Грань возможностей!

Я не оборачивался, но знал, кто там стоит.

Кристиан.

Этот ублюдок был лучшим наемником синдиката. Молчаливая, безжалостная машина для убийств с выжженными эмоциями и шрамом на пол-лица. Мне рекомендовали его как идеального цепного пса, который не задает вопросов и безупречно выполняет приказы. И три месяца он вел себя именно так - серой тенью следовал за Марго, охраняя мой будущий трофей.

Но сегодня... сегодня этот пес на долю секунды натянул поводок.

Когда я велел ему позвать сомелье, Кристиан ответил не сразу. Это была пауза длиной всего в пару секунд, но для человека его уровня подготовки такая задержка равна предательству. Я кожей почувствовал, как этот гигант за моей спиной напрягся, словно дикий зверь перед прыжком. Его дыхание стало тяжелым, и в зеркальном отражении колонны я успел заметить, как его пальцы под пиджаком, там, где должна быть кобура, сжались так, что ткань натянулась на широких плечах.

Он смотрел на меня. Точнее, он смотрел на мою руку, которая лежала на плече Марго.

И в этом взгляде не было профессионального безразличия. Там была чистая, концентрированная ярость.

Я лениво усмехнулся своим мыслям, глядя, как капли дождя стекают по стеклу машины. Неужели наш ледяной солдат увлекся девчонкой? Неужели эта хрупкая художница умудрилась растопить мозги профессиональному убийце?

Если это так, то Кристиан совершил самую большую ошибку в своей блядской жизни.

Я не делюсь своими игрушками.

И я очень не люблю, когда мои слуги начинают заглядываться на то, что принадлежит мне по праву.

- Жан, - позвал я водителя через перегородку.

- Да, месье Дамиан?

- Свяжись с ребятами из службы безопасности. Пусть усилят наблюдение за квартирой Марго. Установите дополнительные жучки и камеры, о которых не будет знать её личный телохранитель.

- Будет сделано, месье.

Я откинулся на кожаное сиденье и закрыл глаза. Если Кристиан действительно решил поиграть в спасителя, я с удовольствием посмотрю на его попытки. Но как только я получу доказательства его... неформального интереса к моей невесте, я уничтожу его. Медленно и публично, чтобы весь синдикат помнил, что бывает с теми, кто берет чужое.

А Марго... Марго будет смотреть на это. И это станет её первым уроком послушания.

