Узлы Луны

«Поэма о Солнце»

Черная

Черная

Гладь.

Яйцо

Стоит

Без движений

Не шевелится

Не дышит

…

Огромное, черное

Темно ползущее

Холодное

Мертвое

Шарообразное

Луч тени

Отводит

С яйца на мгновенье

Под пожирающим весом своим

Оступившись

…

На это мгновенье

Открылась

Взорвалась

Прорвалась

Мембрана,

Чарующе вечного, мертвого

Мрака

…

За это мгновение…

За это мгновение

Один

Бесконечный

Неостановимый

Воздвигнулся

Небом

Над черною гладью

Раскрылся древесным

Широким букетом

Просунулся осенью

В сохлые дали

Зажегся глазами кошачьими

Волчьими

Быстрыми

Блеклыми

Смелыми жестами

Вкрапился

На черном

Железно-бетонном квадрате

Горячими звездами.

…

Мучительно пепел в снегу оказался

Мгновенье прошло

И обрушились звезды

Сдвигались мосты и лопались крыши

Взрыхлялись и трескались

Света колонны

Сжимались до неузнаваемости

Антаблементы

Прощались друг с другом

Пилястры и фризы

И волчьи темнели глаза угасая

Конструкция пальцев,

Прикованных взглядов,

Запаянных неостываемых губ

Как лес расплывается в `озерной ряби

Как золото поля сдувают ветра

Вокруг одичалого, страшного дерева

Они разрывались

В куски разбиваясь

Крошась

Нагреваясь

Они дотлевали

На черной

Замерзшей

Пронзившейся

Глади

…

Но в тоже мгновенье

Но в то же мгновенье

Когда он ворвался

Яйцо пробудилось

Подтеками крови

Вен траекторией

Змеей пробежавшая трещина

Кончилась

И в точку собравшись сплетенье

Неровностей

Пробилось

Взрастающим

Импульсом стебля

Он рос, возвышался

Прочнел обелиском

И волком смотрела звезда

Неподвижно

Как стебель

Её подпирать почти начал

И вот в самом центре

Того мирозданья

Как бабочка, севшая на паутину

Как лист пролетевший

Вдоль по аллее

Как роза в букете

Единственно пахнущая…

Или как мельница вдруг посреди океана

Раскрылся бутон!

Он жил расцветая, игриво мотаясь

От звезд удаляясь все выше и выше

И пламенной гривой своей распыляясь

Он света искал безграничные дюны

А снизу, в пещере глубокой

Обтесанной тенью лазурных рельефов

Стояли три лавры

Меж ними старицы

Старицы, на глади которых луна

Которые приняли месяца форму

Они запитали, и были конечным

Пунктом исходным и оборотным

А в споры, как в соты

Как в рамочный улей, жужжа заливают

Так жизнь запускалась

Водой водопадов

Пускаемой в стебель

С каких-то огромных

Несущихся балок

С корабельных мачт и монументов

А также фонтанов

И прочих абстрактных сооружений

…

И вновь где-то от стенок

Равноудаленно

Как молния, дважды разбившая небо

Как кислорода в поисках

Нерв продлевался

И как не нашёл глиальных он тканей

Раскрылся бутон!

