Снежная роза Гаваев

Вода вокруг катера начала светиться.

Сначала — едва заметно, тонкой голубой парчой вдоль борта. Потом сильнее, глубже: миллионы крошечных точек вспыхивали и гасли в толще, как будто кто-то рассыпал по морю звёздную пыль и не пожалел её. Свечение поднималось из глубины, пульсировало в такт — то ли волнам, то ли чему-то ещё, живому, что дышало там, внизу. Синие, зелёные, фиолетовые искры сплетались в узоры, которых не мог создать случай: спирали, воронки, длинные текучие ленты, похожие на чьи-то распущенные волосы. Океан разговаривал с ней на языке света — и делал это так интимно, так неторопливо, как говорят с человеком, которого давно ждали и наконец дождались.

— Расскажи мне о своём отце, — неожиданно попросил Джеймс, не оборачиваясь.

Алена вздрогнула от неожиданности — и от того, как точно он попал.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты думаешь о нём. — Он повернул голову, и его глаза в темноте казались почти чёрными, а в чёрных глазах плавали золотые искры, и от этого взгляда у неё внутри всё подобралось. — Ты сжимаешь в кармане ту фигурку, которую я тебе дал, как будто это его рука. И ты смотришь на воду так, будто ждёшь, что он вынырнет из неё. Я не психолог, Алена. Я просто умею читать людей — это единственное, что я умею по-настоящему.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Она действительно сжимала фигурку, и пальцы её онемели от напряжения. Она разжала руку, делая глубокий вдох, и воздух обжёг горло, как холодная вода.

— Мой отец был капитаном, — начала она, глядя на воду. — Он ушёл в свой последний рейс, когда мне было пятнадцать. Судно пропало без вести где-то в Тихом океане. Никаких обломков, никаких сигналов бедствия. Просто исчез, словно его проглотила бездна. Я всегда считала, что это была случайность. Шторм, ошибка навигации, всё что угодно. Но когда я стала изучать океан, я поняла, что случайностей почти не бывает. Есть закономерности, которые мы пока не умеем объяснять. И я хочу их понять.

Джеймс молчал. Алена подумала, что он, возможно, пожалел о своём вопросе, но когда она подняла глаза, он смотрел на неё с таким выражением, которое она не могла расшифровать: смесь восхищения, грусти и ещё чего-то тёмного, запретного, что бывает во взгляде мужчины, который одновременно хочет защитить женщину и знает, что не сможет.

— Я тоже ищу своего отца, — тихо сказал он. — Он был военным репортёром. Исчез во время гражданской войны в одной из африканских стран. Официальная версия — попал под перекрёстный огонь. Но я нашёл его дневник. Там были записи о том, что он расследовал что-то, связанное с океанскими течениями и затонувшими кораблями. Он писал о «голосах» из глубины. Я думал — он сошёл с ума. Теперь… я не уверен.

Алена почувствовала, как холодок пробежал по её спине, — и это был другой холодок, не тот, что от морского ветра. Слишком много совпадений. Два исчезновения. Две тайны. И оба связаны с океаном. Она хотела спросить подробнее, но он уже заглушил двигатель, и судно покачивалось посреди светящейся воды, и в этой тишине любой вопрос прозвучал бы слишком громко.

— Это биолюминесценция, — тихо сказал он. — Но не та, что мы видим у поверхности. Это другое. Глубинные бактерии, которые живут на термальных источниках. Свет — это их способ общаться, привлекать партнёров или отпугивать хищников. Или… — он помолчал, и пауза вышла длинной, — это что-то другое.

Он протянул ей руку, помогая встать.

— Хочешь увидеть это вблизи?

Алена заколебалась. Вода была тёмной, и она не знала, что скрывается в её глубине, — но свет был таким завораживающим, а рука Джеймса такой тёплой и надёжной, что она кивнула, снимая сандалии и спуская ноги в воду. Вода была прохладной, но не холодной, и светящийся планктон вспыхивал у её ног, словно рассыпанные по воде звёзды, — и от этого у неё вырвался короткий, тихий смех, удивлённый и счастливый, какой она не слышала у себя много лет.