Глава 6 Кристиан

Дождь стирал свет фонарей в длинные мокрые полосы, и город казался растянутым, как старый холст. Я ехал медленно, потому что спешка давала другим шанс - шанс ошибиться, шанс навредить ей. За моим правым плечом, в полусумраке, Марго дышала тяжело, почти слышно. Её дыхание - теперь мой ритм. От него я иду на дно, и от него же нахожу повод бороться дальше.Три месяца - это ничто и всё. За три месяца у меня сжался мир до этой пары квадратных метров: её комната, её мастерская, её запах. За три месяца я видел, как у неё ломаются руки от усталости, как глаза теряют блеск, как голос становится короче. И я видел то, что не должно было видеть: как другие ставят на неё метки, как её жизнь пытаются распилить по счетам. Я принял решение тогда, в мастерской, как мародер принимает решение взять золото - не красть, а защищать. Это не героизм, не подвиг. Это долг и закономерность моего древа: ты защищаешь того, кому пообещал защиту, даже если ты для него монстр.В голове у меня играют фрагменты из других жизней - детство в лодочной, запах машинного масла, первая кровь на руке после падения на кирпич, тренировки, когда кожа стягивалась от холода, когда учился дышать сквозь боль. Я считал, что эти уроки выстраивали меня. Их хватило на то, чтобы понять: красивая жизнь никогда не даётся бесплатно. За ней стоят ставки, ставки идут на то, кто готов уметь жестоко выбирать.Сегодня я видел, как этот выбор проявился во всем - в звонком смехе Дамиана, в его манере разглядывать жену, как предмет, в его уверенности, что мир - его место для игр. Я видел, как он входит в комнату, и во мне что-то щёлкнуло, как в заевшей игрушке. Не было плана, не было расчёта - было только животное сопротивление. А потом был ресторан: его рука на её плече, его взгляд, который пах серостью. И мой кулак, который считал секунды до выстрела и не нашёл в себе силы нажать.Сдержанность - это тоже инструмент. Я умею ждать. Я умею делать так, чтобы следующий акт не был импульсом, а точным ударом. У меня свой метод уничтожения: не кровью, а лишением свободы того, кто считает себя свободным. Ломать не ради боли, а ради порядка. Я знаю, как человек распадается, когда лишают того, что он считает вечным. И я применю это, если потребуется.Я помнил, как впервые взял её на руки в мастерской - тот чувак, который смотрел на мир как на объект для оценки, вдруг оказался человеком, у которого в груди бьётся чтото хрупкое и живое. Я помню, как запах её волос сменил на вкус моего дня все остальные запахи. И я помню слово, которое сорвалось с моих губ: «Держу». Это слово стало якорем. С тех пор я держу. Держу её тело, когда она падает; держу её тишину, когда в голове шумят чужие голоса; держу её покой, даже если для этого придётся стать тем, с кем она могла бы раз и навсегда порвать.Иногда я думаю о грани. Где проходит она между защитой и собственничеством? Я пересекаю её. Я знаю это; я чувствую это в каждом сжатии кулака, в каждом ночном обходе её квартиры, в каждой лампочке, что светит в её окне. Но лучше я буду её тенью - чем её пеплом в чужих руках. Лучшее оправдание - её жизнь, и если этот мир просит за неё цену, я заплачу её собственной свободой.Мы подъехали к дому. Я видел, как она смотрела в окно, как будто вспоминая последний свет зари, прежде чем его съел туман. Я помог ей выйти, её нога слегка подкашивалась, и в этот момент я понял: я не могу больше притворяться, что я просто охранник. Я уже давно не тот человек, который со стороны считает жизнь чистой и структурированной. Я - тот, кто готов на все, чтобы её не украли.Её дверь закрылась за нами тихо. На ступенях я отставил сумку, за которой скрывалось то, что мне теперь нужнее всего - не оружие, но обещания. Я провёл ключом по замку, как по сценарию, и в голове промелькнула мысль - не для планов, а для того, чтобы напомнить себе: у неё должен быть дом, пусть и небольшой, где никто не войдёт без моего ведома.Она шла впереди, в своей зоне, в мастерской, где цвета пахли правдой. Я смотрел на свет, падавший на её плечо, и понимал: за этим светом - весь мой мир. И если кто-то посмеет потушить его - я стану пожаром.Я зашёл в комнату, став на пороге, и долго смотрел на неё, когда она снимала мокрый плащ и встряхивала волосы. Тогда, тихо, без лишних слов, словно проговорив клятву, я произнёс:- Спи спокойно.Она повернулась, взгляд её был усталым, но мягким, и в губах застряла улыбка, как ранний цветок. Ответ был не словом, а тем, как она закрыла глаза. В этот миг я понял: моя война не с миром и не с Дамианом. Моя война - за право быть тем человеком, который хранит её покой, даже если для этого придётся стать тем, кого боятся.

Глава 7 Марго

Спустя четыре месяца

Парижский дождь за четыре месяца ничуть не изменился. Он всё так же серой акварелью размывал очертания домов за панорамным окном моей новой мансарды. Но внутри моей мастерской пахло иначе. Больше не было удушливого запаха страха, паники и дешевых роз Дамиана.

Теперь здесь пахло терпким маслом, сырым холстом, дорогим деревом и легким, едва уловимым ароматом мужского одеколона с нотами кедра и табака.

Я провела мастихином по холсту, смешивая глубокий черный пигмент с сияющим золотом. Я рисовала его. Снова и снова. Моё шестое чувство уже не нуждалось в том, чтобы Кристиан стоял рядом - его аура въелась в сетчатку моих глаз. Черный антрацит, прошитый жидким, пульсирующим золотом. Мой личный космос. Моя персональная тьма.

Дамиан исчез. Кристиан сдержал свое слово с пугающей, ледяной точностью. Четыре месяца назад, спустя всего неделю после того безумного поцелуя в машине, Дамиан просто не доехал до своего офиса на Вандомской площади. Синдикат быстро перестроился под нового лидера, и имя моего бывшего жениха стерлось из памяти Парижа, словно его никогда и не существовало. Я не спрашивала Кристиана, где Дамиан. Мне не нужны были подробности. Моё шестое чувство знало главное: угрозы больше нет.

Я отложила мастихин и вытерла испачканные краской пальцы о тряпку.

Мой взгляд медленно, осознанно скользнул вверх - к деревянной балке под самым потолком, прямо над моим мольбертом. Там, в тени старой резьбы, едва заметно поблескивал крошечный стеклянный зрачок.

