ТЕПЛОЕ МЕСТО

Потом она замурлыкала. Мурлыканье было не такое, как шипение: оно шло из глубины, ровное и низкое, и от него в груди становилось тепло — не снаружи, а внутри, будто тепло капало откуда-то из-под рёбер. Котята прижались к этому звуку и заснули.

С этого дня мурлыканье стало для них тем же, чем тепло: знаком, что всё в порядке. Мать мурлыкала, когда они ели, когда засыпали и когда лизала их — по одному, в одном и том же порядке: сначала рыжего, потом полосатого, потом серую. Порядок не менялся никогда.

К концу третьей недели полосатый котёнок уже слышал то, чего не слышали люди: как в трубе за стеной идёт вода — тонко, на одной ноте. Мать слышала то же, и они поворачивали головы одновременно.

Мальчик наверху этого не слышал. Он сидел на корточках и говорил:

— Тихо у вас тут.

Он приходил и говорил с ними, как с людьми, и ждал ответа; ответа не было, и он не обижался — сидел, смотрел на них и иногда что-то рассказывал: про школу, про то, что завтра будет контрольная, про то, что отец опять не пришёл.

Котята не понимали слов, но слышали голос: ровный, негромкий, спокойный. Голос ничего не требовал. Мать смотрела на него и мурлыкала — но не так, как котятам: тихо, почти беззвучно, — потом вставала и шла к нему. Он гладил её по спине, и она стояла.

Котята смотрели и запоминали: этот человек — можно. Они запоминали не словами, слова им были не нужны; они запоминали телом — если мать не уходит и не шипит, значит, рядом можно находиться.

Мальчик говорил много: про школу, где была контрольная и все списали, а он не успел; про то, что отец опять не пришёл в субботу; про то, что мама говорит «ну и ладно».

— Ну и ладно, — повторил он и посмотрел на мать.

Мать смотрела на него и не двигалась.

Котята не понимали слов, но понимали голос. Когда мальчик говорил спокойно, голос шёл ровно и в конце фразы опускался вниз, и это было похоже на мурлыканье. Когда он говорил про отца, голос становился другим — короче, выше, с паузами; на эти паузы мать поднимала ухо.

Она не знала, что такое отец; она знала, что такая пауза бывает у людей, которым больно, и что в такие минуты лучше сидеть рядом и не уходить. Она и сидела.

Мальчик уходил, и дверь наверху закрывалась; мать возвращалась к ним, ложилась, и от неё пахло асфальтом и немного шоколадом. Этот запах стал означать то же, что мурлыканье.

Ночью, когда все уходили, подвал начинал звучать иначе: котёл остывал и щёлкал — не так, как днём, а медленно, с долгими промежутками, будто внутри него что-то оседало; труба переставала гудеть, и в наступившей тишине становилось слышно, как в стене идёт вода.

Серая в первую такую ночь не спала: она лежала и слушала тишину, и тишина была не пустая, а полная — в ней шевелилось, капало и дышало. Ей стало страшно, и она запищала — тонко, как пищат все, кто зовёт.

Мать не встала: она дотянулась до неё головой, коротко, не открывая глаз, и лизнула её в макушку, и снова затихла.

И этого хватило: Серая поняла, что тишина — это тоже фон, он ничего не значит, и можно спать.

Слух говорил о том, чего не видно; поэтому ему верили больше, чем глазам.

3. Вибриссы

«Стена, найденная усами, крепче той, что видна.»

Усы у них выросли раньше, чем открылись глаза, — тонкие, короткие, белые; к четвёртой неделе они стали длинными и жёсткими и торчали в стороны, как у матери, и к этому времени котята уже понимали, где стена, не касаясь её.

Усы были не украшением: они были длиннее морды, и на конце каждого сидело что-то, что чувствовало движение воздуха. Когда котёнок шёл, воздух расходился перед ним, натыкался на стену и возвращался, и усы говорили: близко, стой.

Днём это было почти не нужно — глаза справлялись сами; ночью и в темноте это было всё.

Мать ходила по подвалу, не глядя под лапы, и знала, где коробка, где ведро, где на полу лужа, — не потому, что помнила, а потому, что чувствовала каждой щетинкой. Котята смотрели на неё и не понимали, как она это делает, а потом начали понимать: у них тоже было это, только слабое, и оно росло с каждым днём, как росли они сами.