Джеймс спустился за ней, и они вместе стояли по колено в светящейся воде. Он держал её за руку, и Алена чувствовала, как его пульс бьётся в унисон с её собственным, — или это её пульс подстроился под его, что было уже совсем неприлично. Он был так близко, что она слышала его дыхание, чувствовала запах его кожи — смесь солёного ветра, кофе и чего-то тёплого, древесного, — и в темноте, среди светящегося планктона, это была самая интимная близость, какую она помнила за многие годы. Такая близость, от которой начинают гореть уши и хочется одновременно отступить и шагнуть ещё ближе.

Светящийся планктон вспыхивал у их ног мягкими синими и зелёными искрами, и Алена чувствовала, как тепло разливается по телу — от рук, от его близости, от опасности, от красоты этого мгновения, — и это тепло было не тем, к которому она привыкла в своей аккуратной жизни: оно шло снизу, из живота, и не спрашивало разрешения. Ей вдруг показалось, что океан знает их, что он ждал этого — ждал, пока эти двое встанут в его воду, плечом к плечу, и будут смотреть друг на друга, как будто всё на свете сошлось в этом месте, в эту секунду, и ничего другого не осталось.

— Ты не боишься? — спросил он, поворачивая её к себе лицом.

— Боюсь, — честно призналась она. — Но это приятный страх.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая, казалось, освещала всё вокруг ярче, чем светящийся планктон. Он поднял руку и коснулся её щеки, кончиками пальцев прослеживая линию скулы, спускаясь к шее. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но вызывало электрический разряд, который разлился по всему её телу, и Алена почувствовала, как её кожа покрывается мурашками — и не от прохлады воды.

— У тебя холодные руки, — прошептала она, но голос выдал совсем не то, что она хотела сказать. В нём было не удивление — восхищение. Та самая интонация, которую женщина не контролирует и за которую потом себя ненавидит.

— Я северный человек, — ответил он, и его пальцы скользнули по её шее, к ключице, где остановились, очерчивая линию, будто он рисовал на её коже что-то, чего она не видела. — Как и ты. Но тёплая вода всегда рядом. Не успеешь оглянуться — как согреешься.

Он говорил о воде, но она понимала, что он не о воде. И тепло это — то, о котором он говорил, — она чувствовала уже сейчас, в самой глубине себя. Оно поднималось снизу, из живота, разливалось по груди, щекотало горло, и ей было жарко даже в холодной воде, жарко так, что хотелось снять с себя всё лишнее и позволить воде решать.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым, пробирающим до мурашек. — Но я хочу, чтобы ты сама этого захотела.

Алена подняла на него глаза. В его янтарном взгляде она видела отражение света и собственное лицо — и лицо это было чужим и прекрасным, лицо женщины, которая уже решила и ещё не призналась. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстро-быстро, как в груди разливается тепло, которого она не испытывала уже много лет. Она хотела. Она хотела, чтобы его губы коснулись её губ, чтобы он утопил её в этом океане страсти и забвения, чтобы эта светящаяся вода сомкнулась над ними обоими. Но страх — старый, привычный страх — всё ещё держал её. Страх, что она растает. Что она потеряет контроль. Что она станет слабой. Что она позволит кому-то увидеть ту часть себя, которую она спрятала так глубоко, что уже сама забыла, как она выглядит.

— Джеймс… — начала она, но он не дал ей договорить.

Он наклонился, и его губы — мягкие, тёплые, чуть солоноватые от морской воды — коснулись её губ. Это был нежный, почти целомудренный поцелуй, но он обжёг её, как вспышка лавы. Она почувствовала, как мир вокруг неё исчез: исчез океан, звёзды, светящийся планктон, исчезло всё, кроме его губ, его рук на её талии, его дыхания, смешанного с её дыханием. Она закрыла глаза и позволила себе утонуть.

Он не углублял поцелуй. Он держал его на грани — нежно, осторожно, как будто боялся спугнуть, — и в этом было больше власти над ней, чем в любой настойчивости. Его пальцы скользнули по её затылку, заправили выбившуюся прядь за ухо, и Алена почувствовала, как по позвоночнику пробегает дрожь — сладкая, томительная, как начало чего-то большого, чего она, возможно, уже не сможет остановить. Она ответила ему — чуть приоткрыла губы, и он принял это как согласие. Поцелуй стал глубже, но всё равно оставался бережным, как будто он целовал не женщину, а снежинку, которая могла растаять от лишнего дыхания.

