Зеркала и паутина

Я сказал, что все уже давно берут пример с олигархов и чиновников, так что преподы зарубежной литературы вроде меня могут вполне себе расслабиться.

– Хоть бы деда своего постеснялся… Он, наверное, в гробу переворачивается…

Рядом раздался резкий звук колокольчика. Мы посторонились, и к крыльцу подъехал на велосипеде тощий пожилой мужчина в шортах. Не торопясь спешился, аккуратно прислонил велосипед возле перил и зашел в магазин.

Когда за ним закрылась дверь, я сказал Оле, что совершенно не стесняюсь своего деда. Что наоборот – везде им хвастаюсь. И что лежать в одной позе вредно даже в гробу – журнал «Здоровье» не рекомендует. Я чувствовал, что всё это зря, что она сейчас рассердится и уйдет, возможно навсегда, но почему-то уже не мог остановиться. Мы немного помолчали. Потом Оля мягко коснулась меня рукой и тихо произнесла:

– Ты знаешь, я устала, и я ухожу.

Я спросил к кому, если не секрет. На самом деле, я знал, к кому она уходит. Я их видел: сидел за кустами сирени и смотрел, как они стояли во дворике и разговаривали.

– При чем тут к кому. Просто ухожу. Мне Миша недавно звонил, Миша Капитонов. Мы ужинали вместе.

Я спросил, что было на ужин, но она пропустила мои слова мимо ушей.

– …поняла, что бывает иначе. Миша – добрый, интеллигентный.

Я сказал на это, что если Миша уже перестал рыгать за едой, как он это обычно делает, то это не значит, что он интеллигентный.

Оля грустно усмехнулась, подняла вверх ладонь и пошевелила пальцами: пока, дорогой.

– Трахнуться не забудь, – сказал я ей ласково.

– Не забуду, – пообещала она. – Обязательно трахнусь. Прямо сегодня же. А ты, знаешь что, не забудь позвонить Станиславу Георгиевичу. Пусть он тебе новые таблетки пропишет, а то эти вообще не помогают.

И, резко повернувшись, пошла в сторону станции, плавно покачивая бедрами. Помню, когда она отошла на приличное расстояние, я со всей силы пнул ногой урну. Сука! Урна отозвалась коротким, утробным звуком.

Пинаю калитку. Горестно скрипнув, она распахивается и выпускает меня на улицу. Пора, приходит мне в голову, в самом деле позвонить Станиславу Георгиевичу: слишком уж одолевают паника и посторонние мысли. Хотя, с другой стороны, у человека мысли всегда посторонние – так уж он устроен. Позвоню вечером, не сейчас, не сию минуту. Может, все-таки сейчас? Достаю из кармана телефон. Нет, не буду. Сейчас он занят, работает, принимает психов. Что у вас, милейший? У меня глаз не закрывается. А у вас? У меня рот не закрывается. Скажите, пожалуйста… Так вы писатель? Нет. Преподаете? Тоже нет. Просто рот не закрывается, что-то с мышцами лица, спазм, наверное. И так целый день в одном и том же кабинете. Приходят, жалуются. У одного – глаз, у другого – рот, у третьего каждое утро пригорает гречка, четвертый от зеркала не отходит – любуется на себя в женском белье, пятому каждую ночь снятся страшные пауки… Ничего, мальчики. Таблетки всё сделают в лучшем виде. Успокоят, поработают за вас, одному откроют глаз, другому закроют рот, прогонят страшных пауков, сварят как надо гречу.

Прячу телефон обратно в карман. Люди работают, устают, сказала она. А я что, не работаю? Я пытаюсь себе представить Олю, как она сейчас просыпается, зевает, потягивается в постели, потом идет в душ, сбрасывает халат… Но дальше картинка тускнеет, расплывается, и мне вдруг вспоминается, как в дошкольном детстве я пытался построить себе песочницу. Прямо здесь, за калиткой, возле этой сосны, мимо которой я сейчас прошел. Каждый день я ходил с маленьким пластмассовым ведерком через лес на песчаную горку. Набирал песок и нес обратно. Ведерко казалось очень тяжелым, рука ныла, и на ладони потом еще долго оставался след, напоминавший красного кривого червяка. Приносил, вываливал песок в траву, потом, чуть передохнув, снова отправлялся за очередной порцией. И так каждый день, по два, по три раза. Но ничего не получалось. Песочная кучка не желала расти и к вечеру всякий раз таяла, как мороженое на жаре. Я не понимал, почему так происходит, но не сдавался. Ходил, носил сюда песок, чтобы утром увидеть одно и то же – желтый блин посреди зеленой травы, по которому бегали паучки.