Рыжая симфония сердец

Асоль Солтан

Рыжая симфония сердец

Глава 1

Вечер медленно окутывал город, но здесь, в шикарном зале ресторана, царил ослепительный, пирующий праздник жизни. Это был выпускной, тот самый вечер, о котором мечтали все. Все смеялись, кружились в танце, делились головокружительными планами на будущее. А я стояла в углу, как незваный гость на собственном празднике, и в груди разрасталось тягучее, давящее чувство пустоты.

Гости, в роскошных платьях и смокингах, порхали по залу, словно яркие, беззаботные мотыльки. Шум их веселья, их объятия и напутственные слова перед «взрослой жизнью» – всё это долетало до меня, и каждый смех отдавался болезненным уколом. Для них это был триумф, для меня – горечь: рядом не было никого, кто мог бы разделить этот рубеж, кто гордился бы мной.

Бокал с шампанским тяжело лежал в моих руках, взгляд был затуманен тоской. Это платье… Мы с мамой Мадлен так мечтали выбрать его вместе. Я будто слышала смех папы Луи, представляла его гордый взгляд. Их отсутствие сегодня – не просто пустота, это оглушающая тишина в центре торжества. Они всегда были моей опорой. Теперь они где-то далеко, в мире, который мне недоступен.

Почти полтора года назад произошла катастрофа. Мама Мадлен, мой биологический отец Луи, второй муж Фабрис и мой маленький братик Илис. Они возвращались домой из столицы, Ксанрома, когда неконтролируемый грузовой аэрокар, нарушивший все мыслимые правила и график в сезон дождей, врезался в их машину на аэростраде. Итог: вся моя семья погибла. Водитель грузовика отделался царапинами. Несправедливость, от которой до сих пор перехватывает дыхание.

От пережитого шока я едва не забросила колледж. Меня буквально вытащили из этого состояния мой друг Сорин Шаббо с его семьей и… третий муж матери, Ален Шовви-Серро тоже старался. Вот только Алена я старалась избегать всеми силами. Он заботился, но его присутствие, его опека душили меня.

Мама любила Луи и Фабриса, и третьего мужа она не хотела. Но два года назад Совет Ксанрома издал указ: каждая женщина планеты обязана иметь троих мужей. Причина проста и трагична для мужчин: их в пять раз больше, чем женщин. Это попытка хоть как-то дать им шанс на семейное тепло, так как многие оставались одинокими до конца жизни. Поэтому многие мужчины соглашались быть даже мужьями нагинь с планеты Нагайн, нашим магическим сородичам по солнечной системе.

– Агнес, ты совсем задумалась, – голос Сорина вырвал меня из петли воспоминаний.

Я подняла голову, чтобы посмотреть на него. В свои девятнадцать, он вымахал почти до 1,9 метров, делая мои 1,75 метров демоницы не такими уж внушительными. Волосы его были угольно-черные, с модным, чуть небрежным, но всегда аккуратным фасоном, который подчеркивает его красивые черты лица. Он часто проводит рукой по короткой стрижке, когда нервничает или задумывается. Его самая яркая черта – изумрудные глаза. Они не просто зеленые, а насыщенного оттенка, который особенно выделяется на фоне его чуть загорелой кожи. В них часто мелькают озорные искорки.

– Есть немного, – призналась я, ощущая ком в горле. – Вспомнила… о них. Мне их очень не хватает.

– Ох, Агнес, – Сорин мгновенно притянул меня к широкой груди, целуя в лоб. – Мне очень жаль. Но ты же знаешь: моя семья – это и твоя семья. Мама в тебе души не чает.

– Я просто не такая "баламутная", как вы, – я хихикнула, вспоминая всегда шумные вечера у Шаббо. – Особенно, как Клео и Оскар.

Клео и Оскар – это воплощение вечного движения и синхронного хаоса. Их нельзя представить по отдельности: четырнадцатилетние двойняшки всегда держались вместе, образуя мини-торнадо, вечно находящееся на пороге какого-нибудь очередного проступка. Лиам, их отец, ждал их почти восемь лет от Оливии, и теперь они были его обожаемой, избалованной головной болью.

– О, да – усмехнулся Сорин, отпивая вина. – Я вернулся к ним на неделю, пока буду искать квартиру. Мама уж очень просила.

– Уедешь из Меуса? – этот вопрос вырвался раньше, чем я успела его сдержать.