И в этот момент она почувствовала, как из глубины поднимается что-то огромное, тёмное, мощное. Вода под ними всколыхнулась, и по поверхности пробежала дрожь. Алена отстранилась, испуганно глядя вниз, но там, кроме светящегося планктона, ничего не было. Только глубина — тёмная, бездонная, дышащая, — и от этой глубины у неё внутри всё сжалось и одновременно потянулось вниз, как тянется тело к тому, чего боится.

— Ты чувствуешь? — прошептал Джеймс, и в его голосе послышалось что-то похожее на трепет. — Океан… он живой. Он наблюдает за нами.

Алена хотела рассмеяться, сказать, что это просто иррациональный страх, что вода всегда так колышется, что у страха есть физиология и нет метафизики. Но она не могла. Потому что она действительно чувствовала чей-то взгляд. Тяжёлый, изучающий, почти физически ощутимый — как чужая ладонь на затылке, которую ты не можешь сбросить, потому что не знаешь, чья она. И в этом взгляде не было угрозы — только ожидание. Как будто океан ждал от них чего-то. Как будто то, что только что произошло между ними, было частью какого-то древнего ритуала, о котором они не знали, но который знали за них.

— Нам нужно вернуться, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не могу… я не готова к этому.

Джеймс не стал спорить. Он только кивнул и помог ей подняться на борт. Весь обратный путь они молчали, но их руки всё ещё были переплетены, и Алена смотрела на тёмную воду и думала о том, что только что произошло. О поцелуе. О дрожи в воде. О взгляде, который она чувствовала кожей. И о том, что ждёт её впереди, — и это «впереди» пугало её больше, чем всё, что было позади.

Когда катер причалил к пирсу, уже начинало светать. Небо на востоке розовело, предвещая новый день — тот простой, бытовой, полный дел и цифр день, который она так любила и который теперь казался ей декорацией. Джеймс помог ей выйти на берег и, не отпуская её руки, сказал:

— Ты не готова сейчас. Но ты будешь готова. Я подожду.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, глядя на него.

— Потому что я чувствую тебя, — ответил он, проводя пальцем по её губам. — Так же, как океан чувствует луну. Это неизбежно.

Она не ответила. Просто кивнула и пошла к кондоминиуму, чувствуя на себе его взгляд — между лопаток, тяжело, тепло, точно. Уже на пороге она оглянулась: он всё ещё стоял на пирсе, и в его руке светилась та же деревянная акула, которую он подарил ей.

Алена похолодела.

Она сунула руку в карман — фигурка лежала там, тёплая, на месте. Она сжала её, чувствуя пальцами гладкое дерево, и снова посмотрела на пирс. Джеймс стоял в свете восходящего солнца, и в его руке действительно была деревянная акула — точно такая же, как та, что лежала у неё в кармане.

«Зачем ему две?» — мелькнула мысль, и мысль была холодной и трезвой, единственной трезвой за всё утро. Но она отогнала её, решив, что это просто совпадение. У него могла быть такая же фигурка. Мало ли на свете резчиков, мало ли акул. Она зашла в номер, закрыла дверь и прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь. Её губы всё ещё горели от поцелуя. А в голове, как навязчивая мелодия, звучал его голос: «Это неизбежно».

По дороге обратно она остановилась у кафе «Lava Java» — того самого, что выходило верандой прямо к воде. Утреннее солнце уже поднялось над океаном, и вода блестела, как расплавленное стекло, и от этого блеска у неё слезились глаза, хотя она никогда не жаловалась на зрение. Она заказала второй кофе — просто чтобы посидеть, прийти в себя, разобрать ощущения, которые клубились внутри, как тёплый туман, — и села за столик у перил, положив ладони на столешницу.

Пальцы ещё хранили память о его ладони. Губы ещё горели. И в этом тепле было что-то такое, чего она не испытывала очень давно — может, никогда, — и от этого становилось неловко, как бывает неловко от собственного тела, которое вдруг начинает жить отдельно и требовать того, чего ты ему не разрешала. Она чувствовала себя так, будто весь её ледяной, аккуратно выстроенный мир наклонился, и что-то тяжёлое, тёплое, живое покатилось по нему вниз, сметая по дороге таблицы, графики и двадцать лет благоразумия.

— Алоха!