Полосатый котёнок лежал у края ниши и смотрел в коридор, а в коридоре было темно. Он вытянул голову и почувствовал, как оттуда тянет воздухом: воздух был холоднее того, что был вокруг, шёл низко, по полу, и в нём был запах мокрого бетона. Котёнок не знал, что это сквозняк; он знал только, что там, откуда тянет, — другая комната.

Он встал, сделал шаг, потом второй; пол под лапами был шершавый и холодный. Он остановился. Усы были расставлены широко, и он чувствовал ими воздух: справа воздух двигался быстрее, слева медленнее. Справа был проход. Он пошёл направо и упёрся носом в коробку.

Мать подошла сзади, взяла его за шею и унесла. Он пробыл вне ниши меньше минуты.

Коридор был длинный, в две стороны, и в нём было темно, как бывает темно в подвалах, где нет окон. Слева стояли старые шкафы, и от них пахло краской и мышами; справа была стена, а вдоль стены — вёдра, свёрнутые половики и велосипед, которого никто не трогал много лет. Посреди коридора лежал коврик, и на коврике стояла жестяная банка с окурками; дальше был поворот, а за поворотом — лестница.

Всё это он узнал потом, шаг за шагом, а тогда лежал у края ниши, видел только темноту и чувствовал, что оттуда тянет.

Мать не запретила ему выходить; она запретила ему уходить далеко — это было разное, и он понял это только через неделю.

На следующий день он вышел снова, и на этот раз шёл медленно, потому что уже научился: сначала усы, потом голова, потом лапы. Усы говорили, где стена; голова говорила, где верх; лапы говорили, где скользко. Он дошёл до середины коридора и сел.

Здесь пахло сильнее всего: углём, мышами, мокрым, чужим человеком. Он сидел и втягивал воздух, и усы у него двигались вперёд-назад, будто он читал по ним, как по строчкам. Потом он услышал, как сзади идёт мать, и вернулся.

Она не ругала его; она шла рядом.

С этого дня она стала водить их по подвалу. Шла впереди, а они за ней, и останавливались, когда останавливалась она. Она показывала им подвал так, как показывают дом: вот угол, где сухо; вот место, где капает с трубы; вот лаз, куда можно пролезть; вот ступеньки, по которым нельзя.

Угол, где сухо, был за шкафом: там лежала газета, пожелтевшая и хрупкая, и на газете было тепло от стены. Место, где капает, было у трубы: там всегда стояла лужа, и в луже плавала ржавая вода. Лаз был под дверью — узкая щель, в которую проходил воздух, но не проходила кошка.

Ступеньки были главным.

Она подводила их к каждому месту и садилась. Это было важнее слов: она садилась, и они садились, и в этом была вся наука. Если мать садилась и не уходила, значит, здесь можно; если вставала и шла дальше, значит, нельзя.

Они выучили подвал за неделю и знали его не глазами, а лапами: где пол шершавый, где гладкий, где скользко, где под лапой что-то хрустит.

Мать поднималась по ступенькам до половины и садилась; котята подходили к нижней и смотрели вверх. Там был свет — не такой, как у котла. У котла он был живой и дрожал, а этот был ровный, серый, и от него тянуло холодом и ещё чем-то, чего в подвале не было.

Однажды сестра полезла выше матери. Мать догнала её, взяла за шею и сняла; сестра пищала, а мать не отпускала, пока не спустилась вниз, и только там разжала зубы и лизнула её — коротко, в макушку. Сестра села и стала вылизывать лапу, будто ничего не случилось.

Она всегда ходила дальше всех, и это было странно: она была меньше братьев, ела медленнее, уставала быстрее — и всё равно лезла туда, куда другие не лезли. Мать следила за ней больше, чем за остальными, и всё равно не успевала.

Однажды сестра пошла по коврику, поскользнулась на мокром полу и упала на бок. Она не заплакала: встала, отряхнулась и пошла дальше. Мать подошла, обнюхала её и лизнула — коротко, в макушку, — и сестра села. Они сидели рядом, и обе смотрели в темноту коридора.

