Я-Марсианин

Врачу скорой сую ключи от сейфа:

— Передайте начальству — там зарплата милиционерам. Днём получил в отделе, не успел раздать. Обязательно передайте.

Быстрый рентген. Яркий свет операционной. Хирург-казах. Долго возится. Пуля — по касательной, в бедренной кости. В ткани не ушла. Нащупал быстро. Бряц — в ванночку. Вторая зашла в верхнюю часть предплечья, ближе к локтю — руку машинально поднял, защищаясь, — сломав кость, ушла по тканям ближе к кисти. Доктор долго её ищет, разговаривает с куском свинца, как с живым. Бряц — вторая.

— Руки ещё помнят. Куда ты денешься, родная, — бубнит себе под нос. — Чувствительность не потеряна.

Медсестре: — Шейте, накладывайте гипс. Многооскольчатый перелом бедренной кости и предплечья. — Антибиотики каждый час.

Помощь вовремя. Операция прошла штатно. Звук бряцающих пуль стоял в ушах. Но это была жизнь. Я дышал.

Накануне я видел сон. Покойный двоюродный брат протягивает руку: «Покупай дом деда. Заключим договор». Я качаю головой: «Не нужен мне дом. И руку жать не буду». Понял позже: пожми — исход был бы другим.

В шесть утра явились они. Оба пьяные, помятые, напуганные. Разит перегаром. Но в глазах — первые проблески понимания. Начальник рухнул на колени у моей койки. Головой уткнулся в тело. Зашипел, завыл пьяным голосом:

— Не сади! У меня семья, дети. Прости! Не губи! Посадят — всё!

Слёзы текли на больничное бельё. Он мотал головой, заламывал руки. Павлик стоял рядом, молчал. Потом, когда начальник затих, Павлик заговорил. Цинично, деловито:

— Слушай. Виноваты. Не губи. Давай так: приедет следователь — скажешь, получил ранение при преследовании нарушителя. Тот скрылся на поезде.

Я не поверил. Насколько человек может быть бессовестным?

— Ерунда, — сказал я. — Никто не поверит. Врать не буду. Прямой вопрос — прямой ответ.

Начальнику сказал:

— Просьбу твою принимаю. Не садить, не губить. Но лечение оплатишь. А за следователя не отвечаю. Как будет, так будет.

— Идите. Не до вас.

— Может, апельсин?

— Идите оба. Знаете куда.

Оба шмыгнули за дверь.

Часам к одиннадцати пришёл следователь.

— Я в курсе, что вы преследовали неизвестное лицо, — начал он.

Дальше — слово в слово, как учил Павлик. Начальство объяснило всё со знанием дела. Он записал моё объяснение. Ни постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, ни какого-либо другого документа я не видел. Они избежали ответственности.

«Прости им, ибо не знают, что делают».

После больницы я показал начальнику чеки за лекарства. Сумма небольшая — по нынешним временам тысяч тридцать. Он передал деньги через Павлика, под расписку. Через некоторое время мне сказали: он осудил меня. Мол, нажился за его счёт.

Я не поднимал этот вопрос. Они отводили глаза, обходили за километр. Мне было не до них. Я восстанавливался. К осени вышел на пик формы.

В посёлке стояло большое лесное управление исполнения наказаний. В округе было много зон. Пошла первая волна организованной преступности. Несколько случаев захвата заложников в колониях — обязали создать отряды специального назначения. Создали спецназ и в нашем управлении.

Отбор был жесточайшим. В отряд попадали только спортсмены — рукопашники, боксёры, элитные войска. Я был неплохим спортсменом, но в спецназ не претендовал. Однако после выстрелов понимал: работать с этими людьми не буду. Знак был подан — ярче некуда.

Разрешилось само. Однажды пришёл невысокого роста мужичок в гражданке, с акцентом. Представился командиром отряда. Я его не знал, а он обо мне — многое, по слухам. В конце беседы настойчиво пригласил в штурмовое подразделение. В течение недели приходил трижды, пока я не согласился.