Сорин был моей опорой, последней неразрушенной частью жизни. Мысль о том, что он может уехать, что наша дружба изменится, вызвала приступ панического холода. Я боялась, что потеряю его так же, как потеряла остальных.

– Нет. Хочу приобрести квартиру поближе к бизнес-центру. Семейные домики пока не для меня, – он мне подмигнул.

Я почувствовала, как холодный узел паники ослабевает. Это было как глоток свежего воздуха, щекочущее облегчение. Дыхание, которое я непроизвольно задерживала, вырвалось из легких с тихим, судорожным вздохом, которыц я надеюсь он не заметил.

– А ты? – поинтересовался он.

Я вмиг помрачнела. Родительский дом. Огромный, пустой. Он напоминал о них, и его стены теперь казались холодными и безжизненными. Единственный человек, который там жил, был Ален.

– Возвращаюсь домой. Там Ален. Присматривает за домом, и ему до госпиталя близко, – я отпила рубиновую жидкость из бокала.

– До сих пор цапаешься с Аленом? – понял он, усмехнувшись. – Ты ведь его даже на выпускной не позвала.

Я недовольно фыркнула. Сорин попал в самую точку. Наши отношения – это постоянные ссоры. Он пытается контролировать меня. Возможно, из лучших побуждений, он ведь был лучшим другом Фабриса, моего второго отца, и работал с ним в госпитале. Именно поэтому мама и выбрала его третьим мужем – он был близок к нашей семье.

– Ведешь себя как маленькая, а он просто о тебе беспокоится, – стал нравоучать меня Сорин.

– Мне не нужна его забота, – я немного покривила душой, потому что знала: он прав. – А вот танец мне нужен прямо сейчас.

Я выхватила бокал из его руки, поставила мой и его бокал на поднос мимо проезжающего робота-официанта и потащила Сорина, одетого в черный костюм, на танцпол.

Музыка обрушилась на нас, словно теплая, сносящая волна. В этот момент я забыла всё: Алена, родителей, братика, горящую внутри пустоту. Мы танцевали, держась за руки, и я чувствовала, что всё еще жива.

Но даже за этой светлой, пьянящей иллюзией, в глубине души таилась большая, острая боль. Чувство одиночества, которое обязательно прорвется наружу, как только закончится музыка. Я старалась спрятать его поглубже, держалась за мысль: мама была бы счастлива видеть меня такой. И Ален… он, вероятно, хотел лучшего. Но его методы. Возможно, он просто не умеет воспитывать по-другому.

Я пыталась растянуть этот вечер, последний вечер студенческой жизни, прежде чем нас поглотит взрослая.

Но когда я, слегка подвыпившая и уставшая от притворства, вышла из ресторана, идиллия рухнула. Прямо у входа, облокотившись на свой черный спортивный аэрокар, скрестив руки на груди, стоял он. Мой опекун. Ален Шовви-Серро, во всей своей красе.

Глава 2

Ален стоял у своего спортивного аэрокара, подсвеченный мягким, серебристым светом одинокой луны, и казался высеченным из камня.

– Садись, – отдал мужчина короткий, решительный приказ, который прозвучал как приговор, и указал на салон аэрокара.

Вот опять. Он не спрашивает, не просит, он командует и приказывает мне. Он всегда пытается всё контролировать, как будто держит скальпель в руке, и жутко злится, когда что-то выходит из-под контроля. Это, наверное, профессиональное – хирург-травматолог обязан всегда быть в абсолютной власти над ситуацией.

– Ален, ты всегда делаешь то, о чём тебя совсем не просили, – я демонстративно скрестила руки на своей немаленькой груди, пытаясь выглядеть уверенной.

– Агнес, ты пьяная, поехали наконец домой, – устало вздохнул он. Он запустил пятерню в свои чуть неопрятно уложенные черные волосы, словно пытаясь снять внутреннее напряжение. – Агнес, я не хочу сегодня ссориться.

Как же он был красив. Подчеркнуто высокий, статный, с темными глазами, которые всегда казались проницательными и немного холодными, словно ледник. Я замерла, наблюдая за ним. В голове мгновенно вспыхнули сцены всех наших ссор: недопонимание, споры о мелочах, которые с пугающей легкостью перерастали в острые, глубокие трещины в наших отношениях.