К концу четвёртой недели котята знали подвал на двадцать шагов вокруг ниши: где тёплая труба, где холодный пол, где лежат коробки, где пахнет крысами. Они знали это усами и лапами, а не глазами; глаза всё ещё показывали пятна, а в темноте не показывали ничего.

У подвала была своя карта, и она была не про то, что видно, а про то, чего нельзя касаться. Лужа — нельзя: холодно и мокро. Поленница — можно, но осторожно: там живут мыши, и оттуда можно упасть. Труба — можно, но только если не касаться голым боком: она горячая. Дверь — можно, но только смотреть, а не выходить.

Серая выучила эту карту быстрее братьев. Она вообще училась быстрее — просто с ней это было незаметно, потому что она ничего не показывала: сидела, смотрела, запоминала. Подолгу сидела она у лаза под дверью: оттуда тянуло двором — асфальтом, снегом, дымом, чем-то живым, что ходило там, наверху. Она садилась так, чтобы усы попадали в струю воздуха, и сидела, и усы у неё медленно двигались.

Мать не мешала ей; иногда она сама подходила, садилась рядом, и они слушали двор вдвоём — одна большая, другая маленькая, обе с усами в струе воздуха.

Однажды в подвале погас свет. Лампа на проводе мигнула и погасла, и стало совсем темно — так темно, как бывает только под землёй, где нет окон.

Котята замерли; сестра запищала. Мать не издала ни звука: она прошла между ними, и они почувствовали, как она движется, — по воздуху, по шагам, по теплу. Потом она легла, и они нашли её.

Никто из них не видел её в темноте, и все трое знали, где она. Они ползли к ней, и каждый тыкался носом в её шерсть и успокаивался, потом ложился и слушал, как она дышит.

Свет вернулся через час: Толик ругался наверху и стучал по щитку, и от его стука в проводе что-то щёлкало. Этот час они лежали неподвижно. Сестра прижималась к материному боку и дрожала — мелко, часто, — и мать лизала её, не переставая. Полосатый лежал с открытыми глазами и слушал. Рыжий спал.

Потом свет вернулся, и оказалось, что всё это время они видели: глаза привыкли, и в темноте проступили серые пятна — угол коробки, труба, край ниши. Темнота была не пустой: в ней было всё то же, что и при свете, только тише.

К этому времени котята уже спали. В темноте они спали лучше.

К пятой неделе у них начали чесаться дёсны. Они грызли всё: край коробки, угол валенка, палец матери, если он оказывался близко. Мать отнимала палец и уходила. В нише появился новый запах — кисловатый, тёплый, — он шёл у них изо рта.

Зубы резались. Они не понимали, что с ними происходит, и вели себя так, как ведут себя все, кому больно и кто не знает почему: грызли, чтобы стало легче.

Мать приносила им старую тряпку, и они грызли тряпку. Тряпка была мягкая и не помогала, но пахла матерью, и от этого становилось легче.

Однажды сестра добралась до материного хвоста: хвост лежал на полу, длинный и спокойный, и она вцепилась в него зубами. Мать не зашипела — она подняла голову, посмотрела на неё и медленно, очень медленно убрала хвост. Сестра пошла за ним. Мать убрала его снова. Так повторялось три раза, и на четвёртый мать встала и ушла на другую сторону ниши. Сестра села и посмотрела ей вслед, потом вернулась к тряпке.

Так они и жили в те дни: грызли, спали, ели и ходили за матерью по подвалу, как ходят за проводником, который знает дорогу и не объясняет её.

Мир, который можно найти с закрытыми глазами, уже не чужой.

4. Зубы

«Молоко — это долг. Зубы — это расплата.»

Первая твёрдая еда пришла в подвал в конце марта: Толик принёс газету, свёрнутую кулём, и вывалил её в миску у котла. В газете была рыба — мелкая, вяленая, с головой и хвостом.

Весна была видна не глазами, а по котлу. Он уже не гудел так, как в феврале: огонь горел ровнее, Толик подкладывал уголь реже, и к вечеру железо остывало быстрее. В подвал стало приходить больше воздуха — того, что с улицы, — и в этом воздухе было что-то новое, чего зимой не было: земля.

