Снежная роза Гаваев

«Я ждал тебя», — сказал он. Но голос его прозвучал не извне, а внутри неё, в самой глубине, где не бывает слов, — и от этого внутри стало тесно и сладко, как бывает тесно и сладко, когда тебя держат слишком крепко и ты не хочешь, чтобы отпускали.

И проснулась.

Утро встретило её серым петербургским светом, чайкой за окном, которая орала над Невой, и запахом кофе, доносившимся из кухни: она забыла выключить кофеварку и механически выключила её, прежде чем пойти в душ. Дрожащими руками налила себе воды и выпила залпом. Сердце всё ещё колотилось. На коже, там, где его пальцы коснулись её щеки, всё ещё держалось то странное ощущение — снег и огонь, лёд и пламя, — и, проведя по щеке ладонью, она почувствовала, что она горячая.

Она подошла к зеркалу. Лицо у неё было бледным, глаза — огромными, тёмными, и она сама себе показалась похожей на женщину из тех старых полотен, где героини ещё не знают, что с ними будет, но уже предчувствуют. Она посмотрела на себя и сказала вслух, строго, как говорила себе всегда:

— Это был сон, Алёна. Просто сон. Переутомление. Сборы. Перелёт. Ты учёный. Ты веришь в факты. А факт состоит в том, что завтра ты улетаешь на Гавайи, чтобы исследовать термальные источники. Вот и всё.

Но внутри неё всё ещё бился тот странный отголосок тепла. Оно держалось под рёбрами, как держится последний уголь в остывающей печи, и, умываясь ледяной водой, она поймала себя на том, что не хочет, чтобы этот уголь гас. Она отмахнулась от наваждения, наскоро позавтракала — яйцо, хлеб, кофе, — и, взяв чемодан, вызвала такси в аэропорт.

Пулково встретил её серостью, очередями и запахом аэропорта — смесью кофе, пластмассы и усталости. Она прошла регистрацию, сдала багаж, прошла досмотр. Перед выходом на посадку зашла в маленький магазинчик и купила бутылку воды и шоколадку — просто чтобы занять руки. А потом сидела у окна в зоне вылета и смотрела на серое небо, на котором не было ни одного просвета, и в этом небе было что-то успокаивающее: оно ничего не обещало, а значит, ничего и не требовало.

Она думала об отце. О том, что через несколько часов будет над Тихим океаном — над тем самым океаном, который взял его у неё. Она не была здесь с тех пор, как пропала «Атлантик Роуз». Она не летала в эту сторону. Она избегала — и называла это осторожностью, хотя на самом деле это был страх, аккуратно переодетый в благоразумие. А теперь возвращалась — по работе, как казалось. Но кто-то внутри неё знал: это не работа. Это возвращение.

Объявили посадку. Она встала, взяла ручную кладь, пошла к выходу. Пол на секунду качнулся под ногами — так ей показалось. Она остановилась, перевела дыхание и пошла дальше. Позади неё на кресле осталась забытая шоколадка. Она не заметила.

Самолёт взлетел, разрывая серые тучи, и набрал высоту. Алена сидела у иллюминатора, глядя вниз, на бесконечное море облаков. Потом облака кончились, и за иллюминатором открылась бездна Тихого океана. Изумрудная, синяя, бесконечная. Солнце стояло высоко, и от воды, казалось, поднималось тепло, которое чувствовалось даже сквозь стекло.

Алена смотрела на океан, и внутри неё разрасталось то самое предчувствие, о котором говорила мать. Оно было не тревогой. Это было ожидание — тягучее, сладкое, немного стыдное, как ожидание письма от того, кому ты не писала первой. У неё защемило в груди — так щемит, когда смотришь на фотографию места, в котором никогда не был, но которое помнишь как родное. Она прижала ладонь к стеклу, как будто хотела коснуться воды. Океан простирался под ней на сотни миль — синий, бескрайний, живой. И она чувствовала, что он знает о ней.

В аэропорту Лос-Анджелеса, где была пересадка, ей показалось, что за ней кто-то наблюдает. Обычное ощущение в переполненном терминале, но оно было настойчивым, конкретным — как чужая ладонь, лежащая на спинке твоего кресла. Она оглянулась. Люди спешили, катили чемоданы, разговаривали по телефонам. Никто не смотрел на неё. И всё же холодок пробежал по спине, и она, сама не понимая зачем, поправила воротник и сунула руку в карман, будто искала там что-то, чего раньше не носила.