Мне стало даже немного его жаль. Я сквозь затуманенный от алкоголя взор всмотрелась в его лицо и заметила тяжёлые, тёмные круги под его обсидиановыми глазами. На мужественном, красивом лице виднелась лёгкая, суровая щетина. Мужественный стан, хоть и прямой, выдавал некое глубокое, подавленное внутреннее напряжение.

– Тяжёлый день? – спросила я, впервые сдаваясь, и сделала шаг в его сторону.

Я осторожно подошла к нему, стараясь не выдавать своё состояние, но он сразу заметил мой покачивающийся ход.

– Тяжёлый год, как минимум, – Ален приоткрыл для меня дверцу и я присела на кресло, подобрав свой длинный подол роскошного красного платья.

Я обожала красный цвет, что приятно оттенял мои рыжие волосы. Я была достаточно красивой, с милым личиком и немного острым подбородком, а еще яркими, необычайно живыми, бирюзовыми, лисьими глазами. Это особенность демонов, жителей планеты Ксанрома: наши глаза сияют, как драгоценные камни. Всё из-за особенных магических потоков нашей планеты. Но у нас есть и побочный эффект от магии – малое рождение девочек. Правда, и жизнь на Ксанроме долгая, более ста пятидесяти лет.

– Прекрасно выглядишь, – кинул на меня короткий взгляд Ален, когда сел за руль аэрокара.

Вообще, у каждого аэрокара была функция автопилота, но мой опекун обожал водить сам. Вот и сейчас он завёл свою мощную, зверскую машину, которая издала низкий рык, ринулся с места и ворвался в небольшой поток аэрокаров.

– Спасибо, – тихо ответила я, глядя на проносящуюся дорогу.

Опять этот мужчина врывается в мои планы, ломая мой последний вечер в роли студентки. Он, как неуклюжий медведь, рушит их все, но в то же время защищает. Даже его сильные мужские ладони, что держали руль, напоминали огромные медвежьи лапы. Как только он ими может делать такие тонкие операции?

– Ты уже построила планы на лето? – поинтересовался Ален, разрывая установившуюся, давящую тишину, что царила в аэрокаре.

– Нет, пока. Все экзамены сданы, а вот идти в университет пока не желаю. Вообще, я хотела бы попробовать сходить на кастинги, – пожала я плечами.

Я закончила лишь колледж по специализации «журналистика». Можно было идти учиться в университете или же сразу попробовать пойти на работу в какое-то издательство или на гало-канал. Также меня привлекала работа актрисой.

Вообще, на нашей планете конкуренция среди девушек была небольшая. Многие девушки предпочитали сразу после совершеннолетия выйти замуж и жить за счет мужа. Да и Совет Ксанрома выплачивает материальную поддержку каждый год на счёт представительниц женского пола.

Сорин же, кстати, учился на режиссера и уже получил предложение о работе, правда, пока лишь помощником. Он пообещал сообщить мне, если будет какой-то кастинг.

Мне можно было бы и не работать, по родителях у меня осталось неплохое состояние. Да и замуж я пока не спешила. Но по новым законам Ксанрома до двадцати одного года я должна найти себе обязательно одного мужа. Но пока я об этом старалась не думать, у меня впереди еще почти три года.

– Тогда, может, согласишься провести время в компании наших родственников? – предложил он, осторожно, словно проверяя минное поле.

– Бабушки и дедушки настаивали? – догадалась я.

– Именно, они соскучились по единственной внучке, – посмотрел он на меня своими черными, как ночь, глазами, в которых читалось одновременно и требование, и будто просьба.

Это да. На всю нашу большую семью я лишь одна девочка из внуков, все остальные – мальчики. Я вспомнила свою многочисленную родню, бесконечную череду дядей, тетей, двоюродных и троюродных братьев. Все они – шумные, веселые, с искрящимися от жизни глазами. Но в этой шумной компании я была одна, единственная девочка. В их глазах, полных любви, я видела и нежность, и беспокойство – они боялись, что я, среди такого количества мужчин, останусь слишком мягкой, не научусь стоять за себя. И они слишком меня опекали.

Именно поэтому я любила ездить к Оливии, матери Сорина. Ее дом был оазисом спокойствия в этом вихре мужской энергии. В Оливии я видела женственность – нежную, сильную, полную достоинства. У нее, в отличие от моей семьи, было аж две дочери: Пенелопа и Клео, а также она воспитывала свою сестру Ниневию, что немногим старше её детей. С ними я всегда чувствовала себя, как дома.