Было большое «но»: я ещё не восстановился. А там серьёзные тесты: бег 5 км на время, 16 раз подтянуться, 60 раз в минуту отжаться, прыгнуть с места на метр в высоту и на два с половиной в длину. Нанести в минуту 90 эффективных ударов руками и 60 — ногами. Тут же без остановки — шесть боёв, полный контакт, по 2 минуты со сменными противниками. При этом нужно показать не меньше 50 процентов защиты и 50 — нападения. Всё записывалось на камеру. Решение принималось коллегиально, прямым голосованием.

Я тренировался до изнеможения. Ранения давали о себе знать. Но молодой организм всё превозмог. К зиме я сдал все тесты. И — самое главное после таких травм — прошёл все шесть спаррингов. О своих травмах никому не говорил.

Я простил Александра Ивановича. Было больно смотреть, как из нормального мужика он скатился в безвольность. Простил и Павлика, хотя понимал: он — манипулятор, организатор этого разложения.

«И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим».

Прощение — это не сложно. Сложно принять, что люди твою доброту принимают за слабость. Мне не стоило труда настоять на уголовном деле — суд дал бы реальный срок. Но я обещал — и сдержал слово. А он — нет.

Семья, родственники, коллеги говорили: не оставляй. Я прекращал разговоры на корню.

И только тогда, в тишине после больницы, после спецназа, после всего, я начал замечать странное. Будто мир вокруг меня стал другим. Или я стал другим. Люди тянулись, спрашивали совет. А обидчики, которых я прощал, почему-то ломались сами.

Способность прощения часто воспринимается как слабость. Но это не слабость. Это любовь. Когда открыто сердце, ты действуешь не логически, а интуитивно. И идёшь из первого порыва, не думаешь, что скажут люди. Но я знаю другое. Если пространство умышленно нарушено, после моего искреннего прощения над человеком заносится меч. Высшие силы сами вступают в защиту.

Главное — не желать вслух. Со словами, с проклятиями нужно быть аккуратным. Они сбываются с пугающей гарантией. Я молча прощаю. И знаю: загорается красный крестик. Он сработает на сто процентов.

Так вышло с Александром Ивановичем. Работать ему не дали, уволился, пил, опустился. Ходил по посёлку с колуном — колол дрова. Умер в достаточно молодом возрасте.

Павлик заболел, потерял слух, был подавлен. Позже я работал в аппарате управления, и он проходил по служебным проверкам. У меня была возможность усложнить ему жизнь. Я не стал.

Простил — значит простил.

Спустя тридцать с лишним лет об этом можно говорить. Не только за давностью лет — за смертью многих людей. Прощать нужно обязательно. Искренне, несмотря ни на что. Обещал — делай. А там как Бог даст.

P.S. Я не держу зла. Ни на кого. Тот, кто стрелял, давно мёртв. А я жив. И пишу эти строки. И в этом — всё прощение. А красный крестик — он сам знает, когда загораться.

ОСТРОВОК

Я вырос у деда. В первый класс пошёл в школу в том районе большого посёлка, где мы жили. Школа была новой, светлой. Меня всё устраивало, нравилось учиться.

Это было до.

Летом перед четвёртым классом дед сильно заболел. Мне пришлось перейти к родителям и поменять школу.

Первого сентября я стоял на линейке, не имея возможности зацепиться за что-то знакомое даже взглядом. Чужое здание. Чужие лица. Никто не спешил заговорить. Дети смотрели насторожённо-любопытно, но не приветливо. Как зверьки, которые ещё не решили: свой или чужой.

В этот же день нас познакомили с классным руководителем, учителем русского языка и литературы Екатериной Алексеевной Бабелюк.

Она, глядя в журнал, произносила фамилии. Мы вставали. Она смотрела с улыбкой: «Хорошо. Садитесь, пожалуйста». В этом «хорошо» было что-то такое, от чего хотелось сесть прямо и больше никогда не врать. По крайней мере, на её уроках.