Она подняла голову. За соседним столиком сидел Кахи — тот самый пожилой гаваец, который встречал её в аэропорту с табличкой. Он пил чай из глиняной кружки и смотрел на неё с той же мягкой, всезнающей улыбкой, от которой ей почему-то было и тепло, и немного не по себе. Ожерелье из ракушек по-прежнему висело у него на шее — Алена готова была поклясться, что оно у него вообще никогда не снимается.

— Доброе утро, Кахи, — сказала она, улыбнувшись в ответ. — Вы рано.

— Старики рано встают, — ответил он, отхлёбывая чай. — Молодые вообще не спят. А вы, доктор Снигерева, выглядите так, будто вообще не ложились.

Она смутилась — слишком точно он попал, и попал не в расписание, а глубже, туда, где у неё под кожей ещё жило чужое дыхание. Но вместо того чтобы отшутиться, она вдруг спросила:

— Кахи, вы верите, что океан… живой? Что он помнит людей?

Он посмотрел на неё поверх кружки. Глаза у него были тёмные, глубокие, и в них, как в старой воде, угадывалась такая глубина, какой не бывает у молодых.

— Живой, — сказал он просто. — Мой дед говорил, что океан — это большое сердце, которое бьётся под водой. Он помнит всех, кто в него входил. Помнит их имена, их лица, их песни. И тех, кто утонул, он не отпускает. Он держит их тепло.

— А если кто-то просто… исчез? — спросила Алена, и голос её сел на этом «исчез», как садится голос на слове, которое слишком долго не произносили. — Корабль пропал. Без следов. Люди думают — может, он никогда туда не доходил.

Кахи поставил кружку на стол и посмотрел на океан.

— Океан ничего не выбрасывает, — сказал он. — Если человек ушёл в воду — вода его держит. Иногда на дне, иногда в памяти. Но он не исчезает. Просто ждёт, пока его найдут.

Он перевёл взгляд на неё, и его улыбка стала чуть грустной.

— Вы, наверное, ищете своего отца, доктор Снигерева.

Алена почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Откуда вы…

— Просто знаю, — перебил он мягко. — Такие вещи видно. Когда человек ищет в океане не данные, а кого-то — это видно по глазам. — Он помолчал, потом добавил: — Я работаю в этой станции двадцать лет. Я видел, как сюда приезжали учёные. Хорошие, умные. Они искали бактерии, течения, минералы. Но вы — вы ищете другое. И океан это чувствует. Он открывает таким людям то, что прячет от остальных. Только будьте осторожны: всё, что он открывает, имеет цену.

Он поднялся, допил чай и положил на стол несколько купюр. Перед тем как уйти, остановился.

— Катер сегодня всё равно не выйдет, — сказал он. — Так что не спешите. Погуляйте. Послушайте. Остров сам скажет, когда будет время. — Он улыбнулся. — А если захотите настоящего кофе — заходите ко мне в лабораторию. Там варит машина, которую я сам собрал. Лучше не пробовали.

Он ушёл, а Алена осталась сидеть, глядя на океан. Кофе остывал в кружке, но ей было всё равно. Она думала о том, что сказал Кахи: «Океан ничего не выбрасывает». И о деревянной акуле со снежной розой на боку — о проводнике между мирами, который лежал у неё в кармане, тёплый, как живой.

Она внезапно почувствовала, что этот остров не случайно выбрал её. И что всё, что здесь происходит, — не случайно. Просто цепочка, которую пока не видно целиком, — и в этой цепочке уже были: пожилой гаваец, знающий про её отца больше, чем сказал; журналист, умеющий читать воду; вода, которая светится и дышит; и две одинаковые деревянные акулы на двух разных берегах одного утра.

После обеда она заставила себя открыть ноутбук. Нашла станцию, связалась с координатором. Утвердила список оборудования для завтрашнего погружения: акваланги, баллоны, маски с диоптриями, подводные фонари и камеры. Всё было стандартно, всё было знакомо — и в этом знакомстве она искала спасение от того, что клубилось внутри неё, как искала спасение всю жизнь: в списках, в регламентах, в правильном порядке действий.

Она разложила на столе карты глубин. Район исследований — термальные поля примерно в десяти милях от побережья. Она провела пальцем по карте, изучая рельеф дна, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше: в самой середине поля, на глубине около сорока метров, рельеф образовывал странную аномалию — резкое изменение, похожее не на естественный разлом, а на правильные очертания. Как будто на дне лежало что-то рукотворное. Она прищурилась, приблизила карту. Контуры напоминали силуэт корабля: длинный, узкий корпус, изогнутая носовая часть.