– Я подумаю, – сухо ответила я. – Только немного отдохну от колледжа.

– Хорошо. Кстати, я вычистил бассейн, – сообщил мне Ален, и я заметила, что мы въезжаем в наш район.

Мы жили в прибрежном городе Меусе. С трех сторон его омывало одно из морей нашей планеты, по сути, Меус был полуостровом. Город самый туристический среди больших городов Ксанрома, находится в тропической зоне, а еще недалеко от столицы Карвиды. Многие туристы говорили, что город им напоминает земной Лос-Анджелес – центр всей киноиндустрии Галактики. Единственный минус этого города – лишь периоды тропических дождей, когда льет всё время, как из ведра. Правда, эти дожди максимально длятся неделю или десять дней. Иногда бывают сильные ветра.

– Спасибо, – вымученно улыбнулась я ему и отвернулась к окну, чтобы увидеть наш дом.

Ален припарковал аэрокар перед двухэтажным белым домиком с темной крышей. К дому вела каменная дорога, а по бокам – ровный зеленый газон. Дом был перевернутой буквой «L». На заднем огороженном дворике был небольшой бассейн, пара лежаков и зона барбекю с деревянным столиком и креслами.

Я вышла из аэрокара, как и Ален, и прошла в сторону дома. Дом, милый дом. Сколько у меня воспоминаний с ним. Дом, такой знакомый и родной, стоял передо мной, и в то же время – чужой, пустой. Как будто кто-то вытащил из него душу, оставив лишь пустую оболочку.

Странное чувство овладело мной – смесь тоски, печали и недоумения. Я ведь знала, что родителей уже нет, но, увидев этот дом, я снова ощутила острую, режущую боль потери. Как будто я ожидала, что они выбегут из дома, замашут руками и кричат мне: "Агнесса! Ты приехала!" Но вместо этого я увидела пустые окна.

– Я ничего не менял, лишь обновил кое-какую технику и купил робота-помощника, – произнес Ален, когда мы вошли в дом.

– Робота? – удивленно приподняла я брови.

– Мне в последнее время было не до готовки с уборкой, – честно признался он, бросив рюкзак в сторону.

Мы попали в просторный холл со светлыми стенами. Тут стоял комод с обувью, вешалка для верхней одежды и зонтов. Также была лестница на второй этаж и дверь на задний дворик. Вправо был небольшой коридор. Там был кабинет, гостевая комната, техническое помещение и вход в гараж. Влево же была арка, что вела в светлую гостиную с большим мягким бежевым диваном, напротив был большой галовизор, перед диваном стоял стеклянный журнальный столик, на полу – пушистый ковер. Между гостиной и кухней был туалет. На небольшой кухне был светлый кухонный уголок со всем необходимым и большой обеденный круглый стол. Тут еще был один выход на задний дворик. На втором этаже было еще четыре главные спальни и три ванные комнаты.

– Я сплю на первом этаже, в гостевой комнате, – встал возле прохода в коридор Ален.

– Почему? – удивилась я, округлив глаза.

– Мне неуютно было жить наверху, – хмыкнул он. – Без них дом будто вымер.

Я посмотрела на него. Мы никогда не были близки, но в его глазах я увидела ту же боль, ту же пустоту, которая была и у меня.

– Мне тоже дом кажется одиноким, – я подошла к мужчине и положила свою руку на его скрещенные на груди руки. – Спасибо, что смотрел за домом, Ален. Мне их тоже не хватает.

Я не знала, что ему сказать еще. Он не был моим отцом, но и не был чужим. Он был частью их жизни, частью их любви, частью того, что делало этот дом таким теплым и родным. И сейчас, в этом пустом доме, он был единственной точкой тепла.

Ален открыл объятия, и я, поддавшись порыву, уткнулась в его широкую грудь, а он меня обнял. Я, не задумываясь, прижалась к нему сильнее, чувствуя его тепло.

Глава 3

В этот миг, когда наши тела соприкоснулись, ледяная стена отчуждения, которую я возводила полтора года, рухнула с оглушительным внутренним грохотом. Я вдруг пронзительно ясно увидела: наша боль – одна, общая, неразделимая. Эта пустота, это чувство утраты – мы разделяем его. И я была такой абсолютно слепой, такой глупой, не видя этого раньше. Я не замечала его одиночества, его тихой печали, которую он прятал за маской жесткого контроля.