Скрытая камера.

Я узнала о них три недели назад, когда настраивала софиты для ночной работы. Случайно пойманный блик, которого там быть не должно. Нормальная девушка на моем месте испытала бы ужас. Устроила бы скандал, собрала вещи, закричала бы о нарушении личных границ.

Но я была Марго. Девушкой, которая видела изнанку человеческих душ.

Когда я впервые наткнулась взглядом на эту камеру, моё шестое чувство не вспыхнуло ядовито-красным или грязным цветом угрозы. Воздух вокруг объектива остался чистым, теплым, янтарным. Эта камера была не шпионажем. Она была его круглосуточной, безумной, удушающей заботой. Способом Кристиана дышать, когда меня нет рядом. Его гарантией того, что я в безопасности.

Я сделала глубокий вдох. Сердце забилось чаще, разгоняя по венам сладкий, покалывающий адреналин.

Я подошла к мольберту, встала прямо под балкой и подняла голову. Я посмотрела прямо в объектив камеры, зная, что прямо сейчас, в своем кабинете на другом конце города, Кристиан сидит перед монитором. Смотрит на меня. Ловит каждый мой вздох.

Медленно, не сводя глаз с объектива, я подняла руку и коснулась своих губ кончиками пальцев, испачканных в золотой краске. Я оставила на нижней губе золотой след, бросая ему немой, дерзкий вызов через километры проводов.

«Я знаю, Кристиан. Я всё знаю».

Не прошло и десяти минут.

Внизу, на лестнице, раздались тяжелые, стремительные шаги. Дверь моей мастерской распахнулась с такой силой, что задрожали подрамники у стен.

На пороге стоял он. Мокрый от дождя, без пиджака, в одной белой рубашке, которая липла к его широким плечам. Его волосы были взъерошены, дыхание - рваным, а серые глаза горели тем самым диким, неконтролируемым пламенем, которое я научилась читать без ошибок.

Его аура сейчас буквально взрывалась багровым золотом, заполняя всё пространство мансарды.

Он захлопнул дверь за спиной и в три широких шага преодолел расстояние между нами. Его огромная ладонь мертвой хваткой легла на мою талию, прижимая меня к своей мокрой груди так сильно, что у меня перехватило дыхание.

- Ты знала, - его голос был хриплым, сорванным, пугающим. Он запрокинул мою голову назад, заставляя смотреть на него. - Как давно, Марго?

- Три недели, - тихо ответила я, не пытаясь вырваться. Мои ладони легли на его мокрые плечи, пальцы запутались в платиновых волосах. - Я знаю про каждую камеру в этой квартире, Кристиан. В спальне, в прихожей, над моей кроватью.

Его челюсть сжалась. Он ждал гнева. Ждал, что я оттолкну его, назову чудовищем. Золотые нити его самоконтроля сейчас натягивались с таким треском, что я видела их сияние физически.

- И ты молчала? - прошептал он, и его пальцы сильнее впились в мою кожу сквозь тонкую ткань домашней футболки. - Ты должна ненавидеть меня за это. Я контролирую каждый твой шаг. Я болен тобой, Марго. Я хочу видеть, как ты спишь, как ты дышишь, как ты рисуешь свои чертовы картины. Я не могу остановиться.

Я улыбнулась. Наверное, это была безумная улыбка, но в его янтарной, укутывающей меня ауре я чувствовала себя самой защищенной женщиной во вселенной.

Я приподнялась на цыпочки, сокращая расстояние между нашими лицами, и прошептала ему прямо в губы:

- Я знаю, мой личный монстр. И мне это нравится.

Кристиан издал низкий, гортанный звук, и в следующую секунду его губы обрушились на мои. Это был поцелуй, в котором плавились все его четыре месяца сдерживаемой ярости, страха потерять меня и чистой, концентрированной одержимости. Он целовал меня так, словно хотел присвоить себе каждую мою клетку, окончательно заперев в своей золотой клетке, ключи от которой я только что добровольно выбросила в окно.

Одним резким движением Кристиан смахнул с тяжелого дубового стола эскизы, угольные карандаши и банки с разбавителем. На пол с глухим треском полетел тюбик с багровой акриловой краской - он лопнул, расплываясь по паркету яркой лужицей, пугающе похожей на свежую кровь. Но мне было плевать.