Котята чуяли это раньше людей, мать — раньше их. Она подходила к лазу под дверью и стояла там подолгу, втягивая воздух, и хвост у неё ходил медленно, из стороны в сторону.

Мать подошла к миске первой: взяла рыбу и унесла в нишу. Котята обнюхали её и не стали есть.

Тогда мать сделала другое: легла рядом, взяла рыбу в зубы и начала рвать её на куски. Куски она не съела, а оставила перед ними, и запах рыбы заполнил нишу быстро, как заполняет водой яму.

Рыжий чихнул. Полосатый отступил на шаг и снова подошёл. Сестра не подошла вовсе — она сидела в стороне и смотрела, и нос у неё морщился.

Мать ждала. Она лежала рядом с кусками и не ела, и это было важнее всего, что она делала: если мать не ест, значит, сначала должны есть они.

Полосатый котёнок взял кусок в рот и подержал: он не знал, что с ним делать. Мать подтолкнула его носом. Он пожевал — край куска был твёрдый, а середина мягкая, — жевал долго, и половина вываливалась, а потом проглотил.

Сестра не смогла: она брала кусок и выплёвывала, и пищала, и снова брала. У неё не хватало сил. Мать села рядом с ней и стала рвать рыбу мельче.

К вечеру сестра тоже ела.

С этого дня им давали твёрдое каждый день. Не всегда рыбу: иногда кашу с мясом, иногда хлеб, размоченный в молоке, иногда куриные кости, которые приносил мальчик.

Кости они не умели.

Мать умела: она брала кость и грызла её сбоку, короткими движениями, и через минуту кость ломалась. Однажды рыжий попробовал сам — взял кость и стал грызть её не сбоку, а с конца, и кость не поддавалась, и он грыз громче и быстрее, а потом подавился, закашлялся и выронил её. Мать подошла, села рядом и дождалась, пока он прокашляется, потом взяла ту же самую кость, повернула её так, чтобы край был сбоку, и стала грызть медленно, чтобы он видел.

Он смотрел. Через неделю он грыз кости сам.

Котята смотрели и учились — не потому, что понимали, а потому, что смотрели. Мать не объясняла: она просто делала, и они делали то же, что она, и сначала у них не получалось, а потом получалось.

Однажды Зоя Ивановна принесла в подвал кастрюльку. Она поставила её у двери, сняла крышку и отошла. В кастрюльке была каша с мясом — тёплая, разваренная, с запахом, от которого котята забыли, что они осторожные.

Мать подошла первой и попробовала, потом отступила и села.

Котята ели из кастрюльки, толкаясь, и каша была горячая, и они отскакивали и возвращались, и ели снова. Зоя Ивановна стояла на ступеньках и смотрела.

— Едят, — сказала она.

И пошла наверх, и вернулась через минуту с тряпкой, чтобы вытереть пол. Она вытирала пол и ворчала, что развели грязь, и котята разбегались от тряпки, и это было похоже на игру. Мать сидела в стороне и смотрела; она не мешала ни есть, ни разбегаться.

К пятой неделе у них прорезались все молочные зубы. Они были острые и тонкие, как иголки, и когда котята кусали друг друга в игре, оставались царапины.

Мать кусала иначе: брала за шею, но не сжимала до крови. Однажды она взяла сестру слишком сильно, и та запищала, и мать сразу отпустила и лизнула это место.

К концу марта в подвале стало теплее; труба уже не гудела так громко, и уголь в котле горел ровнее.

Толик стал приходить реже. Раньше он был частью подвала, как труба или котёл; теперь он приходил, делал своё и уходил, и в подвале оставался его запах — табак, масло, уголь, — и этот запах выветривался всё быстрее.

У него была кошка. Давно. Она приходила к котлу каждую зиму, садилась на ящик и смотрела, как он работает; летом она уходила во двор и возвращалась осенью, и так было лет восемь. Потом она не вернулась.

Толик не искал её и не говорил о ней; но с тех пор он ставил миску у ворот гаража — каждый день, зимой и летом, — и никто во дворе не знал, зачем. Котята не знали про ту кошку и не могли знать; они знали только, что от миски у ворот гаража иногда пахнет едой, что этот человек не кричит и не машет руками и что от его куртки пахнет так же, как от коробки.