Перелёт через океан был долгим. Она почти не спала — смотрела на воду, потом на звёзды, потом снова на воду. Задремала уже на подлёте к Гонолулу, и ей снова приснился он. Тот же берег, тот же чёрный песок, те же янтарные глаза. Он стоял по колено в воде и смотрел на неё. И снова протянул руку. И снова она шагнула.

«Алоха», — сказал он.

И она ответила, уже не удивляясь:

«Алоха».

Она проснулась от того, что самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором розовел рассвет. Где-то внизу, в дымке, проступили очертания островов — тёмные, гористые, с белой каймой прибоя. Гавайи. Она смотрела на них, и сердце колотилось где-то в горле, и ладони были влажными, как у девчонки перед первым свиданием, — и она злилась на себя за это и ничего не могла с собой сделать.

В Гонолулу она пересела на маленький самолёт местной авиакомпании. Пятнадцать минут над водой — и остров приблизился, вырос из океана, стал огромным. Она прижималась лбом к холодному стеклу, разглядывая его: белые пляжи, тёмные поля лавы, зелёные горы, вершины которых кутались в облака. Большой остров.

Она приземлилась в аэропорту Кона, и её тут же окутал влажный, сладкий воздух, наполненный ароматом цветов и вулканической земли. Запах был резким, живым, пьянящим — таким, от которого кружится голова на пустой желудок и хочется снять с себя всё лишнее. Она сошла по трапу, сделала шаг, и земля под ногами оказалась тёплой — не от солнца, а как будто изнутри, как будто она сама дышала жаром.

Небо было такого синего цвета, какого она не видела никогда в жизни. Чистое, бесстыдное, яркое. Солнце жгло, и кожа на руках тут же покрылась испариной. Пальмы шумели на ветру, и этот шум был живым, не похожим на шорох берёз, — более древним, более низким, как будто деревья разговаривали на языке, который люди давно забыли и который она, кажется, когда-то понимала.

Аэропорт Кона был маленьким, почти летним: открытые галереи, цветы в кадках, яркая реклама. Она прошла паспортный контроль, получила багаж и вышла в зал прилёта, щурясь от солнца.

Её встречал представитель института — пожилой гаваец с добрыми, глубокими глазами и ожерельем из ракушек на шее. Он держал табличку с её фамилией — «СНИГЕРЕВА» — и улыбался так, будто увидел старого друга. Шагнул к ней, протянул руку — ладонь была широкой, горячей, мозолистой, — и произнёс то самое слово, которое она слышала во сне:

— Алоха, доктор Снигерева. Добро пожаловать на Большой остров.

Алена сжала его руку. И почувствовала, как в кармане джинсов, где лежал сухой, хрупкий лепесток «снежной розы» — она сама не помнила, как он туда попал, — стало тепло. Не жарко. Именно тепло, как от живого тела. Как будто цветок узнал воздух этого острова и ожил.

Она улыбнулась в ответ. У неё перехватило дыхание — от жары, от смены часовых поясов, от всего сразу. А может, от чего-то другого. От того, что за спиной у пожилого гавайца, у выхода из аэропорта, мелькнул силуэт — высокий мужчина с выгоревшими волосами. Он стоял в тени пальмы, и ей показалось, что он смотрит на неё так, как смотрят на человека, которого ждали, — спокойно, без удивления, с тем тихим торжеством, от которого у неё внутри всё сжалось и одновременно подобралось, как перед прыжком. Она моргнула. Силуэт исчез.

— Это солнце, — сказала она себе. — Это просто солнце.

— Доктор Снигерева? — вежливо спросил гаваец, перехватывая её взгляд. — Вы в порядке?

— Да, — ответила она. — Да, всё в порядке. Просто… долгая дорога.

Он кивнул, понимающе улыбнулся и повёл её к машине. Запах жасмина и соли витал в воздухе. Океан ждал её за пальмами — огромный, синий, живой.

И кто-то ждал её в океане.

Она ещё не знала его имени. Но океан уже знал её. И снежная роза в её кармане — та самая, невозможная, выросшая из ниоткуда, — наконец-то нашла свою почву.

Впереди был остров. Впереди была тайна. Впереди была любовь, которая сожжёт её дотла — или возродит из пепла, и она ещё не знала, что для неё страшнее.