Он жил разбухая, смешливо играясь

К мембране отчетливой все приближаясь

Всё ярче по ветру снопом раскаляясь

Держался он четко следов на ступенях

Следов, на которых блестела луна

Которые приняли месяца форму

К которым решительно

Самозабвенно

Подстроились выступы света в ночи

Спиралью вращаясь

Смотря друг на друга

Зеленою снастью

Остервенело

В прочнейший канат

Изумрудных рельефов

Они заплетались

И четверть минуты

Какая-то четверть

До самого мрака

До самого солнца

До самого Бога и Дьявола осталась

Мгновенье прошло

И обрушились звезды

И волчьи глаза умирали темнея

Но гордо

Но гордо держали они мирозданье

И все приближались к огромному

Черному

К неистово ждущему их приближения

Под пожирающим весом своим

Покосившись

И прямо в бутон усмотревшись

Смерти светило

Давило

Давило и ждало

Давило и жгло

И жгло

Выжигая металлом на нежности жизни бутонов

Законы чарующе вечного мертвого мрака

Схоронены горной породой старицы

Завалены входы и выходы в лавры

И в самом таенном углу этих храмов

Где трещина, змеей пробежавшая

Кончилась

Пытаясь хвататься за капельки воздуха

Огонь погасал

И яйцом становилось

Пришествие

Одного

Вечного

Неостонавимого

Воздвигнувшегося

Небом над черную гладью

Восьмая минуты

Сто двадцать восьмая

Мгновенье до самого мертвого

До страшного мрака осталось…

До самого яркого, сладкого света

И бросила взгляд свой последний волчица

И бросило в дрожь шаровидного Дьявола

И были в незнание чувства глубокого этого

Пестрые Ангелы

И в это мгновение когда

На глазу её

Ресница последняя

Стала с такой же последней

В замок закрываться

…

Яйцо стало

СОЛНЦЕМ

Яйцо разорвало в мелкие дребезги

Подул обезумевший ветер и смерчем

Развил облепившие стены конструкции

И выросли лавры в столбы катедралей

И стали песками океанических впадин старицы

И прозвучала победа над черным светилом

И в скалах морских наблюдала волчица

Стоя на обрыве брегов зеленящих

Уже догорало другое светило

И в светлых небесных глазах

Заплясало

И город у моря того освещало

И луч проливало

На каждый цветок

Другое светило

В объятьях его обнимали детей

Возлюбленных в храмах венчали

Писали картины

И ряд кораблей

Тянущийся

Стройный

Как-будто на стебле бутон

С таким же тянущимся сладостным бризом

Его провожали

Туда

Туда…

Где уже догорало другое светило

«Снег заглушает все звуки»

Снег крупными хлопьями медленно ссыпался в белые бархатистые ковры. Иссиня белый свет освещал деревянные изогнутые скамейки с коваными ручками. На одной было два следа – большой и маленький. Может здесь сидели папа и дочь. Как на тех акварельных рисунках, где папа большой добрый, заботливый и уставший шар, несоразмерно больший чем его милая хрупкая энергичная и подвижная дочурка.

"А где же мама?" - пронеслось в голове.

В небе завис лик луны, то был месяц. А время было начало декабря. На этот раз зима пришла вовремя. Вернее даже не вовремя, а точно в срок. В полночь на первое декабря.

И ведь всегда есть что-то маленькое и большое. Кто-то, кто держит и за кого держатся, кто-то, кто верит и в кого верят. Это ведь могли быть и наши следы, и когда-то они были ими.

А между деревьями стояла собака, она горизонтально распрямила хвост и он был, как маленькое снежное пуховое облачко.

"Люди ходят к психотерапевтам, заводят собак" – подумалось мне

А собака загнула обратно хвост и пошла за своим хозяином.

Карниз старого здания университета был облицован хвойной гирляндой.

Кто-то закрепил ее туда, пока никто не видел, может часа в четыре утра. Я люблю гулять в четыре утра, тогда на улицах никого нет, и весь мир словно принадлежит мне. В четыре утра нет никаких забот и волнений, ничего не решается и не происходит. В четыре утра ты ничего не ждёшь…

Как только крышу достроят она становится чем-то недосягаемым. Но есть специальные люди, они ходят по крышам, сбивают сосульки и скидывают снег. Они закрепляют хвойные гирлянды и видят весь город с высоты.

Я недавно был на площади, там люди поставили ёлку, они гуляли там вместе и о чем-то разговаривали.

Там родители ходили с детьми на плечах и сажали их кататься в сани. Там девушка рассказывала молодому человеку про свое увлечение астрологией, там мальчику говорили не подходить к костру, чтобы не пропахнуть дымом. Я не видел там одиноких людей.

В одном рождественском домике была большая фотография медведя на полу, над ней стеклянный шкаф с деревьями внутри. Можно было лечь и сфотографироваться на этом фоне, будто ты в лесу. Прибежали две сестрички. Одна сказала – "Вот тебе и лес", а вторая ей ответила – "Неправильный это лес" и я ухмыльнулся. Такая же растет. А еще на ёлке висят письма, можно написать и повесить или бросить в почтовый ящик для Санта Клауса. Я подумал надо написать – "Санта, верни любовь". Но так и не написал, пошел обратно домой. В парк. Где два следа на скамейках и пруд, большой лысый памятник и старый университет. И еще там часто бывают собаки, которые знают за кем им идти.

«О березе, страннике, спасителе и спасенном»

Посмотри на эту погоду. Разве она не похожа на твою душу? Когда-то голубые небеса покрылись серой пеленой, а развивающиеся ветром ветви облысели, и теперь листья, что оторвались от этих ветвей, гниют в дождевой воде, собравшейся на крышах.

