ТЕПЛОЕ МЕСТО

Мальчик, глядя на неё, сказал однажды:

— Она как будто ждёт чего-то.

Мать в это время лежала рядом с сестрой и не спала.

После этого сестра стала есть медленнее остальных и всё время оглядывалась. Мальчик заметил это раньше, чем мать: пришёл в подвал с фонариком, посветил в угол и долго смотрел, как она ест.

— Она худая, — сказал он.

Мать сидела рядом и молчала.

— Её надо к врачу, — сказал мальчик.

Он сказал это громко и некому — в подвале, где были только кошки.

Потом он ушёл и вернулся с Зоей Ивановной. Она спустилась на две ступеньки, посмотрела и сказала:

— Не трогай.

— Но она...

— Не трогай, — повторила Зоя Ивановна. — Она сама. Они сами умеют.

Она постояла ещё немного и добавила тише:

— Если тронуть — бросит.

Мальчик не понял, кого бросит. Он сел на ступеньку и просидел там, наверное, час, и смотрел, как сестра ест. Мать сидела рядом с ней.

С этого дня мальчик стал приносить еду не в миску, а на бумажке и класть её в угол, отдельно. Мать не мешала. Мать и сама стала приносить ей еду отдельно: брала кусок и клала перед ней, в стороне от миски.

Сестра ела и оглядывалась; она ела медленно, кусок за куском, и между кусками поднимала голову и слушала коридор, будто ждала, что оттуда кто-нибудь придёт.

Двор узнал об этом, когда погибла половина помёта на соседней улице. Об этом рассказала Рая: пришла утром с метлой, остановилась у баков и сказала Зое Ивановне:

— У Райки в подвале все котята. Пять штук. Вчера были, сегодня нет.

— Что, потравили? — спросила Зоя Ивановна.

— Не знаю. Лежат.

Зоя Ивановна ничего не сказала. Она высыпала в миску то, что принесла, и пошла домой.

Днём во дворе говорили об этом ещё два раза. У гаражей стояли двое мужчин, и один сказал:

— Кто-то травит.

— Кто? — спросил второй.

— А кто их любит.

Второй засмеялся и сказал, что собак тоже надо травить, и они заговорили о другом.

Зоя Ивановна в это время поднялась на второй этаж и постучала в дверь Толика. Она стояла на площадке и говорила через дверь:

— Толик, закрой подвал.

Он что-то ответил — коротко, недовольно.

— Закрой, — сказала она. — Там котята.

Дверь открылась. Они поговорили ещё минуту, и Толик сказал, что дверь и так на замке, и что кошки ходят через лаз, и лаз он не заделает, потому что там труба.

— Тогда оставь как есть, — сказала Зоя Ивановна.

— А я что делаю, — сказал Толик и закрыл дверь.

Замок на двери котельной был старый, и ключ от него был только у Толика. Но лаз под трубой оставался открытым, и через него в подвал шёл воздух, и в этом воздухе в те дни было что-то, чего котята не знали.

Мать в тот день не вышла из подвала. Она лежала у коробки и слушала.

К ночи она вышла, прошла через двор и вернулась через час. От неё пахло чужим подвалом. Она уходила через лаз, вдоль стены, за гаражи, — туда, где начиналась соседняя улица, — дошла до их двора и остановилась у открытого подвала.

Там было тихо.

Она не пошла внутрь. Постояла у входа, втянула воздух и услышала то, что слышат в таких местах: ничего. Ни писка, ни шороха, ни движения. Только запах — сладкий, тяжёлый, — от которого шерсть на спине поднималась сама.

Она стояла там, наверное, минуту. Потом повернулась и пошла домой.

Она легла к котятам и не спала до утра.

Котята не знали, что случилось. Они знали только, что мать вернулась другая: от неё пахло не улицей, а бедой, и она лежала ближе обычного. Они прижались к ней и уснули, и она не ушла.

Утром она встала первой. Подошла к миске, постояла, посмотрела на пустую жесть и пошла к лестнице. На середине ступенек остановилась, обернулась и посмотрела вниз — туда, где в нише спали трое. Потом пошла дальше.

Котята проснулись оттого, что стало холодно. Они вылезли из коробки и пошли искать её — по коридору, к ступенькам, — и остановились у нижней, потому что дальше было нельзя. Они стояли и смотрели наверх, где был свет.

Игра была не отдыхом от охоты.

Игра и была охотой — только без голода.

6. Двор

«Мир открывается тому, кто вышел. Дом остаётся тому, кто вернулся.»