Сердце забилось быстрее. Она заставила себя дышать ровно. Это могло быть что угодно: старый каркас, затонувшая баржа, даже просто игра света и грунтовых волн. Она наложила сетку координат и сверила с данными порта Хило. То, что она увидела, заставило её похолодеть: координаты аномалии почти точно совпадали с последним сигналом «Атлантик Роуз» — корабля её отца, зафиксированным двадцать три года назад.

Двадцать три года. Она долго сидела неподвижно, глядя на экран, и в ушах у неё шумело, как шумит в раковине, если приложить её к уху и слушать море. Потом закрыла ноутбук, встала и подошла к окну. Океан был синим, спокойным, бесконечным. Где-то там, на глубине сорока метров, лежал корабль. И она знала — с той самой уверенностью, которая не требует доказательств, потому что живёт не в голове, а в теле, — что завтра она пойдёт туда.

В четыре часа она позвонила в лабораторию и попросила Кахи показать ей станцию. Он встретил её у входа — одноэтажного здания, которое больше напоминало бунгало, чем научный центр, но внутри оказалось светлым, чистым и пахло озоном и реактивами. Кахи провёл её по коридору, мимо карт глубин и фотографий подводных ландшафтов, и показал комнату, где хранилось оборудование для погружений: акваланги, баллоны с воздухом, гидрокостюмы, маски, фонари, подводные камеры.

— Всё проверено, — сказал он, поглаживая баллон, как гладят животное. — Но вы, я вижу, всё равно перепроверите.

Алена улыбнулась и действительно принялась проверять: продувку, давление, ремни, клапаны. Это была её работа, её ритуал, её медитация — те механические, точные движения, в которых был покой, недоступный в разговорах с Джеймсом. Здесь всё подчинялось ей. Здесь не было ни взглядов, от которых перехватывает дыхание, ни голоса, который произносит «это неизбежно», ни воды, которая светится и дышит.

— Вы завтра идёте на глубину? — спросил Кахи, стоя в дверях и наблюдая за ней.

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — В район термальных полей.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— Там, где вы собираетесь погружаться… местные рыбаки не ходят. Течения опасные, и рыба туда не заходит. Говорят, там слишком тихо. Как будто вода спит. — Он сделал паузу, и пауза была такой же тяжёлой, как вода внизу. — Но если вы решили — я не буду вас отговаривать. Океан сам решает, кого пускать. А вам он, кажется, уже открыл дверь.

Алена обернулась, удивлённая его словами. Но Кахи уже улыбался своей мягкой улыбкой и жестом приглашал её в комнату с чайником.

— А теперь попробуйте мой кофе, — сказал он. — Обещал же.

Они сидели на маленькой кухне при лаборатории, пили настоящий кона-кофе из глиняных кружек и смотрели, как за окном садится солнце. Кахи рассказывал ей об острове: о богине Пеле, которая живёт в кратере Килауэа и в ярости превращается в старуху; о том, почему нельзя уносить с собой куски лавы; о легенде про «снежную розу» — цветок, который, по преданию, растёт только на Большом острове, выше линии облаков, где вулканический пепел смешивается со снегом.

— Снежная роза, — повторила Алена, и сердце её дрогнуло, как дрогает вода в закрытом сосуде от чужого шага. — А вы когда-нибудь видели её?

— Никто её не видел, — ответил Кахи, помешивая кофе. — Потому что она цветёт не для всех. Только для тех, у кого есть дар видеть то, что скрыто. Мой дед говорил, что тот, кто найдёт снежную розу, найдёт и своё сердце. Или потеряет его навсегда. — Он посмотрел на неё с той же всезнающей мягкостью. — А вы, доктор Снигерева, похоже, уже на полпути.

Алена допила кофе и поблагодарила его. Она вышла на улицу, когда солнце уже касалось горизонта, и океан горел золотом. Она постояла, глядя на воду, и снова ощутила тот странный трепет — как будто океан поднял на неё глаза.

Вечером она снова вышла на пирс. Просто так: воздух был тёплым, звёзды — крупными, и ей не хотелось сидеть в номере, где всё напоминало о том, что она здесь одна. Она села на край пирса, свесив ноги над водой, и смотрела, как лунная дорожка бежит по океану, разбиваясь о волны.