В этот момент, прижавшись к его твердому, неподвижному телу, я почувствовала не просто утешение, а острую, почти физическую, жгучую вину. Вину за свою детскую отстраненность, за то, что все эти месяцы я видела в нем только надзирателя, а не человека, пережившего ту же катастрофу. За то, что не замечала ту же боль в его усталом сердце, что и в моём. Какая же я была эгоистичная и несправедливая. Он потерял не только лучшего друга Фабриса, но и Мадлен, которую любил как жену, и Итана, ставшего ему родными.

Он потерял их так же, как и я.

– Прости, Ален, – голос мой сорвался, став тонким шепотом. Я приподняла лицо вверх, всматриваясь в его темные, теперь чуть смягченные, глаза. – Я была так эгоистична, думала только о своей боли.

Под ладошками, покоившимися на его груди, я чувствовала мощный, уверенный ритм его сердца, бьющегося под плотной тканью рубашки, – ритм, который внезапно показался мне родным и необходимым.

– Ничего страшного, Агнес, – ответил он низким, глухим голосом. Он нагнулся, и его горячие губы легко коснулись моего лба, жест, полный нежности, немного уколов своей щетиной.

Мне было на удивление хорошо в его объятиях. Мои руки покоились на его груди, а его – тяжелые, сильные, дарящие ощущение абсолютной безопасности – лежали на моей талии. Я вдохнула глубже, и в нос ударил теплый, обволакивающий запах его дорогого одеколона с нотками сандалового дерева. Очень приятно, а еще ощущался именно его собственный, мускусный, чистый запах, пахнущий силой и немного медициной. Мне так он понравился, что я невольно подалась вперед, словно цветок к солнцу, и уткнулась в его шею, вдыхая этот почему-то одурманивающий, пьянящий, совершенно незнакомый аромат.

Наверное, это всё расслабленность в моей голове из-за алкоголя, потому что иначе я не могла объяснить своё дикое, необъяснимое, абсолютно спонтанное поведение. Ведь я взяла и лизнула его шею. Это было электрическим разрядом, неожиданным, необдуманным движением. Я не понимала, почему я это сделала, но что-то внутри меня – возможно, магия, возможно, демонический инстинкт – просто перехватило управление. Меня охватило головокружительное, острое, почти греховное чувство, одновременно приятное и пугающее.

Тело Алена каменным монолитом напряглось под моими прикосновениями. Я почувствовала, как мышцы его груди и спины стали жесткими, как сталь.

– Что ты… – его голос был резок, сдавлен, прозвучал как приглушенный рык. Ален мгновенно всполошился и резко, решительно отодвинул меня от себя на вытянутые руки, нарушая только что установившуюся близость.

В его глазах мелькнуло чистое, неприкрытое удивление и он пристально, прожигающе, словно рентгеном, смотрел на меня. Но перед этим я успела заметить, как у него по шее волной побежали мурашки, выдавая его реакцию.

Я едва не упала из-за резкости его движений, но устояла. Благо, каблук был невысокий и устойчивый. В груди вспыхнуло жгучее, обжигающее чувство стыда, такое сильное, что хотелось провалиться сквозь пол, смешанное с острой растерянностью. Я не знала, как себя вести, что сказать. Слова застряли в горле, а мысли метались, словно стая испуганных птиц, не давая сосредоточиться.

– Прости, я, похоже, слишком много сегодня выпила, – слова прозвучали жалко. Я поняла, что натворила, и, подхватив длинный подол платья, не поднимая глаз, чуть ли не бегом ринулась на второй этаж.

Я пролетела по коридору и ворвалась в свою старую комнату, захлопнула за собой дверь с такой силой, что задребезжали стекла в ней, и облокотилась о нее спиной.

Сердце невероятно сильно колотилось, отдаваясь гулом в ушах, и вот-вот будто вырвется из грудной клетки. На щеках появился жаркий, пылающий румянец, и я приложила похолодевшие руки к пылающим щекам. Мысли путались, чувства переплелись в один тугой клубок. Оглушающий стыд за свой порыв, странное, непонятное разочарование от его мгновенной реакции и… что-то еще, горячее, запретное, непонятное, тревожное.

Было ли это влечение? Или просто странная, мимолетная вспышка, спровоцированная алкоголем и горем? А что он подумал обо мне? Будет ли он смотреть на меня иначе? Вопросов возникало всё больше, ответов – ни одного.

