасивый шрам на икре страшины. Он начинал ныть перед сменой погоды, чем порой выводил дядьку из себя.

Решив больше не медлить, Ивелин бросился вперед замахиваясь метя в правое плечо старшины. Тот усмехнулся, выставляя защиту. Прут со стуком опустился на палку Илая, и в этот момент Ивелин согнулся, выставил ногу и резко подсек дядьку под левое колено. Тот охнул и упал, а племянник недолго думая, кинулся Илаю на спину, всем телом вдавливая старшину в землю. приложил к горлу прут на манер кивка и сипло прохрипел в ухо.

– Ну что, сейчас я подумал головой?

Сзади раздались хлопки. Ивелин дернулся от неожиданности, вскочил на ноги и обернулся. Дамир сидел на завалинке, пил что-то из глиняной крынки и с интересом разглядывал лежавшего на земле Илая.

– Ну молодец, Велька. Можешь же, когда захочешь! – хохотнул он, вытирая пышные усы.

– Молодец-то молодец. – Илай поднялся, скинул запачканный грязью тулуп и тряхнул русой головой. В голубых глазах плескалось одобрение, но губы все еще кривила усмешка. – Только вот не станет враг стоять и ждать, когда он слабое место у него найдет. Быстрее надо думать, Велька. Там где не можешь взять силой, бери смекалкой и хитростью. Может так и сможешь выжить против настоящего противника.

Они постояли в тишине. Где-то вдали каркала ворона, над головой плыло тяжёлое вечернее небо. Дамир молча пил, а Ивелин рассматривал запачканные мысы своих сапог, надеясь, что в наступающих сумерках не видно его пылающих обидой щек. Он смог одолеть Илая, но вместо похвалы снова получил наставления. В глазах защипало и парень с новой силой уставился на свои ноги, стараясь не моргать.

– Ну что, Велька, хочешь спросить что-то? – вдруг сказал Илай. Голос его звучал весело. Он стоял с голым торсом, будто бы и не замечая наступающего мороза.

– Почему ты всегда так со мной? – вырвалось у Ивелина. Он все еще не поднимал головы и смотрел на леденеющую весеннюю грязь под ногами.

– Как? – вскинул брови старшина.

– Будто я твой враг, а не племянник. – тихо шепнул Ивелин, чувствуя как вместе с обидой нутро заполняет еще и стыд.

Илай молча посмотрел на него, потом медленно сел на завалинку, облокотился о бревенчатую стену. Взял у Дамира крынку и глотнул поморщившись.

– И как ты это пьешь? – фыркнул старшина, возвращая другу пойло. – И вот как мне ему объяснить, что если я буду с ним тут телячьи нежности разводить, это все закончится его смертью?

– Если завтра на село нападут упыри, думаешь, они пожалеют тебя за то, что ты Илаев племянник? – Дамир строго посмотрел на Ивелина и потрепал старшину по плечу.

Ивелин ничего не ответил.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – тихо добавил Илай. В его голосе не было привычной насмешки и задора. Он говорил серьезно, чуть сдвинув к переносице светлые брови. Эти слова прозвучали как нечто чуждое, словно ему самому было трудно их вытолкать из себя— Поэтому я сейчас гоняю тебя, Велька. Потому что лучше тебе сейчас падать на землю, чем потом быть под ней погребенным.