Мысли о нём не уходили. Она прокручивала в голове поцелуй — раз, другой, третий, — и с каждым разом он становился подробнее, чем был на самом деле: тепло его губ, солёный привкус, силу его ладони, лежащей на её спине, то, как он держал её лицо, будто это лицо было чем-то, что можно разбить. Она чувствовала, как кровь теплеет, как что-то сжимается внутри, как она краснеет в темноте, как девочка. «Ты ведёшь себя нелепо», — сказала она себе вслух, и голос прозвучал так неубедительно, что она сама поморщилась.

«Это неизбежно», — эхом отозвалась луна.

Она легла спать поздно. И во сне снова пришёл он — стоял в воде по колено, с деревянной акулой в руке, и смотрел на неё янтарными глазами. Он молчал. Просто ждал. И она шла к нему — через тёплую, светящуюся воду, через ночь, через все свои страхи. Шла и не боялась.

Проснулась она от света — яркого, белого, льющегося в окно. Солнце стояло уже высоко. Она села на кровати, чувствуя странную лёгкость, и сразу посмотрела на тумбочку. Деревянная акула лежала на месте. Она взяла её, провела пальцем по вырезанной розе — и улыбнулась, сама не зная почему.

За окном ждал океан. И завтра — завтра она пойдёт на дно, туда, где лежит её прошлое. А пока — пока у неё был этот день: тёплый, солнечный, полный ожидания. Она оделась, вышла на балкон и сделала глубокий вдох. Где-то впереди, за сверкающей водой, ждала правда.

Она оделась и, вместо того чтобы остаться в номере, спустилась к воде. Села на песок, глядя на океан, и попыталась разобраться в себе. Она была учёным. Она привыкла к логике, к порядку, к контролю. Но всё, что происходило с ней с момента приезда, не подчинялось никакой логике. Поцелуй. Светящаяся вода. Дрожь в глубине. Деревянная акула со снежной розой. Загадочный журналист, который знал о ней больше, чем она сама. Совпадение? Слишком много совпадений. Или — как она всегда говорила — случайностей почти не бывает.

Она смотрела на воду и думала об отце. Об «Атлантик Роуз». О том, что завтра, возможно, она увидит его корабль — ржавый, обросший водорослями, лежащий на дне. Она боялась этого. И в то же время жаждала. Какая-то часть её, та самая, что всю жизнь искала ответы, тянулась к этой встрече, как цветок к солнцу, — и эта часть была сильнее страха, сильнее доводов рассудка, сильнее всего, чему её учили.

Она подняла с песка маленькую белую ракушку — такую же гладкую, как та, что дал ей Джеймс, — и сжала её в ладони. Потом встала, отряхнула песок и пошла обратно в номер. У неё был план. И завтра она начнёт его выполнять.

На следующее утро она стояла на пирсе в шесть утра — собранная, серьёзная, в гидрокостюме, поверх которого был надет пояс с грузами. Рядом с ней стоял Ноа — молодой водолаз, которого прислал Кахи. Он был коренастым, с кожей цвета тёмной бронзы и спокойными глазами, и держался с той уверенностью, которая приходит только от опыта. Оборудование они проверили вдвоём — молча, быстро, деловито.

— Течение на дне слабое, — сказал Ноа, проверяя клапан. — Видимость хорошая. Но в районе аномалии вода ведёт себя странно. Я туда не хожу. Даже рыбаки не ходят.

— А я пойду, — ответила Алена, и в голосе её не было сомнений.

Ноа посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Тогда я иду с вами. До аномалии. Дальше — сами.

Они вышли в море на катере, который пригнал Кахи. Солнце только вставало, и вода была гладкой, как зеркало. Алена стояла на носу, глядя вперёд, и чувствовала, как сердце бьётся ровно и сильно. Она была готова. Что бы ни ждало её на дне — она была готова. Океан звал её. И она шла.

Минут через двадцать катер замедлил ход. Ноа заглушил двигатель, и они закачались на лёгкой зыби. Алена посмотрела на эхолот: сорок метров. Ровно внизу, под килем.

— Здесь, — сказал Ноа, и в его голосе послышалось что-то похожее на неохоту. — Я предупреждал: дальше не пойду. Жду вас здесь, наверху. Если через сорок минут не вынырнете — у меня есть якорь и телефон береговой охраны.