Я чувствовала себя абсолютно растерянной, словно ребенок, потерявшийся в темном лесу, и всё это из-за одного нелепого, спонтанного жеста, который я совершила, не контролируя себя.

– Что со мной произошло? – прошептала я, почти плача, в темноту комнаты и бессильно стукнулась затылком по двери. – Мне нельзя пить.

Был мой единственный, четкий вердикт. Усталость и путаница в мыслях взяли верх. Я упала на кровать, одеяло укрыло меня от всего мира, и я уснула, так и не разгадав загадку своих чувств. Внутри, в глубине души, оставалось странное, неясное ощущение – смесь смущения, растерянности и… новой, пугающей, но сладостной тяги, которой я никак не могла найти имя.

Глава 4

Я медленно открыла глаза, и утренний свет, проникающий сквозь шторы, заставил меня зажмурится. Голова тяжело пульсировала, отдаваясь глухим стуком от вчерашнего шампанского. Вспоминать все, что произошло после выпускного вечера, было неприятно.

Как я могла оказаться в такой немыслимой, позорной ситуации?

Я лизнула его шею. Это была такая нелепая, такая дикая, пьяная глупость. Воспоминание об этом заставили меня залиться краской стыда. Мне было стыдно до зубовного скрежета, и я постыдно, как воришка, сбежала в свою комнату, оставив Алена, вероятно, в полном недоумении и шоке.

«Боги, мне нельзя пить и одновременно обнимать его! Я веду себя как… как распущенная девчонка!» – эта мысль хлестала меня, а румянец, как жар, вновь заливал щёки, напоминая о предательстве собственного тела.

Я глубоко вздохнула, потерла свои ноющие виски и поняла, что нужно немедленно взять ситуацию под контроль и немного отвлечься. Сначала – привести себя в человеческий вид. Я встала со своей кровати, застеленной светло-зеленой постелью, и, накинув халат поверх поверх голого тела, так как я вчера смогла перед сном только снять платье и пойти спать так, пошла в сторону ванной, чувствуя себя при этом помятым флагом.

Надо было привести себя в порядок и выпить мощную таблетку от похмелья. К счастью, они были в моей аптечке. После них мне стало сразу лучше. Голова перестала болеть, и прошло неприятное чувство в животе. А после прохладного, почти ледяного душа я совсем ожила. Поэтому вниз я шла в достаточно благодушном настроении. После кофе я могла бы уверенно сказать, что внутренний демон стыда усмирен.

Осторожно выйдя из своей комнаты в домашних шортиках и маечке нежного голубого оттенка, я начала спускаться по лестнице, с замиранием сердца, словно ступая на минное поле, ожидая увидеть Алена. И действительно, он стоял на кухне, спиной ко мне, готовя какой-то зеленый коктейль – скорее всего, протеин или витаминный комплекс.

Мое внимание автоматически было привлечено к его фигуре. Высокий, с широкими плечами и тонкой талией, Ален всегда выглядел привлекательно, но сегодня каждый его контур казался мне новым, опасным и манящим. Его темные волосы были слегка растрепаны, а на черной футболке были видны пятна пота.

«А у него хорошая фигура, и он, похоже, только закончил утреннюю тренировку. Ему очень идут черные шорты» – некстати подумалось мне, когда мой взгляд скользнул на его округлые ягодицы.

Я тряхнула еще немного мокрой после купания головой, чтобы отогнать эти непотребные, предательские мысли. Мои мысли путались в попытках понять, как я могу разговаривать с ним после вчерашнего. Должна ли я притвориться, что ничего не произошло, или как-то извиниться, хотя бы намеком?

– Доброе утро, – прошептала я, стараясь не выдать голосом, как сильно волнуюсь.

– Доброе, Агнес, – он взял стакан с уже готовой зеленой жижей, повернулся ко мне лицом и вальяжно облокотился ягодицами о столешницу. – Как себя чувствуешь? Голова не болит?

– Я выпила таблетку, а после кофе точно приду в себя, – направилась я к кофемашине.

Кажется, он тоже не хотел ворошить вчерашнюю ситуацию, и это было мне лишь на руку. Уж очень неловко. Но тут у меня возникла дилемма: чашки были на полке, прямо возле Алена, и мне надо было подойти к нему почти вплотную, чтобы взять её. Это было испытание.

«Глупая!» – мысленно дала я себе подзатыльник и, затаив дыхание, я подошла к Алену.