Океан умеет ждать. Но он умеет и напоминать о себе — тёплой водой, чужим взглядом в спину, словом, которое ты не знала и всё же произнесла во сне.

Алена Снигерева ступила на землю Большого острова — и не знала, что с этой секунды её жизнь навсегда изменилась. Что снежная роза, которую она везла в кармане, не отпустит её. Что древние боги, спящие в вулканах, уже открыли глаза. И что где-то в тени — на пирсе, в кафе, в тёмной воде у рифа — уже ждёт тот, кто произнесёт её имя так, как умеют произносить только те, кто ждал всю жизнь.

До конца этого дня она ещё не знала ничего из этого. Она стояла на тёплой земле, вдыхала сладкий воздух и смотрела на синюю бесконечность океана. И впервые за двадцать лет — с тех пор, как пропал отец, — ей показалось, что она пришла домой.

Океан принял её. Океан всегда принимает своих.

Глава 1. Одинокая волна

«Путь в тысячу миль начинается с одного шага. Но иногда этот шаг отбрасывает тебя на десять тысяч лет назад — в самое сердце того, что ты так старательно пыталась забыть. Одинокая волна не разбивается о берег. Она ждёт. Она набирает силу. Она возвращается. Так и чужой взгляд: он приходит к тебе задолго до того, как ты увидишь его обладателя, — и когда ты наконец оборачиваешься, ты уже знаешь, какого цвета у него глаза».

Кондоминиум «Magic Sands» стоял в пяти метрах от океана, и это было одновременно его главным достоинством и главной опасностью — то редкое сочетание, при котором архитектура перестаёт быть строительством и становится жестом. Алена поняла это в первую же минуту, как переступила порог: одна стена номера была сплошным стеклом, выходящим прямо на воду, и стекло это распахивалось, превращая гостиную в открытую террасу, так что граница между «внутри» и «снаружи» держалась на одном повороте ручки и на честном слове. Тот, кто проектировал это здание, знал, что делает. Он не строил дом для туристов. Он строил ловушку из света и воздуха — клетку, в которую хочешь попасть сам и из которой потом не находишь причин выходить: потому что зачем выходить, если океан уже здесь, если он дышит тебе в лицо и пахнет так, что подкашиваются колени.

Она стояла на балконе, сжимая чашку с ещё не остывшим кофе, и смотрела на бескрайнюю синеву Тихого океана — на ту самую синеву, которая в глянцевых журналах выглядит как обещание счастья, а вблизи оказывается чем-то более сложным: огромным, равнодушным, живым, как зверь, который не собирается нападать, но и не собирается отступать. Она приехала три часа назад. Успела разобрать вещи, принять душ, переодеться в лёгкие льняные брюки и белую блузку, наскоро перекусить в маленьком кафе на первом этаже — и наконец позволить себе выйти на балкон. Вещи были разобраны, ноутбук заряжался на столе, папка с документами лежала нетронутой. Институт, декабрь, слякоть, завывания Лебедева, красный вымпел за самоотверженный труд — всё это было за тысячи миль отсюда, и, стоя над синей бездной, Алена почти верила, что всё это ей приснилось: что не было ни совещаний, ни ноябрьской каши под ногами, ни двадцати лет, прожитых в аккуратно застёгнутом на все пуговицы одиночестве.

Солнце стояло высоко, и его свет был не здешний, не европейский — какой-то обильный, жирный, золотой, слишком щедрый для человека, привыкшего к экономии. Пальмы качались на ветру, бирюзовая вода казалась жидким стеклом, а белый песок пляжа был настолько чистым, что хотелось сбежать вниз босиком, не думая ни о ступенях, ни о том, что скажут коллеги. Откуда-то доносился запах цветов — сладкий, густой, почти осязаемый, как будто воздух был замешан на мёде и кто-то не пожалел сиропа. Алена сделала глоток кофе, закрыла глаза и почувствовала, как солнце впитывается в кожу — медленно, глубоко, как вода в сухую землю, как чужие пальцы в волосы, — и это ощущение было настолько телесным, что она поймала себя на движении, котором не позволила бы себе в Петербурге: чуть откинула голову и подставила солнцу шею, будто её кто-то об этом попросил.

«Ты здесь не в отпуске, — напомнила она себе. — Ты здесь по работе. Экспедиция. Данные. Термальные источники. Погружения. Не расслабляйся».