Он просил, чтобы его душу спасли, и её спасли. А чем он отплатил? Он убил её, а после он остался наедине с собой и всей той грязью, что сам породил, и он познал боль и страдания и приполз в слезах, на коленях, чтобы вновь просить о спасении своей души, и её спасли…

Странник спросил у березы: Ты так высока и прекрасна, о великая береза, скоро ветви твои будут ловить свет выше облаков, а корни твои будут пить воду из подземных озёр, почему ты так величественна и огромна, что сделало тебя такой?

Береза молчала. Вокруг неё не было ни души. Ветер поднимал сломанные колосья и относил их в далёкие земли.

– Ответь же мне великая берёза, почему ты молчишь?!

Странник разозлился и ударил березу.

– Ударь меня еще раз, выруби меня из этой пустоши.

Кроме тоски и одиночества не смог странник услышать ничего более. Как же может столь прекрасное и великое испытывать такие страдания, подумал странник и отступился.

– Ты видишь, вокруг меня ни одного дерева и растения, именно поэтому я так высока и ветвиста, ведь могу брать я, всю жизнь из земли, не делясь ей ни с кем, но пресытилась я жизнью, подари же наконец мне смерть…

Тысячу, восемь ли тысяч раз, приходил он, что бы просить о спасении своей души и каждый раз, он вновь и вновь разрывал её на куски, разбивал её на осколки. А теперь, он стоял перед Спасителем воззрев на него одним лишь оком.

-Где твой свет? – спросил Спаситель

-Во тьме – ответил он.

Впервые он пришёл не для того, чтобы просить спасти свою душу, он пришёл, чтобы попросить прощения, впервые Спаситель был понят спасаемым. И тот отдал ему свой глаз, и не было ничего более радостного для Спасителя, как подарить свет прозревшему.

Даже после всей той грязи и боли, стоило ему лишь попросить прощения, и он был прощен.

Он очень любил людей.

Вокруг берёзы сиял красно-жёлтый лес. Наконец- то её корни переплелись с корнями других деревьев и она смогла разделить свою жизненную силу со всем, что её окружало, а когда истощилась её сила, она с тихим треском упала и умерла, и не дрогнул ни один её лепесток, и не шелохнулась её могучая кора, схожая от старости больше на панцирь, и не было ничего приятнее такой смерти…

«Трясина времени и знак – лес дремучий»

Трясина времени и знак – лес дремучий. Спит он и видит сны, о эльфийском короле мчащимся, о нимфах, о совах, как дымка, пролетающих сквозь толстые стволы, о крадущем лица пещерном тарантуле, о маленьких восковых и каменных человечках… Спит он и никогда не просыпается. Или не спит никогда… Тропы его неисповедимы, не пройти по ним дважды, не найти в нем хижин отшельников, только если самому не построить их, но тогда и навсегда там остаться. Опушка его как занавеска, глянь за нее и там ночь да туман, а снаружи день и солнце, небо безоблачное, синева…

Бродят лоси сохатые, с мхом на рогах и цветах на мхе, и молодые олени, рога о сосны обившие, кровавые. Была у меня дочь от березы женщины. Прислонился я к березке, свинцом раненый, попросил ее приголубить рану мою, дождем обмыть ее, солнцем высушить…Свалился под нее и думаю, умирать пора, ночь холодная, пальцы не чувствую, глаза закрываются. И сниться мне сон, как пришла женщина, кожа береста, а на голове прутики с сережками махровыми, зелень зеленющая, а глаза как уголь черные, смотрят внимательно. Сорвала она пару листьев-прядей, собрала с земли хворосту и говорит – пей отвар из березовых листьев и шиповника. Листья раны затянут, а шиповник сил придаст, я и пью его чашу за чашей и сижу у огня, березу обняв. Сидим мы так всю ночь, а к рассвету смотрю вся она обуглена от огня, и сок через поры сочиться.

На утро проснулся я, оперившись о ствол встал, а ран нету. Только сверток в руке со знаком и надпись – трясина времени. Поворачиваюсь, а там девочка стоит, платье белое, волосы черные длинные. Дочь моя. Бегали мы с ней весь день по лесу, играли как дети малые, за птицами гонялись, да не одной не поймали, собирали чернику, а когда стемнело, сказал я дочери – "Пойдем домой, смеркается." А она мне отвечает – "Ты иди домой папа, а я и так дома."