Екатерине Алексеевне было не более тридцати. Красивая, стройная, жгучая брюнетка. Строгие черты лица, но губы — улыбчивые. Чёрные волосы всегда аккуратно уложены. Минимум макияжа. Скромно, но со вкусом одета. Улыбающиеся глаза излучали доброту и тепло — это не штамп, я сам тогда подумал: «От неё тепло и уютно как в доме у деда».

Она уверенным каллиграфическим почерком написала на доске свою фамилию, имя, отчество. По тому, как она повернулась к классу, по тому, как держала мел, стало понятно: перед нами не просто учительница, а человек, который знает, зачем пришёл в этот кабинет.

Она по-хозяйски рассадила нас по парам. Я оказался на первой парте третьего ряда, у окна. Соседкой стала девочка Марина — невысокая брюнетка, быстроглазая и острая на язык, похожая на Нину из «Кавказской пленницы».

Как оказалось, половина класса тоже не знала друг друга: в начальной школе они учились в районе Леспромхоз, в одноэтажном деревянном здании. В четвёртый класс, в «Большую школу», всех объединили. Я попал в эту смесь чужих людей. Мы все были немного чужими. И это, наверное, спасло меня: никто не знал, каким я был раньше.

Школа была железнодорожной, стояла рядом со станцией. Типовой проект: двухэтажное здание с небольшим спортзалом, столовой и двумя этажами кабинетов. Ничего особенного. Как солдат в строю — никакого лица. Но если приглядеться, у каждого кирпича своя история.

Школьный двор с одной стороны занимало вечно сырое футбольное поле, огороженное забором, тополями и густыми акациями. Внутри — площадка для игр, два баскетбольных кольца без сеток, деревянный рукоход, полоса препятствий для НВП. Всё старое, но живое. Потому что дети оживляют даже ржавые кольца.

Учительница понравилась всем сразу. Не той дешёвой популярностью, когда учитель «свой в доску», а чем-то другим. Не пыталась нравиться. Она просто была собой. Девочки облепляли её в коридоре, что-то щебетали. Зайдя в класс до урока, около её стола сразу собиралась стайка.

Я наблюдал за этой игрой. Кто-то подбегал искренне, кто-то из любопытства, кто-то — наябедничать. Девочки в этом смысле всегда легче парней. Учительница, как мне казалось, всё видела. Но почти всегда улыбалась. Улыбка у неё была красивая, но не нарочитая. От неё исходило тепло и участие.

Она была замужем за судьёй районного суда. На тот момент у них было двое сыновей, Серёжа и Дима, чуть младше нас. Позже родилась девочка Юля. Домашняя жизнь Екатерины Алексеевны была для нас чем-то далёким, почти мифическим. Но чувствовалось: человек состоялся не только в профессии.

Нравился мне и кабинет русского языка - он же был классной комнатой. Чуть выше доски висел плакат в хорошей рамке с цитатой Ленина: «Великий и могучий русский язык не нуждается в том, чтобы кто бы то ни было должен был бы изучать его из-под палки». Сложное, почти философское выражение. В десять лет я не понимал его до конца, но чувствовал: здесь что-то важное.

Выше — портреты Пушкина, Лермонтова, Крылова, Гоголя, Некрасова, Чехова. Они смотрели сверху, и Чехов — особенно Чехов — глядел так, будто всё уже знал про нас и только ждал, когда мы это поймём.

Кабинет отражал образ Екатерины Алексеевны: светло, уютно, на окнах шторы, много цветов.

К предмету она относилась с любовью. Понимала, насколько язык сложен, и напитывала нас знаниями ответственно, без спешки.

Правила и определения объясняла через ассоциации. Слова-исключения стеклянный, оловянный, деревянный у меня навсегда связаны с оконной рамой: стекло, дерево, металл. Жюри, брошюра, парашют— «в дружбе только с ю живут». Падежи: Иван родил девчонку…