Но расслабиться было легко, и это «легко» раздражало её больше всего. Воздух был тёплым, как парное молоко. Океан дышал ровно — и от этого дыхания, казалось, поднимались вверх тепло и влага, ложившиеся на лицо невидимыми ладонями, и эти ладони были настойчивы, как ладони любовника, который знает, что ты уже не откажешься. Она чувствовала, как напряжение последних недель — нет, лет — медленно отпускает её плечи. Как разжимается стиснутая челюсть. Как тает где-то за грудиной тот ледяной ком, с которым она жила столько времени, что уже и не помнила, каково это — жить без него. Лёд таял, и вместе с ним уходила та особая, гордая пустота, которую она много лет принимала за характер.

Она открыла глаза и посмотрела на океан.

И в этот момент — в этот самый момент — она почувствовала его.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала. Взгляд. Тяжёлый, тёплый, пристальный — он коснулся её спины между лопаток, как прикосновение руки, и от этого прикосновения у неё разом подобралось всё под ложечкой и стало жарко там, где не должно было становиться жарко от одного взгляда. Она вздрогнула, резко обернулась и увидела в проёме балконной двери мужчину.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, в котором было всё сразу: любопытство, насмешка, узнавание и ещё что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание и почему-то вспыхнули щёки. Он был высоким. Широкоплечим. Загорелым до бронзового оттенка — но загар его был не курортный, песочный, сходящий пластами по возвращении домой, а тёмный, глубокий, с золотистым отсветом, как у людей, которые годами живут под южным солнцем и научились не сгорать. Волосы — коротко стриженные, русые, выгоревшие почти добела на солнце. И глаза — светло-карие, почти янтарные, с золотыми искрами, которые плясали в них, как блики на воде, и от этого взгляда у Алены появилось неприличное, совершенно не научное желание опустить ресницы и посмотреть на него исподлобья, как смотрят женщины, которые точно знают, что на них смотрят в ответ.

«Ты видела его во сне», — шепнул кто-то внутри. «Это он. Тот самый. Из сна». Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке, и в этом сердцебиении было больше стыда, чем радости: потому что нельзя так реагировать на незнакомца, потому что ей тридцать два года, потому что она доктор наук, а не героиня бульварного романа. Алена сглотнула и заставила себя дышать. Ей показалось — или это правда было так? — что в его лице было что-то знакомое до боли, до дрожи, как будто она знала его тысячи лет. Как будто не он только что вошёл в её номер, а она вошла в его жизнь задолго до этой встречи — и всё, что происходит сейчас, всего лишь вежливая формальность, дань приличиям перед чем-то, что уже случилось где-то в другом месте и в другое время.

— Мисс Снигерева? — Голос был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, которая, казалось, смешивалась с шумом прибоя, доносившимся снизу, и от этого голоса у неё на предплечьях выступили мурашки, хотя было жарко. — Простите, я, наверное, не вовремя.

Она молчала, сжимая чашку так, что костяшки побелели. Он был здесь. В её номере. Откуда? Как? Она была уверена, что закрывала дверь — и эта уверенность теперь казалась ей такой же наивной, как вера в то, что океан можно измерить.

— Я Джеймс Патрик, — он сделал полшага вперёд, из тени в свет, и улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ. Улыбка у него была… опасная. Не в смысле угрозы. В смысле обещания. — «Сан-Франциско Кроникл». Мы договаривались о встрече на завтра. Но я проходил мимо и решил, что не грех представиться лично. Ваш научный руководитель, профессор Лебедев, был так любезен, что отправил мне ваше расписание.

— Я не ожидала вас так рано, мистер Патрик. — Голос её прозвучал холоднее, чем она хотела. Холодно — это было её обычное состояние, её выученная оборона, надетая так давно, что она уже не отличала броню от кожи. — Боюсь, я ещё не готова к интервью.

— О, это не интервью, — он рассмеялся, и смех у него был низким, приятным, немного хриплым, как шум гальки, перекатываемой волной. Он смеялся по-настоящему, всем существом, и от этого смеха веяло такой жизнью, такой свободой, что Алене на миг стало завидно — так завидуют человеку, который умеет делать то, что ты разучилась. — Я просто хотел убедиться, что вы действительно существуете. Профессор Лебедев так восторженно рассказывал о вас, что я подумал: такая женщина не может быть реальной. Русский учёный. Красавица. Да ещё и специалист по глубоководным экосистемам. Обычно таких героинь придумывают для дешёвых романов, а не для экспедиций на дно океана.