Он посадил меня на край стола, вжимаясь своим тяжелым, горячим телом в мои бедра. Его ладони скользнули под футболку, обжигая кожу. Мурашки побежали по телу волной, когда Кристиан одним движением разорвал тонкую ткань моей футболки. Его дыхание обжигало мою шею, пока он целовал меня - грубо, собственнически, кусая губы и оставляя темные отметины на ключицах.

- Ты моя, Марго. Вся, до последнего вздоха, - прохрипел он, и его пальцы, сдерживая сокрушительную силу, впились в мои бедра, разводя их в стороны.

Моё шестое чувство взорвалось ослепительным, плавящим белым золотом. Я выгнулась навстречу его рукам, ласкаясь об его жесткие татуированные предплечья. Когда он вошел в меня - резко, глубоко, заполняя собой каждую мою пустоту, - я задохнулась от острого, болезненно-сладкого удовольствия. Кристиан двигался в бешеном, рваном темпе, полностью подчиняя себе мой ритм. Деревянный стол скрипел под нашими телами, а его стоны - низкие, почти животные - смешивались со всхлипами моего экстаза. Он заставлял меня гореть в его огне, стирая все границы, пока мы оба не рухнули в эту бездну окончательно.

Минут через двадцать мы лежали прямо на столе среди разбросанных холстов. Я тяжело дышала, уткнувшись носом в его татуированную шею, пока Кристиан медленно перебирал мои волосы, возвращаясь к своему ледяному, но такому теплому для меня спокойствию.

Я перевела взгляд на потолок, сощурилась и тихо произнесла:

- Кристиан...

- М-м-м? - отозвался он, целуя меня в макушку.

- Та камера у вентиляции. Из неё действительно открывается потрясающий вид на левую ножку моего мольберта. Но тебе не кажется, что если бы ты повернул объектив чуть правее, на диван... ракурс для твоих ночных бдений был бы гораздо более практичным?

Кристиан на секунду замер. Затем он медленно повернул ко мне лицо со своим фирменным, пугающим выражением безжалостного киллера. На полном серьезе, без единой лишней эмоции, он ответил:

- Я скорректирую угол обзора сегодня в шесть утра. И добавлю тепловизор. Чтобы лучше видеть, как ты воруешь мои толстовки и спишь без одежды.

Я не выдержала и рассмеялась, запустив в его невозмутимое лицо испачканной в краске тряпкой. Он поймал её на лету, даже не моргнув.

Смех оборвался мгновенно.

На полу, среди груды бумаг, глухо и ритмично завибрировал его защищенный телефон. Этот звук мгновенно стер всю нежность из воздуха.

Я увидела, как золотая аура Кристиана в одну секунду покрылась ледяной коркой антрацита. Он потянулся, поднял трубку и включил экран. На его лицо упал мертвенно-синий свет.

Я приподнялась, заглядывая через его плечо, и моё шестое чувство буквально задохнулось. Воздух вокруг телефона пах медью, сырым подвалом и разлагающимся страхом.

На экране было фото. Мужчина, привязанный к железному стулу в каком-то заброшенном ангаре. Его пальцы... точнее то, что от них осталось, были превращены в кровавое месиво.

Под фото была короткая приписка от синдиката:

«Мы нашли крысу, которая сливала твой трафик. Ему сняли кожу с пальцев, одного за другим, перед тем как пустить пулю в затылок. Старик просил передать: следующей будет твоя художница, если ты не вернешься в строй».

Кристиан медленно заблокировал экран. Его лицо превратилось в каменную маску, а серые глаза стали пустыми и страшными. Тот самый Кристиан, который только что нежно целовал мои пальцы, исчез. Передо мной сидел безжалостный палач мафии.

- Они думают, что запугали меня, - тихо, пугающе спокойно произнес он, и я почувствовала, как его аура наливается смертоносным, тяжелым свинцом. - Они забыли, кто научил их проливать кровь.

Глава 8 Марго

Поцелуй был соленым от дождя, горьким от золотой краски на моих губах и обжигающе-горячим. Кристиан целовал меня так, словно пытался выпить весь воздух из моих легких, словно этот момент был его последним шансом выжить в разваливающемся мире.

Мое шестое чувство ослепло от фейерверка красок. Антрацитовый мрак его ауры больше не пытался сдерживать золотые нити - они плавились, смешивались с багровым пламенем его одержимости и окутывали нас обоих плотным, непроницаемым коконом. Воздух вокруг нас вибрировал, заряженный чистым электричеством.