В середине апреля снег сошёл. В подвале этого не было видно, но воздух стал другим: он шёл из-под двери тёплый и пах землёй, Толик перестал топить каждый день, и в нише по утрам стало прохладно.

Однажды утром он поднялся по лестнице и не закрыл за собой дверь. Дверь осталась приоткрытой — на ладонь, не больше.

Такого не было никогда. Дверь в котельную открывалась только тогда, когда Толик входил или выходил, и всегда закрывалась за ним с тем же стуком, который котята знали с рождения. Теперь она стояла приоткрытой, и в щель шёл свет — серый, дневной, — и вместе с ним шёл воздух.

Воздух был тёплый и пах так, что у котят поднималась шерсть на спине: землёй, водой, чем-то сладким, чем-то гнилым, чужими следами.

Это был двор. Они не знали этого слова; они знали, что там, за дверью, есть что-то большое.

Мать встала и пошла к лестнице, и котята пошли за ней. Они поднимались медленно, как учились ходить: сначала усы, потом голова, потом лапы. Ступеньки были холодные и шершавые, и на каждой было по-своему пахнуще: на первой — углём, на второй — мокрым бетоном, на третьей — чем-то новым, от чего шерсть на спине поднималась сама.

Мать села у самого верха и посмотрела наружу. Котята сели на ступеньку ниже и тоже посмотрели. Свет был не такой, как в подвале: он был большой и белый, и от него болели глаза.

Мать вышла. Они остались. Она вернулась через несколько шагов, посмотрела на них и коротко позвала — тем самым коротким звуком, который означал «сюда».

Полосатый котёнок вышел первым и прижался к земле, потому что земля оказалась не такой, как пол. Она была неровная, тёплая местами и холодная местами, и пахла сразу всем.

Запахов было слишком много. Они шли со всех сторон и не складывались ни в мать, ни в еду, ни в опасность; они были просто запахами — асфальт, вода, мусор, прошлогодний лист, чья-то обувь, чья-то еда, дым. Он стоял и не двигался, и усы у него дрожали.

Двор лежал перед ним, и в нём было слишком много всего сразу. Слева стояли гаражи — длинный ряд железных дверей, выкрашенных в разный цвет, и у каждых двери был свой запах. Справа был дом: пять этажей, подъезды, крыльцо с тремя ступеньками, клумба, в которой ещё ничего не выросло. Посреди двора лежал асфальт, мокрый после ночного дождя, и в нём отражалось небо — серое, высокое. У дальнего забора стояла будка, и в будке жила собака.

Котята ещё не знали, что это будка и что это собака. Они знали, что оттуда идёт запах, от которого хочется уйти.

Потом вышел рыжий. Он вышел смелее, сделал два шага и наступил в лужу. Вода была холодная: он подпрыгнул, отскочил и встряхнул лапой. Мать села и стала вылизывать лапу — будто показывала, что делать. Он сел и тоже стал вылизывать лапу.

Сестра вышла последней. Она вышла и сразу легла, прижавшись к стене, и от стены не отходила. Мать подошла к ней и лизнула её в макушку.

Двор был большой. Он был втрое больше подвала, и в нём было небо — они увидели его не сразу, потому что смотрели под лапы, а потом полосатый поднял голову и замер.

Небо было высокое. Оно двигалось.

Он смотрел на него долго, задрав морду, и не мог понять, что это и почему оно не падает. Небо было самым странным из всего, что он видел: оно не пахло, не имело края, в него нельзя было ткнуться носом и понять, что там. Оно просто было — большое, светлое и пустое.

Полосатый просидел так, наверное, минуту, и за это время по небу прошло облако, и тень от него легла на двор, и котята вздрогнули.

Тень двигалась. Она ползла по асфальту, по стене, по их спинам — и ушла.

Мать не подняла головы. Она знала, что это облако; она знала это двенадцать лет и не считала нужным объяснять. Полосатый ещё раз посмотрел вверх и отвернулся.

Небо было не для него: у него не было ни запаха, ни края, и с ним нельзя было ничего сделать.

Потом над двором пролетел голубь. Он пролетел низко, тяжело, с шумом, и все трое котят прижались к земле, а мать присела и подалась вперёд всем телом, и глаза у неё стали узкие и чёрные. Голубь сел на гараж и пошёл по крыше, кивая головой.

Мать смотрела на него. Котята смотрели на мать.

Они не знали, что делать с голубем; они знали только, что мать стала другой, и эта другая мать была им понятна так же, как прежняя: она чего-то хотела.

Голубь улетел. Мать села и облизнулась.