Он говорил это с явной насмешкой — но в глазах его читался неподдельный интерес. Не мужской, оценивающий, — хотя и он там был, и Алена кожей чувствовала, где именно этот интерес остановился, — а скорее профессиональный, живой. Он разглядывал её так, как разглядывают интересную находку, как разглядывают человека, в котором чуют историю, — и одновременно так, как разглядывают женщину, у которой на затылке выбилась прядь и которая об этом не знает.

Алена почувствовала, как по коже пробежал холодок. И не от его слов. От того, как он смотрел. Этот взгляд проникал слишком глубоко — туда, где у неё хранилось то, о чём она не говорила даже с Лебедевым. Словно он видел её насквозь, читал её мысли, её страхи, её одиночество, её несмелые, давно запрещённые себе желания. Она не привыкла к такому вниманию. В лаборатории все коллеги были либо женаты, либо слишком увлечены наукой, чтобы замечать в ней женщину; она давно научилась быть невидимой для мужских глаз — это было удобно, надёжно, безопасно, как тёплый свитер в ноябре. А здесь, под этим ярким тропическим солнцем, в лёгкой блузке и босиком, она вдруг остро, до боли ощутила своё одиночество. И то, что она была женщиной.

Она скрестила руки на груди — защитное движение, которое она ненавидела в себе и которое делала постоянно, потому что руки, скрещённые на груди, очень удобно объяснять «мне холодно», даже когда тебе жарко.

— Мистер Патрик, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ценю вашу проницательность. Но у меня нет времени на игры. Через час у меня встреча с командой, мы обсуждаем план погружений.

— Ваша команда, — он кивнул в сторону океана, — это несколько ленивых парней на катере, которые уже час безуспешно ищут по всему пирсу пропавший аккумулятор для гидроакустической станции. Я был там. Видел всё. Катер сегодня в море не выйдет. Поэтому вы совершенно свободны. — Он помолчал и добавил с той же лёгкой улыбкой: — И кстати, тот, кто «пропал», — он не пропал. Его вчера вечером выгрузили на берег, и я своими глазами видел, как его уносили в сторону ремонтной мастерской за рынком. Так что пропажа, скорее всего, «производственная». Или, если хотите, «снабженческая».

Алена уставилась на него, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с любопытством. Он был прав — откуда-то он знал. Она так и не успела дозвониться до координатора станции, чтобы уточнить детали, но если катер не выйдет, то её расписание, выстроенное с немецкой аккуратностью, рассыпается уже к полудню, и в этом было что-то почти неприличное — стоять с чашкой кофе на балконе, когда работа отменяется сама собой.

— Откуда вы знаете про аккумулятор? И про мастерскую?

— Я журналист, — он пожал плечами с таким видом, будто это всё объясняло. — Моя работа — знать. А ещё я любопытный человек. Любопытство — это профессиональная деформация. Я сую нос в чужие дела, потому что не могу иначе. Вот, например, про вас я уже знаю, что вы пьёте кофе без сахара, но с молоком. Что у вас на левом запястье — старые часы с мужским ремешком, наверное отцовские, и вы их носите, не снимая, даже когда они отстают. Что вы сегодня утром перечитали папку с документами дважды, хотя помните её наизусть. И что сейчас вы решаете, послать меня подальше или всё-таки пойти посмотреть на то, что я хочу вам показать.

Алена открыла рот и закрыла его. Он перечислил всё: часы, кофе, папку. Она машинально посмотрела на запястье, где тускло поблёскивал старый хронометр отца, — она действительно никогда его не снимала, и ремешок был протёрт в том месте, где его касался её пульс.

— Вы… — начала она.

— Наблюдательный, — закончил он за неё. — Это всё, чем я могу оправдать свою невоспитанность. Признаю. Но если вы согласитесь пойти со мной, я больше не буду пугать вас дедукцией. Обещаю. Ну, почти обещаю.

Он вытащил из кармана маленькую белую ракушку. Идеальной формы, гладкую, как слоновая кость, внутри которой, казалось, сиял какой-то перламутровый свет. Он протянул её ей на раскрытой ладони — и в этом жесте была та простая, уверенная открытость, от которой у неё защипало в горле, потому что ей никто давно ничего не протягивал вот так, ладонью вверх, без условий.