Он резко приподнял меня, и я инстинктивно обхватила его талию ногами. В два шага Кристиан донес меня до массивного деревянного стола, заваленного эскизами и чертежами, и усадил на самый край. Банки с кистями и разбавителем со звоном покатились по полу, но ни один из нас даже не повернул головы.

Когда его губы наконец неохотно отстранились от моих, он не отпустил меня. Кристиан тяжело дышал, уткнувшись лбом в мой лоб, его ладони продолжали сжимать мои бедра так крепко, что под тонкой кожей наверняка останутся темные следы. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас напоминали расплавленный свинец.

- Ты с ума меня сведешь, - хрипло выдохнул он, и его взгляд скользнул по моей нижней губе, на которой смазался золотой пигмент. - Ты должна была испугаться. Должна была проклясть меня.

- Я реставратор, Кристиан, - я тихо рассмеялась, чувствуя, как его бешеное сердце колотит прямо в мою ладонь. - Я всю жизнь работаю со сломанными, ценными и опасными вещами. Я знаю, когда трещина делает вещь только дороже. Твоя одержимость… это не болезнь. Это твоя броня. И теперь она защищает меня.

Я медленно подняла руки, по-прежнему испачканные в золотой краске, и обхватила его лицо. Кристиан вздрогнул, когда мои теплые пальцы коснулись его холодного, мокрого от дождя шрама на щеке. Я провела по нему подушечкой пальца, оставляя тонкий золотой след поверх его старого ранения.

Теперь мы оба были отмечены этим золотом.

- Больше никакого Дамиана. Никакого синдиката между нами, - прошептала я, заглядывая в самую глубину его серых глаз. - Только ты, я… и твои объективы на потолке.

Его аура внезапно успокоилась, переходя из яростного багрового в глубокий, невероятно теплый янтарный цвет. Это был цвет абсолютного, монументального покоя. Кристиан медленно закрыл глаза, прижимаясь щекой к моей ладони, пахнущей льняным маслом.

- Они не для контроля, Марго, - тихо произнес он, и в его голосе впервые за все время прозвучала обнаженная, пугающая уязвимость. - Точнее, не только для него. Когда я уезжаю на сделки, когда вокруг меня только грязь, кровь и ублюдки из синдиката… я открываю телефон. И смотрю, как ты тихо спишь здесь. Как ты хмуришься, когда краска ложится не так. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не превратиться в зверя окончательно. Ты - мой якорь.

Я прижалась своим носом к его носу, вдыхая его запах.

- Тогда смотри, Кристиан. Смотри сколько захочешь. Я никуда не уйду.

Он поднял голову, и на его суровых губах впервые появилась слабая, но безумно красивая улыбка. Кристиан бережно взял мою испачканную руку, поднес ее к своим губам и поцеловал золотой след на моих пальцах.

За панорамным окном мансарды шумел ночной Париж, холодный и безжалостный. Но здесь, в полумраке нашей мастерской, под невидимыми объективами его камер, мы нашли свою собственную, пусть и немного безумную, безопасную гавань. Мы были пойманы в капкан друг друга, и ни один из нас не собирался искать выход.

Дождь за окном затихал, оставляя на стеклах лишь ленивые, тяжелые капли. В мастерской горела всего одна свеча, её тусклый желтый язычок отбрасывал длинные, ломаные тени на холсты.

Я лежала, уткнувшись щекой в его широкую грудь. Мои пальцы медленно, почти невесомо очерчивали рваные, жесткие шрамы на его левом предплечье - там, где татуировки прерывались белесыми полосами изуродованной кожи. Кристиан не двигался, но я чувствовала, как его тело напрягалось под моими прикосновениями.

- Откуда они, Кристиан? - тихо спросила я, проведя подушечкой пальца по самому глубокому рубцу. - И этот, на твоем лице… Это ведь не просто следы уличных разборок.

В ту же секунду его янтарная, теплая аура резко сжалась. Воздух вокруг Кристиана стал холодным, как лед, а мое шестое чувство ослепило внезапной вспышкой глубокого, застарелого пепла и едкой, удушливой гари. Это был цвет невыносимой, рвущей на части вины. Цветом крови и дыма.

Он медленно перехватил мою руку, останавливая пальцы, и убрал её со своего предплечья. Его взгляд, устремленный в потолок, остекленел.

- Тебе лучше не знать этого, Марго, - его голос звучал так, словно он заживо хоронил себя. - Некоторые тайны должны оставаться в могилах. Вместе с теми, кто их унес.