Хотел тогда я было возразить, но ее и след простыл, только темень и ночные песни сверчков. Шел я долго домой, тропами блуждал, а потом пробирался болотом и кустарниками. А потом река, река мелкая да широкая. Иду я по реке, а в небе луна воет, разрывается и звезды все на месте замерли как вкопанные, смотрят. Вышел через негустой прилесок на сельскую дорогу пыльную, колени ноют, все тело немеет от усталости. Как в избу пришел, только омылся и сразу провалился в глубокий темный сон, без сновидений, тревожный.

Я как утром проснулся, так вспомнил, что жены своей не видел я уж который год, как ушла она июньским утром в одной только накидке. И что на войну меня отправили фронтовиком, и словил я на второй месяц службы пулю шальную, пока окопы на опушке рыл, и как в беспамятстве шел потом по лесу часами, пока на ту березу не свалился.

Оделся во все матерое, что у меня было, шубу взял, сразу на зиму, повесил нож на пояс себе и побежал по дороге пыльной, через прилесок к реке, не снимая обуви пробежал по ней и через кустарник и болото в лес.

И дальше шел я, шел не останавливаясь и тут багряные следы увидел, как вчера руками о деревья обтирался, когда шел по лесной тропе. Прибавил шагу, чувствую, уж где то рядом, все это случилось, терзали сомнения, сердце борзые грызли, а взаправду ли это все было то, или совсем моя жизнь пропащая, и тут слезы на глаза навернулись, как вспомнил я еще дочь свою, которую в городе оставил во время бомбежки, когда на войну пошел, и как жена моя потом мне не простила, говорила мне- "Я тебе говорила надо было в село ехать, там бы этого не случилось." И как потом июньским утром, она в халате, с камнями в карманах, в реке глубокой за прилеском утопилась. И тогда побежал я, что было мочи, побежал так, что в стопах кости захрустели и дыхание свело. Впереди заросли, бьют по лицу, секут кожу, темень полная, спотыкаюсь, падаю в канавку и оттуда весь в грязи, за стволы молодые хватаюсь выхожу на полянку в лесу.

Там дочь моя – старуха. И сынок ее. Маленький, рубашка белая, волосы черные, грубые. И глаза как уголь, внимательные. Старуха дочь моя стоит поодаль, а мальчик за руку женщину-березу держит. Подхожу я к ним, пытаюсь к дочери пойти.

А мне береза говорит – тебе к ней нельзя, вот. И дает мне ладошку мальчика в руку. Ручка маленькая хрупкая, так, что мальчик меня за палец всеми пальцами держит. Затем разворачивается, подходит к дочери моей, берет ее под руку и уходят они к лесу, на другую сторону полянки, скрываются за белесыми деревьями, в дымке. Я хотел было крикнуть, но только вот крик из горла не вырвался.

Так мы стояли, взявшись за руки и смотрели им вслед. А потом мальчик сказал – "Дедушка, пошли домой."

Идем по траве, а потом я несу его через трясину, чтобы он не увяз и не промок. А он мне говорит – "Деда, заверни меня в шубу, мне холодно."

Завернул его в шубу как котенка в полотенце и дальше несу домой, через лес дремучий…

«Послесловие»

Много ли белых, и больших, и малых, и пестрых, волшебных, и диких, и добрых

Ты видел

Зверей?

Я…я смотрел на закат и на китов

И на туров, и на жирафов, и на попугаев

И на касаток я смотрел….

Много ли ты видел весен

Таких спелых и нежных, зеленых и сладких, и пестрых, и диких и добрых

И зим, таких белых и чистых, чарующе чистых, блестящих?

Я…я видел, как моря сменяют пустыни

И как пробивает породу росток

Как в поле ржаном прячется Солнце

Я видел журчанье Луны и ручьев

И ручьев в отражении Луны.

А видел ли ты ту прекрасную, чарующе светлую, голубоглазую

Такую бесценную, редкую, стройно смотрящую

Весело ждущую, ты видел, которую ловит своим изящными

Нежными

Бледными ручками, большое, горячее, доброе

Солнце?

Я видел её, я видел…

А видел ли ты такую хладнящую

Странную

Невыносимую

Блеклую

Тусклую…?

Я видел… Заросшую инеем

Забытую солнцем

Пустынную

Темную…

А ты когда-нибудь рисовал губами

Ты ждал наступления тьмы

Ты осквернял святые порывы

Ты пробовал замазывать звезды на небе?

Я лишал и лишался

Я обжигался и жёг

Я лгал и обманывался

Я летал к звездам

И падал чайкой на мраморную воду

Но я жил

Я мечтал

И я верил