— Это не подарок, — сказал он, видя её колебания. — Это пропуск. Я знаю одно место. Оно не отмечено ни на одной туристической карте. Там океан говорит. Там можно услышать то, что никогда не услышишь с помощью своих приборов. — Он наклонил голову, и в его глазах заплясали озорные искры. — Пойдём. Я покажу вам настоящие Гавайи, а не туристический глянец.

В его словах был вызов. Он проверял её. Оценивал: готова ли эта северная учёная шагнуть в неизведанное — и, что важнее, готова ли она шагнуть не туда, куда следовало. И, к собственному удивлению, Алена почувствовала, как в груди разливается странное, забытое возбуждение, от которого начинали гудеть кончики пальцев и в животе становилось тепло и пусто одновременно.

Она всегда жила по плану. По расписанию. По правилам. Понравилось ей это или нет — это была её броня. Она надела её в пятнадцать лет, когда исчез отец, и не снимала с тех пор, потому что если следовать правилам — ничего плохого не случится, а если держать всё под контролем — мир не посмеет выбить тебе почву из-под ног. Броня работала. Годы шли. Она защитила диссертацию, получила лабораторию, имя в научных кругах, репутацию женщины, с которой удобно работать и неудобно спорить. И одиночество, аккуратно уложенное в ту же броню, как в футляр кладут то, чем давно не пользуются, но не выбрасывают.

А здесь, на этом острове, под этим солнцем, ей предлагали сломать все правила — и предлагали так легко, что это было почти оскорбительно.

«Не ходи. Это опасно. Ты его не знаешь».

Но внутри неё, где-то под бронёй, подо льдом, под всеми слоями защиты, что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Что-то живое. И это что-то сказало: «Иди».

— Хорошо, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Только я предупреждаю: если это окажется очередной туристической ловушкой, я напишу о вас разгромную статью в научном журнале. И «Сан-Франциско Кроникл» будет упоминаться там как источник лженаучной информации.

Джеймс расхохотался. Его смех эхом отразился от стен кондоминиума и смешался с шумом прибоя — так, что на секунду стало непонятно, где что. Он смеялся не обидно, а с каким-то искренним восторгом, как будто она подарила ему лучший анекдот года, — и от этого смеха у неё внутри что-то расслабилось, как расслабляются мышцы, о которых ты не знала, что они всё это время были напряжены.

— А вы, я смотрю, с характером. — Он качнул головой, и в глазах его было одобрение — искреннее, тёплое, с примесью чего-то, от чего у неё снова стало жарко в щеках. — Это хорошо. Мне нравятся женщины с характером. С ними всегда интересно. И кстати, мисс Снигерева, — он сделал шаг ближе, и от него пахло морем, кофе и тёплым деревом, и этот запах у неё врезался в память так, что потом, через месяцы, она будет узнавать его с первого вдоха, — если вы решите писать разгромную статью, я буду вашим самым преданным читателем. Обещаю.

Он повернулся, придерживая дверь, и вышел на лестницу. Алена постояла мгновение, собираясь с духом, потом поставила чашку на перила балкона и последовала за ним. Ракушка осталась у неё в ладони — она успела сжать её, даже не заметив, как, и теперь ощущала между пальцами её гладкую прохладу, которая таяла от тепла её кожи.

Они вышли из кондоминиума на тенистую аллею, пробираясь между пышными кустами гибискуса, которые, казалось, были высажены здесь без всякой системы — просто потому, что им нравилось расти, и никто не посмел им возразить. Воздух был тягучим, влажным, пропитанным запахом цветов и вулканической пыли. Солнце безжалостно припекало, и Алена пожалела, что не взяла с собой кепку. Она сняла лёгкую блузку, оставшись в майке, и повесила её на плечо, — и поймала себя на том, что сделала это с тем самым чувством, с каким в раздевалке спортзала её ровесницы снимают свитер «просто потому, что жарко», хотя были причины и получше.

Джеймс шёл чуть впереди, уверенно прокладывая путь. Он ловко лавировал между корявыми стволами бананов и огромными, как зонтики, листьями таро. Иногда он оглядывался на неё — проверяя, не отстала ли, — и каждый раз в его глазах плясали те же озорные искры. Он молчал, и Алена не нарушала молчание. Ей было хорошо идти вот так: слушать шорох листьев, чувствовать тёплый воздух кожей, видеть, как свет пятнами ложится на землю сквозь листву, — и не думать ни о чём, что требует ответа к сроку.