- Кристиан, посмотри на меня, - я приподнялась на локте, заглядывая в его потемневшие серые глаза. - Мое чувство… оно задыхается, когда я касаюсь этих шрамов. В них слишком много боли. И эта боль как-то связана со мной. Связана с моим отцом, верно?

Кристиан вздрогнул. На его шее дернулась жила, а пальцы на моей талии сжались так сильно, что мне стало трудно дышать. Он молчал долго, так долго, что тишина в комнате стала звенеть. А затем он закрыл глаза и сделал тяжелый, судорожный вдох.

- Я должен был убить его, Марго.

Эти слова упали между нами, как лезвие гильотины.

Я замерла, боясь сделать даже вдох. Мое шестое чувство вспыхнуло ядовито-красным от внезапного страха, но я заставила себя остаться на месте. Я не убрала руку с его груди.

- Семь месяцев назад, - тихо, почти безжизненно начал Кристиан, - Дамиан и его отец решили провернуть крупную сделку. Им нужно было легализовать похищенную коллекцию византийского золота и несколько картин эпохи Возрождения. Твой отец был лучшим реставратором в Европе. Они хотели, чтобы он сделал фальшивые экспертные заключения и «подправил» детали, скрывая подлинное происхождение полотен. Но Альберт отказался. Наотрез. Даже под угрозой расправы.

Кристиан медленно открыл глаза, и в них отразилось столько боли, что мне захотелось закрыть лицо руками.

- Синдикат не прощает отказов. Они посчитали его опасным свидетелем. Приказ на ликвидацию отдали мне. Я был их лучшим «чистильщиком». Я должен был прийти в его мастерскую, инсценировать несчастный случай - пожар или сердечный приступ - и уничтожить все улики.

- Но ты… ты не сделал этого? - мой голос сорвался на шепот, сердце бешено колотилось под ребрами.

- Я пришел туда ночью, - Кристиан сжал зубы так, что скулы заострились. - Твой отец сидел у мольбера при свете лампы. Он не спал. Он реставрировал старинную раму и… рисовал твой портрет по памяти. Маленький набросок углем. Я стоял в тени, держа оружие наготове, и наблюдал за ним. Альберт заметил меня. Он не испугался.

Он просто посмотрел на меня своими уставшими глазами и сказал: «Я знаю, зачем ты здесь, парень. Но у меня есть дочь. Если меня не станет, Дамиан уничтожит её. Позволь мне закончить портрет».

Кристиан сглотнул, и его аура окрасилась в глубокий, скорбный черный цвет.

- Я впервые в жизни не смог нажать на курок. Я увидел на его столе твой портрет, Марго. Увидел твои глаза на бумаге… и что-то во мне сломалось. Я решил помочь ему сбежать. Я собирался вывести его из города той же ночью. Но Дамиан… этот ублюдок не доверял мне до конца. Он отправил своих людей следом, чтобы они подстраховали меня. Они ворвались в мастерскую, когда мы уже собирались уходить. Началась бойня.

Кристиан поднял левую руку и посмотрел на свои шрамы.

- Эти следы на руках - от разбитого стекла и ножей. Там вспыхнул пожар, загорелся растворитель. Я дрался как безумный, пытаясь вытащить твоего отца из огня. Шрам на лице - от скользнувшего лезвия одного из наемников Дамиана. Я убил их всех. Всех четырех ублюдков, что пришли туда. Но я не успел… - его голос сорвался, превращаясь в глухой хрип. - Пуля задела Альберта. Я вынес его на руках в темный переулок, задыхающегося от дыма и истекающего кровью. Он умирал у меня на руках, Марго.

Слеза, горячая и тяжелая, скатилась по щеке Кристиана, исчезая в его платиновых волосах. Это было самым пугающим и интимным, что я когда-либо видела. Этот грозный великан плакал.

- Перед смертью он схватил меня за воротник. Его пальцы были в крови. Он посмотрел на меня и прошептал: «Спаси мою Марго. Не отдавай её Дамиану. Пообещай мне, парень». И я пообещал. Я закрыл ему глаза, забрал твой портрет и вернулся к Дамиану. Я соврал, что Альберт погиб при пожаре, который я сам устроил. И вызвался стать твоим телохранителем, чтобы контролировать тебя для синдиката. Но на самом деле - чтобы выполнить последнюю волю твоего отца. И защитить тебя любой ценой. Даже ценой собственной жизни.