За забором залаяла собака. Она залаяла тяжело, с хрипом, и в этом лае была не злость, а скука: так лают собаки, которые сидят на цепи весь день и лают на всё, что движется.

Котята прижались к земле. Мать не прижалась: она повернула голову к забору и прислушалась. Собака замолчала. Мать подождала и пошла дальше — вдоль стены, к бакам.

Котята пошли за ней, и серая оглянулась на забор ещё раз. За забором ничего не было видно: только доски и небо. Но она запомнила: там, за досками, есть кто-то большой, и он лает, и мать на него не реагирует так, как на кота. Значит, это не опасность. Значит, это просто шум.

Во дворе хлопнула дверь подъезда. Котята бросились к стене, все трое, и сбились в один комок.

Мать не двинулась.

Из подъезда вышла Зоя Ивановна с сумкой. Она дошла до баков, поставила сумку на землю и только потом увидела их.

— Ох, — сказала она.

Она стояла и смотрела.

— Выросла, — сказала она матери. — И трое. Трое, — повторила она и посмотрела на котят.

Котята смотрели на неё из-под стены. Зоя Ивановна говорила с ними, как говорят с людьми, которые всё понимают, но не отвечают.

— Вон ты какой, — сказала она полосатому. — В отца, что ли.

Отца котята не знали: он был откуда-то из-за гаражей, и в этот двор его не пускали.

— Ничего, — сказала Зоя Ивановна. — Вырастете — разбежитесь. Все разбегаются.

— Я вот не разбежалась, — сказала она неизвестно кому.

Котята не поняли.

Она постояла ещё немного, посмотрела на них — и полезла в сумку. Достала кусок курицы и положила его на кирпич, как всегда, и отошла на три шага.

Мать подошла и села у кирпича. Она не ела: она смотрела на котят.

Полосатый вышел первым — так же, как из двери. Он дошёл до кирпича, обнюхал курицу и взял её в зубы. Курица была больше его головы: он не смог её поднять и потащил по земле. Рыжий подошёл и вцепился в тот же кусок с другой стороны, и они тянули в разные стороны и рычали.

Сестра не подошла: она сидела у стены и смотрела.

Зоя Ивановна смотрела на них и молчала. Потом сказала:

— Ладно.

И пошла к бакам.

Мать ела первой. Она отняла курицу у обоих — просто взяла и унесла к стене, — и они не посмели возразить. Она ела, а они сидели рядом и ждали. Она оставила им половину.

Во второй половине дня во двор вышел мальчик. Он вышел с мячом и сначала не заметил их, а потом заметил и остановился.

— Ого, — сказал он.

Он не подошёл сразу: постоял, потом сел на корточки там, где стоял, и положил мяч на землю.

— Выходите, — сказал он.

Котята не вышли. Мать лежала у стены и смотрела на него.

Мальчик подтолкнул мяч ладонью. Мяч покатился — медленно, по неровному асфальту, — и остановился в двух шагах от котят. Рыжий смотрел на него. Мяч был круглый, красный и пах резиной.

Рыжий прижался к земле, повёл задом и прыгнул. Он промахнулся, но мяч откатился, и он бросился за ним, и мяч откатился снова, и он погнался.

Полосатый смотрел. Потом пошёл и тоже тронул мяч лапой.

Мальчик смеялся тихо, чтобы не спугнуть.

Наверху открылось окно, и женский голос позвал:

— Петя!

Мальчик поднял голову.

— Сейчас, — сказал он.

Он не ушёл сразу: ещё посидел, глядя на котят, и сказал им, как будто они понимали:

— Я завтра приду.

Потом взял мяч и побежал к подъезду, и на крыльце обернулся. Мать смотрела ему вслед. Она не мяукала ему вслед, как другим людям; она просто смотрела, пока он не скрылся за дверью.

Мать не мешала.

К вечеру стало холоднее, и мать встала. Она пошла к двери и на пороге остановилась. Котята шли за ней; рыжий шёл последним — он всё время оборачивался на мяч, который остался лежать посреди двора. Мать стояла у двери, пока все трое не вошли, потом вошла сама.

Дверь за ними закрылась.

Двор был больше подвала. К вечеру это перестало быть важным: важно было, что в подвал можно вернуться.

7. Отъём

«Мать учит не присутствием, а отсутствием: сначала на час, потом на день, потом навсегда.»

В мае молоко кончилось совсем. Оно ушло не сразу — сначала его стало меньше, потом оно стало горьким, потом мать просто перестала ложиться. Она приходила, садилась рядом с коробкой и смотрела, как они возятся, и в глазах у неё было что-то, чего котята ещё не умели читать.