Однажды он пришёл днём, сел на ящик и закурил. Котята играли у ниши: брат ловил сестру за хвост, сестра отбивалась, полосатый сидел и смотрел. Толик смотрел на них.

— Трое, — сказал он. — Куда вас.

Он докурил, бросил окурок в жестянку и ушёл.

Через день он принёс коробку. Поставил её в углу, недалеко от котла, и положил внутрь старую куртку; куртка пахла табаком и ещё чем-то давним, чего в подвале не было. Мать обнюхала коробку, залезла внутрь, потопталась и легла, а к вечеру перенесла туда котят.

Новое место было выше и суше, и в нём пахло человеком: табаком и потом. Котята спали в коробке, а мать — рядом, на полу. Ночью ей было холодно, но она не залезала к ним: в коробке было тесно. Она лежала у коробки, свернувшись, и во сне у неё дёргались лапы.

Первые ночи в коробке котята не спали: место было новое, высокое, и в нём пахло человеком, и этот запах был сильнее, чем всё остальное.

Рыжий вылез первым и пошёл искать мать. Он дошёл до края коробки, посмотрел вниз, не решился и сел. Потом сел рядом с ним полосатый. Потом серая. Они сидели втроём у края и смотрели вниз, где на полу лежала мать.

Мать подняла голову и не поднялась к ним: она ждала.

И тогда серая сделала то, чего не сделали братья: она сползла вниз — неуклюже, боком, цепляясь когтями за картон, — и оказалась на полу. Мать лизнула её. Рыжий и полосатый сползли следом.

К утру все четверо спали на полу, а коробка стояла пустая. Потом они всё-таки в неё вернулись — когда стало холодно.

К началу апреля они уже ели всё, что давали, и просили ещё. Молоко у матери почти кончилось, и котята сосали реже — больше по привычке; когда они подходили, она вставала и уходила.

Они не понимали. Она возвращалась через минуту и ложилась рядом, но не давала сосать: она держала их на расстоянии.

Мальчик заметил это первым. Он сидел на корточках у двери и смотрел, как сестра ходит за матерью по кругу.

— Она не даёт им, — сказал он.

— Пора, — сказала Зоя Ивановна.

Она стояла наверху, на ступеньках, и держала сумку обеими руками.

— Что пора?

— Всё пора, — сказала она. — Они уже не маленькие.

Мальчик не понял: он ещё думал, что забота — это когда дают.

Вечером он принёс блюдце с молоком и поставил его в нишу. Мать посмотрела на блюдце и не подошла; котята подошли. Они пили из блюдца, и это было не то же самое, что пить из матери, но тоже молоко, и они пили, и толкались, и сестра пила последней. Мать сидела в стороне и смотрела.

В первый раз это было обидно. Сестра ходила за ней по подвалу и тыкалась носом в живот, и мать отступала, и сестра шла за ней, и так они ходили по кругу, пока сестра не садилась и не начинала плакать.

Мать не подходила.

Круг становился всё меньше, и в конце сестра просто села посреди подвала и заплакала. Мать стояла в двух шагах. Она смотрела на неё и не двигалась, и в этой неподвижности было больше, чем в любом шипении: так стоят, когда очень хотят подойти и знают, что нельзя.

Потом сестра встала и пошла к миске. Она ела, всхлипывая, и это было некрасиво, и никто её не утешал.

В ту ночь она впервые спала не у материного живота, а в стороне — у стенки коробки. Мать легла так, чтобы между ними было расстояние в ладонь: ни больше, ни меньше.

К концу недели они перестали просить. Еду теперь давали в миске, и они ели из миски, толкаясь и отпихивая друг друга.

Мать ела последней: стояла в стороне и ждала, пока они наедятся, потом подходила, доедала то, что осталось, и облизывала миску — тщательно, по краю, будто мыла посуду. Иногда она облизывала и котят — по одному, в том же порядке: рыжего, полосатого, серую. Порядок не менялся никогда.

Мать отнимала молоко так же, как давала: молча.

5. Игра

«Всё, что кошка делает всерьёз, она сначала делает в игре.»

Играть они начали раньше, чем перестали сосать.

Сначала это была возня в коробке: один кусал другого за ухо, второй переворачивался и бил задними лапами. Правила были простые — за ухо можно, за хвост можно, в глаз нельзя, — и в глаз они не попадали, потому что глаз закрывался. Правил им никто не объяснял; их чувствовали.

Когда рыжий кусал слишком сильно, полосатый взвизгивал и отходил, и игра останавливалась сама, без всякого запрета. Через минуту они сходились снова, и рыжий кусал слабее.

Так они учились мере — а мера была не в силе, а в том, чтобы другой остался.

Мать следила за ними краем глаза и не вмешивалась, пока визг был игровой. Когда визг становился другим — длиннее, злее, — она поднимала голову, и этого хватало: они расходились. Потом кто-нибудь из них не выдерживал и бросался первым.

К пятой неделе игра стала охотой.

Брат прятался за коробкой и ждал; сестра шла мимо, и он бросался ей на спину, и они катались по полу, и пыль поднималась столбом. Полосатый не участвовал: он сидел у края и смотрел. Потом стал участвовать.

Первая его атака была неудачной: он прыгнул, но не рассчитал и врезался в коробку. Брат отскочил. Полосатый сел и стал вылизывать лапу, будто ничего не случилось. Прыгать он научился через два дня.

Однажды в игру вошла мать. Она лежала у ниши, и хвост у неё свисал с края коробки и двигался. Полосатый увидел хвост и замер. Хвост двинулся снова — медленно, лениво, — и полосатый прыгнул.

Мать убрала хвост за полсекунды до того, как он до него добрался. Он упал на пустое место. Мать посмотрела на него и опустила хвост снова. Он прыгнул ещё раз — и снова промахнулся.

На третий раз он не прыгнул: лёг, прижал уши и стал ждать. Хвост двигался — он ждал. Хвост замер — он ждал. Потом он прыгнул и попал.

Мать не отняла хвост. Она дала ему подержать его секунду, а потом встала и ушла.

Это был первый урок охоты, и он был не про прыжок. Он был про ожидание.

Сестра играла мало: уставала раньше всех и часто уходила в угол, ложилась там, свернувшись, и смотрела, как они возятся.

Со временем игр стало больше. Они играли с пылью, которая висела в луче света от лампы. Играли с жуком, который заполз в подвал по трубе: жук был тёмный, блестящий и глупый, полз по полу, а они трогали его лапами, и он переворачивался на спину и дрыгал ногами. Потом жук уполз, и они сидели вокруг того места, где он был, и ждали. Играли с верёвкой, которую принёс мальчик: верёвка двигалась, её можно было ловить, и она никогда не уставала. Играли с тенью от собственных хвостов.

Серая предпочитала игру, в которой надо было ждать. Она ложилась у края коробки, подбирала лапы и смотрела на щель между ящиками. Полосатый проходил мимо — она не двигалась; проходил ещё раз — не двигалась; на третий раз он остановился и посмотрел на неё, и она прыгнула.

Она попала ему на спину, и они покатились, и пыль поднялась столбом, и мать подняла голову и снова опустила.

Серая не была сильнее. Она была терпеливее.

Мать подходила к ней чаще, чем к другим: садилась рядом и ждала, пока сестра сама прижмётся. Сестра прижималась не сразу — сначала смотрела на неё долго, внимательно, будто проверяла, и только потом тыкалась носом в шерсть. Мать вылизывала её — долго, всю, от головы до хвоста, — и сестра засыпала.

Однажды ночью сестра не проснулась вместе с ними. Она лежала в углу и дышала быстро и мелко, и нос у неё был горячий и сухой. Мать легла рядом и стала лизать её — всю ночь, не останавливаясь. Котята просыпались, смотрели на них и снова засыпали.

К утру сестра встала. Она была худая, но живая.

После этого мать стала следить за ней иначе. Она не держала её у живота и не носила за шею — сестра была уже большая; она просто всегда оказывалась рядом: когда сестра ела, когда спала, когда уходила в угол. И ложилась так, чтобы между сестрой и выходом была она.

Сестра не замечала этого. Она вообще ничего не замечала в те дни: ела, спала и оглядывалась. Оглядывалась теперь всегда, даже когда в подвале никого не было.

Братья играли, и игра стала для них привычкой, а для неё — нет. Она больше не прыгала на спины: сидела и смотрела.